Глава 44. Новые союзы

Дворец погрузился в гнетущую тишину, как будто сам камень почувствовал скорбь, обвил мраморные колонны и холодные полы своим молчанием. В привычно шумных залах царила пустота; лишь редкие шаги слуг и тихий шелест шёлковых тканей нарушали тяжёлую атмосферу. За окнами светило солнце, но лучи казались серыми, едва проникая через тяжёлые бархатные портьеры.

В одной из комнат Хатидже Султан стояла у окна, сжимая руки в кулаках, её взгляд был холоден, полон ненависти и горечи. Её муж, Ибрагим, повелитель, стал недоступен не только политически, но и эмоционально. Каждое слово, которое она пыталась сказать, разбивалось о его безразличие.

— Ты не слышишь меня — шептала она сквозь зубы, глядя на дверь, за которой скрывался муж. — Ты не сможешь ответить, но всё равно я буду тебя ненавидеть.— Госпожа, если вы думаете, что я стану перед вами извиняться — голос Ибрагима донёсся тихо из-за двери. — Увы, этого не будет.— Как ты смеешь такое говорить, Ибрагим? — крикнула она, дрожа от злости. — Тебе не стыдно? Ты про своего сына говоришь! Или для тебя Осман и Девлет ничто?!Ибрагим не поднимал головы. Его взгляд был холоден, как стена дворца, и слова Хатидже, полные боли, отскочили от него, не оставив ни следа.— Еще раз.. — начал он.— Еще раз у тебя повернется язык такое сказать — перебила его Хатидже, сжав кулаки так, что ногти врезались в ладони. — И я тебя казню!— Вы всегда считали себя выше меня. — тихо произнёс он. — Считайте так и дальше.Ибрагим покинул покои, оставив после себя пустоту, боль и шипение обиды.

Его путь лежал к отдельной комнате, где ждала Нигяр. Там, скрытые от всего дворца, они нашли утешение друг в друге. Их взгляды встретились, руки переплелись, и напряжение, накопившееся за дни интриг и скорби, вырвалось наружу. Ибрагим предался страсти с Нигяр, словно весь дворец с его трагедиями и горем перестал существовать. Их поцелуи, прикосновения и шепоты были тайной от всего мира — миром, где правили только желания.— Хатидже она опять смеет так говорить! — сказал Ибрагим.— Стерва.. — ответила Нигяр, сжимая его руку. — Всегда ненавидела её.— Но ты столько ей служила..— Служила, чтобы выжить и удержаться в гареме — тихо сказала Нигяр, — а она всегда вела себя странно. Даже Хюррем Султан так жестоко не поступала, как Хатидже.

И снова их губы встретились, и для минуты весь дворец исчез.

Пока Ибрагим находил утешение, Хатидже оставалась одна, сжимая подол платья, слёзы катились по щекам. Сердце её сжималось, когда принесли весточку о маленьком Шехзаде Османе: его кожа была бледна, дыхание прерывисто, а болезнь оказалась сильнее всех усилий врачей— Нет,  нет, нет.. — дрожащим голосом шептала Хатидже, прижимая сына к себе. — Аллах, не забирай его! Не сейчас..

Несколько часов длилась эта борьба, пока Шехзаде Осман тихо не закрыл глаза навсегда. Хатидже ощутила, как рушится весь мир: её сын умер, а повелитель продолжал предаваться удовольствиям, не ведая боли, которую оставил. Дворец словно замер в трауре.— Аллах, почему? — шептала она, слыша каждый дыхательный вздох сына в своей памяти. — Почему забрал его у меня..

Ибрагим вошёл, но его взгляд был пуст и холоден.— Хатидже.. — начал он, но слова застряли в горле.— Нет! Не начинай! — крикнула она. — Ты не чувствовал ни секунды, когда мой сын умирал! Ты оставил его одиноким!Ибрагим молчал. Он не мог ответить, и это молчание жгло Хатидже сильнее любого меча.— Ты.. бессердечный! — продолжала она, слёзы струились по щекам. — Мой сын умер, а тебе всё равно! — она дышала тяжело — Так вот! — крикнула Хатидже, сжимая кулаки. — Если ты не можешь быть человеком.. — она отступила на шаг. — Иди! Уходи! Я не хочу тебя видеть!Ибрагим покинул комнату и направился к Нигяр, где снова погрузился в тайное утешение и страсть.

Хатидже объявила сорок дней траура: дворец погрузился в молчание, слуги носили чёрное, наложницы и калфы тихо плакали вместе с ней. Дворцовые коридоры, обычно наполненные смехом и разговорами, теперь были пустыми, как будто весь мир преклонился перед скорбью.

В это время Хюррем подошла к Михримах, используя траур как время размышлений и давления. Она начала обсуждать брак с Рустемом:— Михримах, — сказала Хюррем, осторожно расставляя слова, — сейчас важно подумать о твоей безопасности и будущем твоих братьев. Свадьба с Рустемом обеспечит власть и защиту.— Я не хочу.. — тихо промолвила Михримах, её голос дрожал.— Слушай, — холодно улыбнулась Хюррем, — отказ — это слабость, согласие — сила. Подумай, что будет с твоими братьями, если ты откажешься.— Я лишь игрушка — прошептала Михримах. — Почему я должна выходить замуж за Рустема?— Михримах! — строго сказала Хюррем. — После траура будет свадьба. Это не обсуждается.

Сорок дней медленно текли. Дворец жил трауром, но жизнь продолжала идти своим чередом. Слуги тихо носили чёрные одежды, коридоры были пусты, а тени свечей танцевали на стенах.И вот, после сорока дней, настал день свадьбы.

Михримах стояла в роскошном платье из тончайшего шёлка, расшитого золотом, с жемчугом в волосах, собранных в сложную прическу. Но её глаза отражали тоску и холод, сердце сопротивлялось, а внешне она оставалась спокойной.

Залы дворца сияли богатством: мраморные колонны блестели, гирлянды цветов переливались, аромат благовоний заполнял воздух, музыка струнных инструментов наполняла пространство. Все дворцовые наложницы, калфы и придворные собрались, наблюдая за торжеством.

Рустем Паша подошёл к Михримах с улыбкой, полной гордости и уверенности в собственной власти:— Моя невеста, — произнёс он тихо, — сегодня начинается наше совместное будущее.Михримах встретила его взгляд холодно, не испытывая радости и любви. Её руки были сжаты в кулаки под платьем.

Хатидже наблюдала со стороны, сдерживая слёзы, сердце разрывалось между скорбью за Османа и негодованием за дочь.— Какая же Хюррем жестокая, — тихо прошептала она служанке Гульфем.— Почему, госпожа? — удивилась та.— Выдавать дочь за того, кого она не любит это так жестоко.

Церемония началась: священник произносил слова, гости внимали каждому звуку. Михримах ощущала давление матери, стратегию Хюррем и холод Рустема. Когда пришёл момент обмена колец, Рустем осторожно надел на палец Михримах золотой перстень, украшенный драгоценными камнями. Михримах сжала кулаки, чувствуя, что свобода теперь ограничена, каждый шаг будет наблюдаться.

После церемонии начался праздничный приём. Сервировали изысканные кушанья, сладости, напитки. Музыканты играли мелодии, по которым некоторые гости начали танцевать, но Михримах оставалась статуей, сдерживая внутреннюю бурю.

Ибрагим присутствовал, но лишь издалека, наблюдая за всем с холодным спокойствием, словно не касался её выбора.— Пусть этот союз будет крепким, — произнёс он, поднимая бокал. — Пусть мир и сила будут с вами.

Михримах поднесла бокал, не встречая взгляд Рустема, её сердце было полным горечи, а разум — холодного расчёта. Она знала, что для Хюррем это победа стратегии, а для неё — обуза долга.

Вечером, когда гости разошлись, Рустем подошёл к Михримах, пытаясь коснуться её руки. Она отстранилась:— Михримах, со временем вы поймёте преимущества этого союза, — сказал он мягко, но твёрдо.Михримах кивнула, скрывая внутреннее сопротивление. Дворец погрузился в ночную тишину, только свет свечей отражался в мраморных колоннах. Сердца некоторых — в том числе Михримах и Хатидже — оставались полными горечи, тоски и тревоги о будущем. будущем.