Призрачное Тепло

   ────────────୨ৎ───────────           ▄︻デ══━一 ⛧°.⋆Глава 26⋆.°⛧                    Призрачное тепло                                "Ни-ки"   ────────────୨ৎ───────────

Тишина в комнате была густой, тяжелой, как свинцовое покрывало. Она давила на уши, на виски, сливаясь с глухой, назойливой пульсацией в бедре. Каждый ударяющий в висок импульс крови напоминал: виноват, виноват, виноват. Я лежал на спине, уставившись в потолок, где призрачные тени от проходящих машин за окном медленно ползли и таяли, как неуловимые призраки. Воздух был сперт, пропахший лекарственной горечью антисептика, сладковатым душком старой крови и пылью, что оседает в самых укромных углах нашей базы. Этим воздухом было невозможно дышать. Он был воздухом ошибки, воздухом немощи.

Медленно, с тихим стоном, вырвавшимся помимо воли, я приподнялся на локтях. Рана в ноге взвыла пронзительным, огненным протестом, заставив зрение помутнеть на мгновение. Тупая боль от укола Чонвона отступала, и на ее место приходила ее настоящая, хищная сестра– острая, режущая, живая. Я свирепо стиснул зубы, впиваясь пальцами в край матраса. Не сейчас. Черт возьми, не сейчас.

Мне было необходимо выбраться. Вырваться из этой комнаты, этих четырех стен, что сужались вокруг меня, как стенки гроба. Мне нужен был небо. Холодный, чистый, безразличный воздух крыши. Пространство, чтобы завыть от ярости на самого себя.

С трудом перебросил ноги через край кровати, ощущая, как мышцы на животе и спине напряглись до дрожи, пытаясь взять на себя нагрузку и пощадить бедро. Пол под босыми ступнями был прохладен и шершав. Я сидел, просто сидел, собираясь с духом, с силами, слушая, как кровь гудит в ушах. Комната была пуста. Ее кровать, аккуратно заправленная, казалась нетронутой. Т/и не было. Щемящее чувство вины кольнуло под ребро острее любой иглы. Она ушла. Не могла остаться здесь, в одной комнате с моей неудачей, с моей слабостью. Или, что было еще хуже, затаилась где-то в доме, боясь потревожить меня, стать еще одной обузой. Из-за меня. Всегда из-за меня.

Сдавленно выдохнув, я поднялся. Встал на обе ноги. Мир накренился, поплыл, и я инстинктивно вцепился пальцами в тумбочку, отчего пустой стакан звякнул, едва не упав. Острая, обжигающая молния боли пронзила ногу от бедра до колена, заставив меня сглотнуть сухой комок в горле. Шаг. Сделать всего один чертов шаг. Я его сделал. Потом другой. Каждый шаг– это преодоление, это борьба с собственным телом, которое стало вдруг чужим, непослушным, предательским. Дорога до двери казалась марш-броском через минное поле.

Я уперся лбом в прохладную, гладкую поверхность деревянной двери. Прохлада на мгновение притупила адский жар в теле, внеся в раскаленный хауз мыслей крупицу ясности. Глубокий вдох. Выдох. Еще один. Пахло деревом, старостью и… едва уловимым, сладковатым ароматом ее шампуня. Он остался на моей подушке. Я повернул ручку и выскользнул в коридор.

За дверью царствовала иная тишина– не давящая, а зыбкая, пустая, сонная. Длинный бетонный коридор тонул во мраке, лишь в самом конце угадывался слабый отсвет откуда-то свыше. Мои босые ступни шлепали по холодному бетону, и этот звук, такой жалкий и одинокий, гулко отражался от голых стен, выдавая меня с головой. Я чувствовал себя призраком в собственном доме, незваным гостем, нарушающим покой. Все спали. Или делали вид. Из-за моего провала ночь для всех превратилась в кошмар наяву.

И тут мой взгляд зацепился за полоску света. Она стелилась из-под приоткрытой двери кухни, мягкая, теплая, маслянисто-желтая. Луч надежды в этом царстве теней. Сердце сделало в груди глухой, неправильный удар. А что, если… Я замер, затем, затаив дыхание, припал к щели, как настоящий шпион.

Кухня была пустынна. Горела одна-единственная лампа под абажуром, висящая над обеденным столом, создавая уютный, интимный кружок света в центре большого темного помещения. Ее мягкий свет купал полированную столешницу, заставляя ее поблескивать, ложился на спинку большого белого дивана в углу, оставляя все остальное– глянцевые фасады шкафов, плиту, раковину– в густых, бархатных сумерках. Тишина здесь была абсолютной, звенящей. Я слышал, как шумит кровь в собственных ушах, как с хрустом сжимаются связки на моей шее, когда я поворачиваю голову.

Я уже было развернулся, чтобы побрести дальше, к лестнице, как вдруг… движение. Или его отсутствие. Неподвижная форма. На краю того самого дивана, в самом краешке света, там, где он уже почти растворялся в тени, лежала она.

Сердце замерло. Т/и.

Она свернулась калачиком, словно пытаясь занять как можно меньше места, стать незаметной. Голова покоилась на подлокотнике, щекой прижавшись к грубой ткани. Одна рука была поджата под голову, другая беспомощно свисала к полу, пальцы почти касались холодного кафеля. Она спала. Дышала глубоко и ровно, и время от времени раздавался тихий, совсем детский всхлип во сне. Прядь темных, как смоль, волос выбилась из-за уха и упала на щеку, колыхаясь в такт ее дыханию. Рядом на полу, сброшенный во сне, лежал мягкий белый плед, сбившийся в беззащитную, пушистую кучу.

Она выглядела не просто уставшей. Она выглядела… разбитой. Хрупкой. Совершенно не той холодной и отточенной оружейной сталью, которой пыталась казаться. Эта картина ударила под дых, лишив остатков воздуха. Все во мне застыло. Я стоял в дверях, не в силах пошевелиться, завороженный этим зрелищем безмятежности, которой не должно было быть здесь, среди нас.

Ноги сами понесли меня вперед. Я не думал, не отдавал приказов. Я просто плыл по комнате, как корабль-призрак, ведомый неведомой силой. Паркет под ногами был прохладен. Каждый мой шаг отдавался в ране глухой болью, но я почти не чувствовал ее. Все мое существо было приковано к ней.

Я подошел вплотную. Теперь я видел каждую деталь. Длинные, чуть влажные у глаз ресницы, отбрасывающие легкие тени на бледные, почти фарфоровые щеки. Легкую морщинку меж бровей, даже во сне хранившую отпечаток какого-то внутреннего напряжения. Пухлые, мягко приоткрытые губы, влажные и беззащитные. И эти черные шелковистые пряди на ее щеке… Они казались такими живыми, такими мягкими.

Рука сама поднялась, совершенно помимо моей воли. Пальцы, привыкшие к холодной стали оружия, дрогнули. Я медленно, с невероятной, почти священной осторожностью, боясь дышать, протянул руку и кончиками пальцев едва коснулся непослушной пряди. Она была невероятно шелковистой, прохладной. Я откинул ее с ее щеки, и мой мизинец на мгновение коснулся кожи. Она обожгла меня своим теплом. Я убрал волосы за ухо, открыв сонное личико полностью, и замер, затаив дыхание.

В этом приглушенном свете она была нереальной. Хрупким произведением искусства, которое вот-вот может треснуть. Совершенной. И до боли беззащитной. Совсем не той, кого стоит бояться.

И тут меня накрыло волной стыда. Что я делаю? Стою и вглядываюсь в спящую девушку, как маньяк, как вор, крадущий то, что ему не принадлежит. Я резко одернул руку, кулак сжался. Взгляд упал на скомканный плед на полу. Он валялся там, такой же брошенный и ненужный, как и я сейчас.

Стиснув зубы, я, превозмогая пронзительную боль в бедре, наклонился. Мир поплыл перед глазами. Я подхватил мягкую ткань. Она пахла ей– тем самым сладковатым, цветочным ароматом, что сводил меня с ума. Я расправил плед и накинул его на нее, стараясь укрыть ее плечи, ее свисающую руку. Мои пальцы на мгновение задержались на ее плече, почувствовав под тонкой тканью костлявую хрупкость. Жалкое, ничтожное утешение. Ничто.

Вина накатила с новой, сокрушительной силой. Это я загнал ее сюда, на этот диван. Это из-за моей трусости и глупости она не может спать в своей постели, не может чувствовать себя в безопасности. Дикая, слепая ярость на самого себя подкатила к горлу, горьким и едким комом. Мне до боли захотелось взять ее на руки– легкую, такую легкую– отнести в комнату, уложить, укутать, обеспечить ей покой, который я же и отнял. Но я не мог. Эта проклятая, предательская нога делала меня калекой. Все, что я мог– это подкрадываться к ней в этой ночи и накрывать ее пушистым пледами, как жалкий паж при королеве.

Я последний раз посмотрел на ее спящее, умиротворенное лицо, резко развернулся и, ковыляя, почти бегом, пусть и кривым и жалким, покинул кухню. Я не оглядывался. Я бежал от этого зрелища, от этого чувства, от самого себя.

Злость, горькая и едкая, гнала меня вперед, к железной лестнице, что вела на крышу. Каждая ступенька давалась ценой нового укола боли, но я почти не чувствовал ее. Я злился на свою слабость, на свою неуклюжесть, на эту тушу плоти и костей, что подвела меня. Но больше всего– на то, что из-за всего этого пострадала она. Ее образ стоял перед глазами: сначала испуганный и растерянный в дверном проеме, потом безмятежный и хрупкий во сне.

Дверь на крышу поддалась с скрипом. И меня обдало.

Обдало не воздухом, а целой стихией. Холодной, чистой, безразличной. Ночной ветер, гуляющий по плоской кровле, вобрал в себя все запахи спящего мегаполиса– далекий душный смог, сладковатую пыльцу с каких-то невидимых деревьев, свежесть от дачной реки. Он пах свободой. Тем, чего у меня сейчас не было.

Я прикрыл за собой дверь и сделал несколько шагов вперед, к парапету. Бетон под босыми ногами был шершавым и ледяным, но это ощущение было живым, реальным. Я опустился на холодный бетон, с трудом вытянув больную ногу, и свесил вторую в темноту, над пропастью. Спиной оперся на прохладный парапет.

И замер.

Город раскинулся внизу, как гигантская светящаяся паутина. Мириады огней– белых, желтых, красных, синих– сливались в сверкающие реки проспектов и тонкие ручейки переулков. Где-то вдали мигали неоновые вывески, отбрасывая на низкие облака розовые и зеленые отсветы. Это было море жизни, замершее на мгновение, но не уснувшее. Снизу доносился едва слышный, непрерывный гул– шум миллионов жизней, машин, сердец. Он был успокаивающим, этим гулом. Он напоминал, что мир огромен, а мои проблемы– всего лишь песчинка в его часах.

Я запрокинул голову. И обомлел.

Небо. Оно было не черным, а бархатно-фиолетовым, глубоким и бездонным. И на этом бархате были рассыпаны миллионы бриллиантов. Звезды. Их было так много, что они сливались в сияющие молочные реки и туманности. Они не мерцали, как в сказках, а горели ровным, холодным, неумолимым светом. Вечным светом. Луны не было видно, и от этого звезды сияли еще ярче, утверждая свое владычество в ночи. Я искал глазами знакомые созвездия, но тонул в этом бескрайнем великолепии, чувствуя себя бесконечно маленьким, ничтожным. Пылинкой.

И среди всей этой гигантской, безразличной вселенной в моей голове жила только одна мысль. Одна картина. Ее лицо. Сначала искаженное страхом за меня. Потом– спокойное и беззащитное во сне.

Она больше не была ледяной глыбой. Она стала тем самым солнцем– Т/и– которая  по-настоящему грело изнутри. Ее переживания, ее тихое сопение, шелковистость ее волос под моими пальцами… Все это складывалось в мозаику, которую мое сердце, мое нутре отказывалось воспринимать как обман. Это было реальнее, чем боль в ноге, реальнее, чем холод бетона подо мной.

Я сидел так, может, минуту, может, час. Нога заныла с новой силой, но я почти не обращал на нее внимания. Я просто смотрел на город, на звезды, и в голове крутилась одна и та же навязчивая мелодия– ее образ.

И тогда, глядя на бескрайнее, равнодушное звездное небо, я наконец позволил себе выдохнуть то, что давно уже сидело внутри, сжимая горло и сдавливая грудь.

Это было не просто влечение. Не симпатия. Не жалость.

Это было оно. То самое, безумное, иррациональное, смертельно опасное чувство, которое заставляет идти против правил, против логики, против инстинкта самосохранения.

Любовь.

Слово прозвучало в тишине моего сознания беззвучно, но с грохотом разорвавшейся бомбы.

И я понял, что самая страшная рана была вовсе не в ноге. Она была в груди, прямо под ребрами, и из нее сочилась вовсе не кровь, а что-то иное, теплое и мучительное. И зашить эту рану было нечем. Вообще ничем.