Никто не уходит, пока всё не допито

Он просыпается медленно.Как будто выбирается из воды.Шевелит пальцами, сжимает край подушки. Потом — открывает глаза.Вижу, как фокусируется. Вижу, как взгляд проходит путь от простыней — до меня.

— Ты вернулась?

Я киваю, не отрываясь от потолка.

— Съёмка была?— Была.— Ты пахнешь как бекстейдж.

Он тянется ближе, зарывается носом в мою шею.— И как будто немного тоской.— Это мой второй любимый парфюм, — фыркаю. — Первый — «Стыд и бухло».

Мы ржём. По-настоящему. Без фильтра.Не потому что смешно, а потому что можно.

⸻

Кухня снова в хлам, но уже привычная.Я жарю тосты. Он варит кофе.Сидим на полу, едим с одного блюдца, как бездомные коты, которых судьба закинула в один картонный ящик.

— Ты уедешь? — спрашивает он.— Нет. Пока нет. Я перенесла всё.— Почему?— Потому что... я не хочу снова быть одной среди людей, которые ничего не знают обо мне, кроме цены моих туфель.

Он кивает.— Мне кажется, ты одна даже на сцене.— А ты — в толпе своих демонов.

Мы снова смеёмся. Горько.

⸻

Он включает демку. Непродакшн. Гитара чуть фальшивит.— Ты правда хочешь, чтобы я это слышала?— Я хочу, чтобы ты слышала меня, даже когда я не умею говорить.

Музыка играет.Слова — недодуманы. Но в них есть то, чего мне не хватало во всех других треках до него.И в меня, наконец, приходит спокойствие.

— У тебя есть ещё что-то? — спрашиваю.— Да, — он вытащил пакет из ящика. — Но мы можем притормозить. Или наоборот — всё, нахуй, сжечь.

Я беру у него косяк. Поджигаю.— За нас. За то, что мы не ушли, когда могли.— За то, что остались, даже когда было проще спиздить всё и скрыться.

⸻

Вечер снова затихает.На балконе — дым, смех, случайные разговоры.

— А ты веришь в жизнь после всего? — спрашивает он.— После чего?— После боли. После сцены. После фальши.— Если мы с тобой сейчас существуем — значит, да. Значит, где-то за этой хуйнёй тоже есть правда.

Он кивает.

— Тогда давай останемся. Пока есть хоть один косяк, хоть один звук.— Пока не закончится трек.— Пока мы не начнём жить по-настоящему.