Ну поговори со мной

— Настя, блять, ты серьёзно щас?

Я разворачиваюсь на каблуке — и понимаю, что всё-таки не успела уйти до клише.За спиной стоит Дима.Чёрный худи, капюшон сполз на плечи, волосы в беспорядке, сигарета в пальцах, взгляд — как будто я обязана ему, сука, что-то.

Мы стоим в каком-то закоулке за павильоном.На фоне — гудит свет, кто-то орёт "где ассистент с водой?", визажисты, продюсеры, пиздец.

А я тут.В чёрных очках, с похмельем, которое вросло в кости.С лицом, натянутым в маску «всё нормально».И чуваком, который решил выебнуться в трибунку "давай поговорим".

— А ты что, ожидал, что я буду сидеть на диване с глазами щенка и ждать, когда ты объяснишь, что это вчера было?

Он бросает бычок в урну.Не попадает.Прекрасно.

— Да, я ожидал, что ты хотя бы скажешь, что с тобой, — медленно, будто каждое слово по лезвию. — Потому что то, как ты вылетела утром, как будто мы тебе челюсть выбили, — это...

— Не "как будто". — Я перебиваю. Голос — спокойный. Даже слишком. — Это было хуже.

Он моргает.Молчит.Я улыбаюсь.

— Что, вдруг неудобно стало? Вчера было весело, да? Дичь, тусовка, пьяные шутки, три тела в одной комнате. Ну а хули, живём один раз, правильно?

— Блять, Настя, остановись.

— Чего? Правда резанула? Или воспоминания начали просачиваться?

Он приближается.Я не отступаю.Пусть чувствует.

— Я не знал, что ты... — он запинается. — Я думал, ты...

— Что я сама этого хотела?— ...— Да. Именно так ты думал. Ты, сука, всегда думаешь, что если баба не орёт "нет", то она уже сняла трусы и ждёт, когда ты войдёшь в неё под свой грустный бит.

Он вжимается в стену.Не от страха.От слов.От вины, которую пытается нести, но у него не получается.

— Я не... я бы не стал... если бы... — он захлёбывается в себе.

Я медленно снимаю очки.Показываю глаза. Красные. Без сна. Без надежды.Без тебя, Димочка.

— Я не уверена, что вы меня изнасиловали. Но я точно знаю, что я этого не хотела.— ...— Я просто перестала сопротивляться, потому что сил не осталось. Потому что мне вечно нужно быть ахуенной, не сломаться, не устроить сцену. Потому что проще — потерять контроль, чем быть "той самой истеричкой".

Молчание.Он опускает глаза.Первый раз за всё это время.Больше не Дима, не Кай, не бог с битами и глазами, в которых я когда-то видела спасение.А просто чувак, который проебал всё.

— Я не могу это вернуть, — говорит он тихо. — Но я не знал, правда. Я думал, мы просто... ты и я, ну, это...

— Это была катастрофа, Дима. И ты не её эпицентр. Ты просто в ней участвовал. Не герой. Не жертва. Один из.

Внутри меня всё крошится.Но я стою, чётко, твёрдо, как будто спина выросла заново.

— Я не стану тебя уничтожать. Не буду орать. Не буду выносить в сторис. Мне похуй.

Он кивает.Смотрит на меня.

И тут он делает то, чего я не ожидала.

— Можно я тебя обниму?

Я смеюсь.Громко.С надрывом.С истерикой.С болью, которую он никогда не поймёт.

— Нет, Димочка. Твои объятия — это последнее, что мне сейчас нужно. Оставь их для тех, кто не разучился тебе верить.

Я поворачиваюсь и ухожу.Не бегу.Не срываюсь.

Просто иду.Мимо гримёрок.Мимо людей.Мимо всей этой псевдожизни.

**

Съёмка.Я стою в кадре. Свет бьёт в глаза.На мне платье, будто я персонаж из чужого сна.Говорят: "чуть левее".Я двигаюсь.Механически.

Внутри — всё ещё эхо.

— "Можно я тебя обниму?"Да иди ты, блядь.•   

После съёмки — гримёрка. Я одна.Смотрю в зеркало.И вдруг разрываюсь.Не от боли.От выхода.

Как будто наконец-то я дала себе право злиться.

Не любить. Не быть мягкой. Не быть "понимающей".

Я имею право на ярость.И это — начало.