Глава 46. Приговор

Во дворце в тот день не было крика.Не было шума, не было громких приказов, не было суеты, которой обычно сопровождались дворцовые расправы.И оттого становилось только страшнее.Все было слишком тихо.Так тихо, будто сам дворец знал: этой ночью решается не судьба одной наложницы и не гнев одной женщины.

Этой ночью умирала целая история.Хатидже Султан не желала скандала.Не желала суда.Не желала ни оправданий, ни слез, ни мольбы, ни чьих-либо советов.Она уже пережила то, после чего советы теряют смысл.

После смерти Османа в ней будто оборвалась последняя нить, связывавшая ее с прежней собой. Та Хатидже, которая когда-то ждала, надеялась, верила, любила — исчезла. Осталась только дочь династии. Сестра султана. Женщина, в которой траур сросся с яростью так крепко, что их уже невозможно было разделить.

И потому она решила все быстро.Тихо. Холодно. Без милости.По ее приказу Нигяр-калфу должны были до заката утопить в водах Босфора.По ее приказу Ибрагима — того, кого она когда-то называла своим спасением, своим счастьем, своей судьбой — должны были задушить шелковым шнуром, как душили тех, чья кровь или положение не позволяли пролить ее открыто.

Но этого ей было мало.Хатидже хотела, чтобы перед смертью они увидели друг друга.Чтобы каждый из них понял:они погибают не по отдельности.Они погибают вместе.За измену. За предательство. За разрушенный дом. За Османа.За все то, что уже нельзя вернуть.

Сумерки спускались на дворец медленно.Небо над Босфором темнело, переливаясь тяжелыми свинцовыми оттенками. Вода внизу казалась почти черной. Лишь редкие отблески угасающего света скользили по волнам, словно холодные лезвия.У берега, скрытого от посторонних глаз высокой каменной стеной и боковыми садами, уже ждали несколько янычар и двое немых палачей.Все было приготовлено заранее.Лодка покачивалась у причала.Рядом лежал грубый мешок из плотной ткани.На низком каменном парапете — свернутый шелковый шнур.Ни один из стражников не поднимал глаз.Даже они чувствовали: это не просто казнь.Это месть. Это приговор, вынесенный сердцем, которое больше не умеет биться иначе, кроме как в боли.

Ибрагима схватили внезапно.Он еще находился в своих покоях, метался, требовал привести к нему Хатидже, кричал, что это безумие, что никто не смеет тронуть Нигяр без его приказа.

Но двери распахнулись.Вошли янычары.Слишком много. Слишком молча.И тогда он понял, что дело зашло дальше, чем обычная дворцовая ссора.— По какому праву? — рявкнул он, отталкивая одного из них. — Кто осмелился?!Старший янычар опустил голову.— Приказ Хатидже Султан.

На мгновение Ибрагим застыл.Будто кто-то ударил его в грудь так сильно, что из легких выбило весь воздух.А потом он резко дернулся вперед.— Где Нигяр?Никто не ответил.— ГДЕ НИГЯР?!

Его схватили за руки.Он вырывался. Бился. Пытался ударить плечом одного, локтем другого.Голос его гремел в коридорах так, что служанки в дальних арках падали на колени от ужаса.— Отпустите меня, собаки! — кричал он. — Я прикажу содрать с вас кожу! Но его уже тащили.Не вверх. Не к залам. Не к покоям.Вниз.Туда, где влажный воздух пах соленой водой и камнем. Туда, где обычно по ночам слышался только плеск волн.

Когда они вышли к скрытому проходу, ведущему к берегу, Ибрагим резко замолчал.Перед ним открылся темнеющий Босфор.И у самого берега он увидел то, от чего в нем оборвалось все.Нигяр.Ее вели двое евнухов и янычар.Она плакала так, что едва держалась на ногах. Волосы выбились из-под покрывала. Лицо было бледным, почти серым. Руки связаны впереди. Она спотыкалась, едва не падая, и все время пыталась оглянуться назад — словно до последнего надеялась, что кто-то остановит это.Что кто-то скажет, что это ошибка.Что сейчас выйдет Хатидже и отменит приказ.Но приказ не отменяли.

Ибрагим дернулся так сильно, что двое янычар едва удержали его.— Нигяр!Она подняла голову.Их взгляды встретились.И Нигяр закричала.— Ибрагим!В ее голосе не было уже ничего, кроме животного ужаса.— Ибрагим, спаси меня! Ради Аллаха, спаси!Он рванулся вперед, так что один из янычар упал на колено.— Отпустите меня! — хрипел он. — Отпустите, твари! Нигяр!

И тут Нигяр, задыхаясь от слез, выкрикнула то, что разрезало воздух хуже ножа:— Наш ребенок! Ибрагим.. наш ребенок..Мир будто замер.Даже стража на миг оцепенела.Ибрагим застыл.Лицо его изменилось так резко, что в нем не осталось ничего прежнего — ни гордости, ни гнева, ни высокомерия.Только ужас.— Что?..Нигяр, рыдая, согнулась пополам.— Я.. я хотела сказать.. не успела. Ибрагим..я ношу твоего ребенка..В этот миг ему показалось, что его сердце разорвали голыми руками.Еще один. Еще один ребенок.Еще одна жизнь, о которой он даже не знал.И теперь ее тоже собирались отнять.

Он поднял голову.И тогда увидел Хатидже.Она стояла на узком дворцовом балконе, выходившем к воде.Черное платье развевалось на ветру. Лицо ее в сумерках казалось почти мраморным. За ее спиной горели факелы, и их свет делал ее похожей не на женщину, а на темную статую возмездия.Она смотрела вниз.На них обоих.На мужчину, которого когда-то любила.На женщину, которую решила стереть.

Ибрагим рванулся к ней всем телом.— ХАТИДЖЕ!Голос его эхом ударился о камень.— Ты безумна! Слышишь?! Она беременна!Хатидже не дрогнула.Ни один мускул на ее лице не изменился.— Поздно, — сказала она тихо.Снизу ее голос почти растворился в ветре.Но он услышал.Ибрагим захрипел от ярости.— Ты стерва! Ты чудовище! — закричал он. — Тебя уже ненавидит весь этот дворец! Ты мертва внутри, Хатидже! Ты слышишь меня?!Несколько служанок, стоявших в тени, в ужасе зажали рты руками.Но Хатидже лишь слабо улыбнулась.Та улыбка была страшнее крика.— Удачи, Ибрагим, — произнесла она — Ты сам выбрал свою жизнь.И медленно подняла руку.Один короткий знак.Приговор начал исполняться.

Нигяр закричала, когда к ней подошли.— Нет! Нет! Умоляю! Ради ребенка! Ради Аллаха, не надо! Не надо!Ее поставили на колени у самого края.Ветер рвал ее покрывало.Вода внизу шумела глухо и тяжело, как будто уже ждала.Один из палачей поднял мешок.Нигяр в панике поползла назад, насколько позволяли связанные руки.— Ибрагим! — кричала она, глядя только на него. — Ибрагим, не дай им! Не дай!Он рычал, вырываясь из рук янычар.— Отпустите меня! Я убью вас всех! Нигяр!Но в этот же миг к нему подошли двое немых палачей.Один развернул шелковый шнур.Ибрагим увидел его — и понял все окончательно.Смерть стояла уже рядом.Сначала Нигяр. Потом он.Их действительно решили убить вместе.

— Хатидже! — хрипло закричал он, уже почти сорвав голос. — За Османа ты мстишь не мне — себе! Ты убиваешь себя!На балконе Хатидже крепче сжала пальцы на каменном бортике.Но лицо ее осталось неподвижным.Внизу палачи натянули шнур.Ибрагим резко вдохнул, когда шелк коснулся его шеи.Нигяр увидела это.И ее крик стал почти нечеловеческим.— НЕЕЕЕТ!Ей накинули мешок на голову.Мир для нее исчез в одну секунду.Ткань прилипла к мокрым от слез щекам. Воздуха стало меньше. Внутри мешка пахло сыростью, пылью и смертью.— Ребенок.. — всхлипывала она, уже почти не слыша собственного голоса. — Аллах.. мой ребенок.. Двое янычар подняли ее.Она билась, насколько могла.И бросили в лодку.Лодка качнулась. Весла ударили по воде.Все происходило слишком быстро.Слишком тихо.Слишком окончательно.

Ибрагим задыхался.Палачи тянули шнур медленно, без суеты, привычно, точно зная, как долго человек может еще бороться.Он пытался вдохнуть.Пытался вырваться.Пытался смотреть туда, где была лодка.Где под мешком, в темноте, плакала и молилась Нигяр.Где умирал его нерожденный ребенок.Его лицо налилось кровью. Вены на висках вздулись. Колени дрогнули.Но он все еще стоял.Все еще боролся.Все еще смотрел в сторону воды.Он даже не думал об Османе. Не думал о Девлет. Не думал о дворце.В этот миг для него существовало только одно:он не успел.Не успел спасти. Не успел узнать. Не успел удержать еще одну жизнь, которая принадлежала ему.

Лодка остановилась в нескольких саженях от берега.Один из людей поднял тяжелый камень.Привязал.Нигяр под мешком билась все слабее.Потом — резкое движение.И мешок ушел в воду. С плеском. С коротким всплеском. С несколькими кругами на поверхности.И тишина.Черная, холодная, страшная.Ибрагим увидел это.И в его глазах что-то умерло раньше тела.Он издал глухой, страшный звук — не крик, не стон, а будто рвущийся изнутри хрип души.Палачи затянули шнур сильнее. Его тело дернулось. Пальцы скрючились. Колени подломились.Ибрагима удержали, не давая упасть сразу.Еще одно движение. Еще одно.Воздуха больше не было.Только боль.Только темнота.Только вода, в которой только что исчезла Нигяр.

Через несколько мгновений он обмяк.Шнур ослабили лишь тогда, когда голова его безвольно склонилась набок.В тот же миг последние круги на поверхности Босфора окончательно растворились.Они умерли почти одновременно.Оба — от нехватки воздуха.Оба — в одной и той же тишине.Оба — по приказу женщины, которую один когда-то любил, а другая когда-то называла госпожой.

На балконе Хатидже стояла неподвижно.Ветер бил ей в лицо.Где-то далеко за дворцовыми стенами продолжал жить город.Кричали чайки.Шумела вода.Горели огни в домах.Кто-то молился.Кто-то смеялся.А здесь, внизу, только что закончилась целая жизнь.Нет. Сразу три.

Она смотрела на темную воду, где уже ничего не было видно.Ни мешка.Ни лодки.Ни Нигяр.Ни того будущего, о котором та не успела никому рассказать.Потом ее взгляд опустился на тело Ибрагима.На мужчину, ради которого она когда-то была готова сжечь весь мир.И теперь сама этот мир сожгла.На ее губах появилась улыбка.Но это была не улыбка счастья.Это была улыбка человека, который добился мести — и понял, что внутри по-прежнему пусто.Очень тихо, почти шепотом, чтобы услышала только ночь, Хатидже произнесла:— Это тебе за Османа, Ибрагим.Она еще долго стояла там, пока янычары уносили тело.Пока вода снова стала просто водой.Пока дворец делал вид, что ничего не случилось.И только потом, когда на берегу не осталось никого, Хатидже вдруг почувствовала, как пальцы на каменном бортике дрожат.Сначала едва заметно.Потом сильнее.Она опустила голову.И впервые за весь этот день по ее щеке скатилась одна-единственная слеза.Не по Нигяр. Не по Ибрагиму. Не по себе.А по тому, что вместе с ними умерло и все, что когда-то делало ее живой.