Ты не можешь контролировать всё, Том!

— Эсме! Ты нужна мне!

Голос выдернул меня из липкого кошмара. Я распахнула глаза, сердце колотилось. Над собой я увидела Тома. Его лицо было бледным, глаза — дикими. Он тряс меня за плечи.

— Что? Что?.. — прошептала я, пытаясь отдышаться.

— Ты жива! — он резко, почти грубо, притянул меня к себе, обнял. Его объятия были крепкими. За спиной назойливо пищал отключенный от датчиков кардиомонитор. — Аппараты заверещали. Я подумал... — его голос сорвался, стал тише. — Тебе снился кошмар?

Смотреть на него было странно. Видеть это красивое, отточенное лицо, искаженное настоящим, неподдельным страхом. Он улыбался, но это была кривая, нервная улыбка.

— Да... Кажется, это был кошмар.

— Ты кричала.

— А ты подслушивал? — огрызнулась я, пытаясь отстраниться. Слабость делала меня злой.

— Вообще-то, я сижу здесь с момента твоего прибытия, — он отпустил меня, откинулся на стул. Его взгляд стал привычно тяжелым и изучающим. — Эсме... Твое состояние стабильное. Так что мы покидаем эту больницу.

— Зачем? — я прошипела, чувствуя, как по спине бежит холодок. — В твой сумасшедший мир? Стать еще одним винтиком в твоей игре? Как Тая?

Он вздрогнул, его скулы напряглись.

— Не произноси ее имя.

— Почему? Боишься вспомнить, что кто-то пострадал из-за тебя? Что я здесь, а ее нет?

— Она знала, на что шла! — его голос сорвался на низкий, опасный рык. — Она была сильной. Сильнее, чем ты думаешь. Она боролась до конца.

— А я что? Я не боролась? — я резко сбросила одеяло и тыкнула пальцем в повязку на животе. Больно дернуло, но я проигнорировала. — Я выжила! Я прикончила этого ублюдка! И что теперь? Я получила почетное место в твоем личном зверинце?

— Ты думаешь, я этого хотел?Чтобы тебя похитили? Чтобы над тобой... — он сжал кулаки. — Чтобы ты стреляла?

— А какой ты хочешь меня видеть? — я поднялась с кровати. Голова закружилась, но я сделала шаг к нему. — Послушной? Благодарной, что ты меня спас? Прости, но я не чувствую благодарности. Я чувствую только гнев. На него. На тебя. На себя.

Он повернулся. Его лицо было в сантиметрах от моего. Глаза пылали.

Он отключил от меня аппарат, и мир сузился до нас двоих. Я резко встала, прилив адреналина заглушая слабость. Его руки легли мне на поясницу, придерживая, не давая упасть.

— Ты не можешь контролировать все, Том! Ты не можешь контролировать то, что у меня в голове!

— Могу! — он со всей силы врезал кулаком в стену рядом с моей головой. Раздался глухой удар, гипсокартон хрустнул. — Я вложу тебе в голову себя! Свою волю! Свою ярость! Она сожрет твой страх!

Мы стояли лицом к лицу, дыша друг на друга. Воздух трещал от напряжения.

— Отвали, — выдохнула я.

— Ты не умеешь думать за себя, Эсме! — прошипел он. — Ты вообще в курсе, что мы потеряли ребенка?!

Мир накренился. Я отшатнусь.

— Что ты несешь?

— Врачи сказали, что у тебя был ранний срок. — Его голос сорвался. Он задрал мою больничную майку, и его ладонь, горячая и тяжелая, легла прямо на перевязочный материал на моем животе. Шов под бинтом болезненно отозвался. — Если бы я только знал... ты бы никогда не пошла на тот бал. Если бы я мог...

Его голос сломался. Он резко притянул меня, впился губами в мое плечо, почти кусая, а его руки сжимали мою талию так, что кости хрустели. Я, парализованная шоком, машинально обхватила его за шею, пальцы впились в его волосы.

Он отстранился, его взгляд, темный и бездонный, приковался к моим губам. И затем он набросился. Его поцелуй не был нежным. Это было нападение. Завоевание. Его губы грубо прижались к моим, заставляя их открыться. Я ответила с той же яростью, впиваясь зубами в его нижнюю губу, чувствуя солоноватый вкус крови. Он рычал, его руки скользнули вниз, схватили меня под бедра и с силой повалили на узкую кушетку, стоявшую у стены.

Спинка кушетки больно впилась мне в спину. Он не дал мне опомниться, своим телом прижимая меня к прохладной коже, его вес был и тяжестью, и якорем. Его рост оторвался от моих губ и принялся исследовать мое тело с жадностью голодного зверя. Он прикусил ключицу, заставив меня вскрикнуть, а его ладонь грубо сжала мою грудь через тонкую ткань майки. Боль и странное, извращенное наслаждение смешались в один клубок.

— Том... — попыталась я протестовать, но это прозвучало как стон.

— Молчи, — прошипел он, его губы скользнули вниз, обжигая кожу живота. Он не снимал повязку, но его пальцы впились в кожу вокруг нее, властно, почти болезненно, обозначая свою территорию, свою власть над моим израненным телом. Его дыхание было горячим на моей коже. Одна его рука держала мое запястье, прижимая его к кушетке, а другая продолжала свой путь, срывая с меня остатки стыда и сопротивления. Это было не лаской. Это был осмотр. Маркировка. Его способ вернуть то, что, как он считал, принадлежало ему. И в моем ошеломленном, опустошенном состоянии эта грубая демонстрация силы почему-то не вызывала отвращения. Она была честной. Такой же безумной и неприкрытой, как и все, что было между нами.

Он резко поднял голову, его глаза были черными от страсти и невысказанной боли. Мы тяжело дышали, глядя друг на друга.

Он снова поцеловал меня, на этот раз медленнее, глубже, но с той же неотвратимой силой. Его язык был навязчивым, требовательным, выжимающим из меня ответ. И я отвечала. Мои ноги обвились вокруг его бедер, притягивая его ближе, стирая последние остатки дистанции. В этом не было места нежности, только катарсис.

Внезапно он оторвался, его взгляд резко перевелся на часы.— Пора, — его голос был хриплым, но в нем вновь появилась привычная командная сталь.

Он поднялся, одним плавным движением стащил меня с кушетки. Мои ноги подкосились, но он поймал меня, его рука снова легла на поясницу, уверенно и властно. Он взял мою руку в свою и повел к двери, не оглядываясь.

Я, все еще дрожа, позволила ему вести себя. Мы вышли из палаты и быстрым шагом пошли по длинному, безликому коридору. Он не смотрел по сторонам, его цель была очевидна. Мы миновали несколько кабинетов с закрытыми дверями, свернули за угол и уперлись в неприметную металлическую дверь с знаком «Запасной выход».

Он толкнул ее, и мы вышли на холодный влажный воздух. Задний двор больницы. У обочины ждал черный, без опознавательных знаков, внедорожник.

Он открыл переднюю пассажирскую дверь.

— Садись.

Я забралась на прохладную кожаную поверхность пассажирского сиденья. Слабый озноб пробежал по коже, и не только от холода. Дверь с глухим стуком захлопнулась. Через лобовое стекло я видела, как он, не оборачиваясь, обошел капот машины — стремительная, собранная тень в темной одежде, сливающаяся с предрассветной мглой.

Дверь со стороны водителя открылась, он сел за руль. Он щелкнул переключателем, и из дефлекторов повеяло сухим теплом. Сначала прохладным, потом все более горячим. Он отрегулировал температуру, его пальцы, длинные и с выступающими костяшками, делали это автоматически, а сам он смотрел прямо перед собой, как будто я была лишь частью протокола, который нужно выполнить.

Затем его правая рука, лежавшая на рычаге КПП, переместилась.Он накрыл мою руку. Его ладонь была шершавой, кожа — грубой на ощупь, испещренной старыми шрамами и мозолями, свидетельством другого, жестокого мира. Но в этот миг она была невероятно теплой, почти горячей. Тепло от нее медленно растекалось по моей озябшей коже, проникая глубже, в кости, в которых все еще сидела дрожь от больничного холода и недавней ярости.

Я сидела неподвижно, не в силах пошевелить пальцами, не в силах отнять руку. Его прикосновение было одновременно и пощечиной, и утешением. Оно напоминало о его силе, о его праве, но в нем также была какая-то первобытная заверенность: я здесь. Ты не одна.

Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к пустынной дороге, уходящей в серое утро. Напряженная линия челюсти, прямой нос, темные глаза, в которых читалась невероятная концентрация. Казалось, он видел не просто асфальт, а все возможные угрозы, все тени, что могли таиться впереди.

— Я больше не подвергну тебя опасности, — произнес он.

Его голос был тихим, но не мягким. В нем не было ни страсти, как в той безумной схватке в палате, ни гнева, как во время нашего спора. Это была ровная, холодная сталь.. В них слышалось не просто обещание, а приказ, отданный самому себе. Закон. Который он не позволит нарушить никому, включая себя.

— Никогда.

Я не ответила. Что я могла сказать? Поверить? Не верить? Мои мысли были хаосом, а его слова — единственной твердой точкой в этом хаосе, какой бы тяжелой она ни была. Я просто сидела и смотрела на него. На его руку, накрывающую мою. На его профиль, освещенный призрачным светом начинающегося дня. Я чувствовала тяжесть его ладони — не как цепь, а как щит.

Машина тронулась с места, плавно и почти бесшумно. Мы выезжали из-за больницы, оставляя позади кошмар, который, казалось, должен был закончиться. Но я знала. Война не закончилась. Она только начиналась. Она переместилась с улиц и подвалов внутрь нас. В его одержимость. В мой страх. В нашу общую, невысказанную боль. И глядя на его сжатые челюсти и чувствуя железную хватку его пальцев, я понимала — отступать было некуда. Линия фронта проходила теперь между нами, и граница эта была тонкой.