44. Шрамы прошлого

Неделя спустя.

Я думала, что он шутит насчёт правила «никакой одежды». Оказалось — нет. Мы и правда ходили голые. Целую неделю. Купались в океане и в бассейне, загорали на горячем песке, завтракали на террасе, читали в гамаке. Спали, конечно же, тоже. И трахались. Бесконечно.

Все было до одури, до головокружения хорошо. Энтони был постоянно со мной, его внимание было горячим и притягивающим, как солнце. Мы болтали обо всем на свете — о глупостях, о серьезном, о будущем. Он открывал мне по кусочку свою душу, ту, что была скрыта за броней цинизма и власти. И я тонула в нем все сильнее, каждый день влюбляясь заново.

Каждый день был похож на сладкий, непрекращающийся танец плоти. Утром, едва проснувшись, его руки уже искали мое тело. Днем, когда солнце стояло в зените, он мог прижать меня к прохладной стене виллы, влажный от воды и пота. Вечером, под шум прибоя, это было медленно и сладко. Ночью — жадно и требовательно. Он был ненасытен. И я — тоже.

Мой живот на четвертом месяце уже был виден, если присмотреться — маленький, твердый холмик, нарушавший идеальную плоскость моего тела. Энтони постоянно касался его, проводил ладонью, целовал перед сном. И я улыбалась, и внутри все таяло от этого простого, почти инстинктивного жеста.

В то утро я проснулась раньше него. Легко потянулась в огромной кровати, чувствуя, как лучи солнца уже нагревают шелк простыней. Рядом спал Энтони, развалившись на пол-кровати с видом полновластного хозяина. Он лежал на животе, повернув голову в мою сторону. Его лицо, обычно такое собранное и острое, сейчас было расслабленным, почти детским. Губы чуть приоткрыты, и из них доносилось тихое, почти незаметное похрапывание. Я прошептала про себя «милый» и улыбнулась.

Тихо, чтобы не разбудить его, я соскользнула с кровати, прошла в нашу открытую ванную комнату, умылась прохладной водой. Потом подошла к гардеробной и надела платье. Легкое, ситцевое, без формы и белья под ним. Просто потому, что мне вдруг захотелось ощутить на коже не только воздух и его взгляд. Захотелось просто быть в одежде, вернуть себе на мгновение это маленькое, привычное ощущение себя.

На кухне я принялась готовить завтрак. Нарезала помидоры и зелень, взбила яйца с щепоткой соли. Вспомнила о Графе, нашем добермане. Наверное, он скучает по нам в особняке. Хотя с ним Шон, Лиам. С ним все будет нормально. Эти мысли были как легкий бриз — налетели и унеслись прочь.

Сковородка зашипела, распространяя аппетитный аромат. Я выложила яичницу на тарелки, украсила салатом и пошла будить его.

Он все так же спал на животе. Простыня сползла до поясницы, и его голая задница, загорелая и упругая, была на самом виду, освещенная утренним солнцем. Картина была настолько мирной, глупой и прекрасной, что сердце екнуло.

Я подошла к кровати и присела на край. Моя рука сама потянулась к нему. Я нежно провела ладонью по его пояснице, ощущая под пальцами теплую, гладкую кожу, затем опустилась ниже, на округлость ягодицы. Легко, почти шутя, похлопала по ней.

— Вставай, соня, — прошептала я, наклоняясь к его уху. — Завтрак готов. Твой ненасытный сын требует калорий.

Он крякнул во сне, что-то неразборчиво пробормотал и повернулся на бок. Его рука молниеносно обвила мою талию и притянула к себе. Я вскрикнула от неожиданности и смеха, упав ему на грудь.

— Кто это тут будит меня в самый разгар сладкого сна? — его голос был хриплым от сна, а глаза, едва приоткрытые, блестели озорством. Он явно проснулся еще до моего прихода.

— Твой личный повар, — отпарировала я, пытаясь вырваться, но он держал крепко. — Который сейчас разозлится и съест всю яичницу сама.

— Яичницу потом, — прошептал он, перекатываясь и накрывая меня своим телом. Его утренняя эрекция уверенно упиралась мне в бедро. — Сначала я хочу на завтрак кое-что другое.

И его губы нашли мои, соленые от морского воздуха и сладкие от только что закончившегося сна. А платье, которое я надела всего полчаса назад, очень быстро перестало быть преградой.

После всего этого жаркого, липкого от пота секса мы наконец вышли на террасу, чтобы поесть. Воздух все еще дрожал от энергии, что висела между нами. Энтони, прежде чем я успела дотянуться до скомканного ситца, каким-то образом уже оказался рядом, и его пальцы вцепились в ткань.

— Не-не-не, — прорычал он низко, срывая платье с меня одним точным движением. Оно полетело куда-то в сторону, на песок. — Я не дам тебе спрятаться. Ни за что.

И я сдалась. Было бесполезно спорить с ним, когда он в таком настроении — собственническом, диком, восхитительном. Так что я снова была голой. Мы сели за стол, и кожа мгновенно прилипла к прохладной поверхности стульев из светлого тика. Яичница остыла, но все равно была вкусной. Мы ели молча, украдкой поглядывая друг на друга. Его взгляд скользил по моей груди, по животу, и каждый раз, когда он задерживался на нем, по моей коже пробегали мурашки.

Поев, я потянулась, чувствуя приятную тяжесть в животе и легкую боль в мышцах — приятную, потому что напоминала о нем. Он остался за столом, откинувшись на спинку стула и наблюдать за мной. Его глаза, скрытые темными очками, были прикованы ко мне, но я чувствовала их вес, физический, почти осязаемый.

Я пошла к воде, но не чтобы купаться, а чтобы загорать. Два шезлонга из тикового дерева с толстыми белыми матрасами стояли под большим соломенным зонтом, но я прошла мимо них. Мне хотелось солнца.

Я разложилась на шезлонге, который стоял прямо на песке, на самом солнцепеке. Дерево было горячим, почти обжигающим, и я ахнула, когда моя голая спина коснулась его. Но через мгновение жар стал приятным, проникающим глубоко внутрь.

Я подставила себя солнцу, как подношение. Закрыла глаза. Слепящий красный свет проникал сквозь веки. Я раскинула руки, развела ноги, позволяя лучам ласкать каждую пядь кожи, каждый изгиб, каждую родинку. Солнце жгло, но это было сладкое, опьяняющее жжение. Оно смывало соль с кожи, высушивало капли влаги, оставшиеся после нашего бурного утра, и делало меня чистой, новой, почти невесомой.

Ветерок, легкий и ласковый, гулял по моему телу, едва касаясь кончиков сосков, пробегая по линии бикини, которую теперь обозначал только загар. Я вздохнула и погрузилась в полусон, в состояние блаженного ничегонеделания. Мир сузился до ощущений: горячее дерево под спиной, ослепительный свет на лице, шепот океана где-то вдалеке и тяжелый, спокойный взгляд мужчины, который сидел позади и охранял мой покой. И тихий, едва уловимый трепет жизни глубоко внутри, под ладонью, которую я инстинктивно положила на свой живот.

Я проснулась от того, что спина стала гореть огнем. Солнце все так же нещадно пекло, сместившись и забравшись под край зонта. Я потянулась, кожа на плечах и груди натянулась болезненно, и я поняла — все, я сгорела.

Со стоном я встала с шезлонга и пошла в виллу, походкой марсианки, стараясь лишний раз не шевелить плечами.

Энтони лежал на диване в гостиной, закинув ногу на ногу. В руке у него дымилась сигарета, а на огромном экране молча бежали кадры. Он повернул голову ко мне, и его взгляд сразу стал пристальным, оценивающим.

— Будешь кушать? — проговорила я, чуть морщась от движения губ. — Блин, я сгорела, кажется.

Он мгновенно встал с дивана, затушил сигарету в тяжелой пепельнице из черного стекла и уверенными шагами подошел ко мне. Его пальцы легли мне на плечи, и я взвизгнула от боли.

— Ай! Не трогай!

— Нельзя же так на солнце, — проворчал он, но убрал руку, лицо его стало хмурым. — Я же говорил.

— Знаю, знаю, — буркнула я, — надо кремом намазать. Сейчас.

Я развернулась и пошла в спальню, к аптечке. Достала тюбик с охлаждающим алоэ вера. Раздавила его в ладонях, уже предвкушая, как прохлада погасит этот внутренний пожар.

Но только я собралась намазать спину, как тюбик мягко исчез у меня из рук.

Я обернулась. Энтони стоял сзади, он уже выдавил на свою ладонь прозрачную густую массу.

— Дай, — мягко сказал он. — А то ты себя трогать не даешь.

Я рассмеялась, повернувшись к нему. Его выражение лица было на удивление серьезным, даже обиженным.

— Не даю? — подняла я бровь.

— Ну, вообще не жалеешь меня, — он сделал шаг ко мне, и его голос стал низким, капризным, как у ребенка, которого лишили игрушки. — Ничего. Ни минета, ни секса. Целый день. Тебе не жалко меня?

Я посмотрела на него — большого, сильного, опасного мужчину, который смотрел на меня с наигранной трагичностью в голубых глазах. И сказала прямо, безжалостно:

— Нет.

Его губы дрогнули, изображая глубокую обиду, но в глазах заплясали чертики. Он молча размазал крем по своим ладоням.

— Ну ладно, — вздохнул он с преувеличенной покорностью. — Тогда хоть это мне позволь. Повернись.

Я повернулась к нему спиной, снова закрыв глаза. Его руки, намазанные холодным кремом, легли на мои обгоревшие плечи. Я ахнула от контраста — обжигающей кожи и прохладной густоты.

Он начал втирать крем медленно, осторожно, с какой-то неожиданной нежностью. Его большие, сильные руки, привыкшие ломать и командовать, сейчас двигались почти что с благоговением. Он размазывал крем по всей спине, спускаясь к пояснице, тщательно проходя каждый воспаленный участок. Его пальцы скользили по коже, снимая жар и боль, и по телу побежали мурашки — уже не от боли, а от его прикосновений.

— Вот видишь, — прошептала я, чувствуя, как расслабляюсь под его руками. — Иногда можно и без секса. Можно просто вот так.

Он наклонился вперед, и его губы горячо прикоснулись к моему шее, прямо над линией загара.

— Не согласен, — тихо проворчал он мне в кожу. — Но это тоже сойдет. Пока.

Затем мы пошли на кухню, прохладный мраморный пол приятно холодил босые ноги. Энтони с деловым видом направился к огромному холодильнику, достал оттуда пакет с зеленью, помидоры, огурцы и увесистый кусок говядины.

— Так ты же не умеешь готовить. Ты мне об этом говорил, — прошептала я, наблюдая, как его большие, привыкшие к оружию и жестокости руки неуверенно кромсают салатные листья.

— Сюрприз, — посмеялся он, но смех вышел каким-то напряженным, вымученным.

— Ты ещё клялся! — воскликнула я, подходя ближе.

— Когда такое было вообще? — он бросил взгляд на меня, быстрый, исподлобья.

И тут меня понесло. Понесло на острых, как осколки стекла, воспоминаниях.

— Когда ты меня сделал своей насильно и спиздил с клуба «Бархат». Неужели не помнишь? Ты мне ещё в бедро нож воткнул, — напоминала ему я, и слова вылетали сами, опережая мысли. — За то что я деньги у тебя украла. А потом с моста скинул, там ещё Адриану имел. Под пулями меня поимел.

Он замер. Его рука с ножом замерла над листьями для салата. Лезвие застыло в воздухе, отражая холодный свет галогенных ламп. Он медленно, очень медленно повернул голову ко мне. Шея его скрипнула от напряжения.

Я пожалела, что напомнила. Его глаза, обычно такие ярко-синие и насмешливые, затуманились, ушли куда-то глубоко внутрь, в тот ад, из которого мы оба пытались выбраться. Его лицо стало холодным, каменным, непроницаемым. Таким, каким я видела его в первые дни — маской без эмоций, за которой скрывалась бездна боли и ярости.

Он сделал шаг ко мне. Нож все еще был в его руке. Я не отступила, но сердце заколотилось где-то в горле.

— Нет, стоять, Энтони, — прошептала я твердо, глядя прямо в эти помутневшие глаза. — Я не хотела напоминать. Я не к тому. Просто готовь, ладно? Готовь.

Он замер в двух шагах от меня. Его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел на меня, но не видел. Он видел тот нож, ту ночь, того себя — жестокого, отчаянного, потерявшего контроль.

— Ты... — его голос был хриплым, чужим. — Ты думаешь, я могу это забыть? Хотя бы на секунду?

Он не ждал ответа. Его взгляд упал на нож в его руке, будто он только сейчас осознал, что держит его. С отвращением, почти с болью, он швырнул его на столешницу. Лезвие звякнуло и закачалось.

— Я каждый день это помню, — прошипел он, сжимая кулаки. — Каждый божий день. Этот шрам на твоей коже... он горит у меня на глазах.

Он провел рукой по лицу, смахивая невидимую паутину тех воспоминаний.

— Готовить, — пробормотал он глухо, оборачиваясь к плите. — Да. Ладно.

Он взял со стола перец, его движения снова стали резкими, почти механическими. Он не смотрел на меня. Он снова ушел в себя, в того демона, которого я нечаянно вызвала из прошлого.

Воздух на кухне сгустился и стал тяжелым, как свинец. Шипение мяса на сковороде теперь звучало как угроза.

Я подошла к нему сзади, осторожно, как к раненому зверю. Положила ладонь на его напряженное плечо, почувствовала, как мышцы вздрагивают под моим прикосновением.

— Ты сейчас не такой, — прошептала я, проводя рукой по его спине. — Никогда не будешь больше таким. И я уже не такая как раньше.

Он не оборачивался, продолжая с силой рубить мясо. Лезвие ножа с громким стуком било по разделочной доске.

— На моем теле сейчас больше шрамов, чем тогда. Вот, смотри. — Я мягко обошла его и встала перед ним, заслонив собой сковороду. Он попытался отвернуться, но я взяла его руку и прижала ладонь к своей грудине. — Этот вот — от паяльника Варгаса.

Затем повела его пальцы ниже, к бедру.

— Нож Варгаса. Помнишь?

Энтони резко выдохнул. Его пальцы сжались, но не отпустили мою руку. Он наконец поднял на меня взгляд. В его глазах бушевала буря — ярость, боль, вина.

— Не злись, — я приподнялась на цыпочки и поцеловала его потное, соленое плечо. — Тогда я тоже была виновата. Полезла в сейф, украла деньги. Мы оба настрадались. Мы оба платили за это. И до сих пор платим.

Он отшвырнул нож в раковину с оглушительным лязгом. Руки его дрожали. Он схватил меня за лицо, крепко, почти больно, заставляя смотреть на него.

— Никто не имел права прикасаться к тебе, — прошипел он, и голос его звучал хрипло, срываясь. — Никто. Даже тогда. Особенно тогда. Я должен был... Я...

Он не договорил, просто притянул меня к себе и прижал так сильно, что кости затрещали. Его лицо уткнулось в мое плечо, и я почувствовала, как бешено бьется его сердце.

— Мы прошли через ад, — прошептала я ему в шею, гладя его взъерошенные волосы. — Оба. И вышли не такими, как были. Ты не тот монстр, а я не та жертва. Мы просто... мы.

Он молчал еще несколько мгновений, просто дыша мне в волосы. Потом отстранился. Он провел большим пальцем по моей щеке.

— Мясо подгорит, — хрипло произнес он и повернулся к плите, снова надевая маску невозмутимости. Но его рука, когда он брал щипцы, уже не дрожала.

Я стояла рядом с ним у раскаленной плиты, прислонившись бедром к столешнице. Говорила о чем-то легком, бессмысленном — о форме облаков, о назойливой чайке, о глупом сне, который приснился прошлой ночью. Смеялась над своими же шуткам, пытаясь растопить ледяную напряженность, что все еще висела в воздухе.

Он молча слушал, переворачивая мясо щипцами. Уголок его рта иногда вздрагивал в подобии улыбки, но взгляд оставался мрачным, устремленным в какую-то свою бездну. Я поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку, в уголок напряженных губ, пытаясь вернуть его к себе, к нам, к этому кухне, к этому моменту.

— Скажи мне это, — прошептал он вдруг, не глядя на меня, переворачивая очередной кусок мяса. Его голос был низким, приглушенным шипением жира.

Я поняла сразу. Поняла без слов. И улыбка сама собой расплылась по моему лицу, легкая, беззаботная, как будто он попросил передать соль.

— Я люблю тебя, — ответила я.

Он замер на секунду, его пальцы сжали металлические щипцы так, что костяшки побелели. Он глубоко вздохнул, все еще не в силах поднять на меня глаза. В его позе, в наклоне головы читалась тяжелая, неподъемная борьба.

— Я не могу сказать тебе того же, — проговорил он на выдохе, и в этих словах была не грубость, а мучительная, выстраданная честность. Признание собственной немоты, собственной неспособности выдать ту валюту, которой я так легко с ним расплачивалась.

Я положила ладонь ему на спину, ощущая тепло его тела.

— Я знаю, — прошептала я в ответ, и в моем голосе не было ни обиды, ни разочарования. Было лишь тихое, безоговорочное понимание.

Он наконец повернул голову и посмотрел на меня. В его синих глазах бушевал настоящий ураган — благодарность, боль, страх. Он не сказал ничего. Просто наклонился и прижался губами к моему виску — жесткий, быстрый, почти неловкий поцелуй, в котором было больше истины, чем в тысяче признаний.

Потом он выпрямился, сгреб готовое мясо на тарелку и грубовато ткнул вилкой в мой бок.

— Тащи салат. Есть охота.

Я прослезилась от этого. И расплакалась. Тихие, предательские слезы покатились по щекам сами, не спросив разрешения. Это было слишком — его жесткое, неловкое прикосновение, в котором было столько настоящей, непричесанной нежности. Та правда, что стояла за его молчанием.

— Я больно сделал? — проговорил он быстро, почти резко, отшвыривая вилку. Его руки тут же обхватили мое лицо, большие пальцы грубо, но с бесконечной осторожностью смахнули слезы. — Где болит? Говори.

— Нет, нет, — покачала я головой, утыкаясь мокрым лицом в его плечо. Пахло дымом, мясом, его дорогим одеколоном и им — просто им. — Просто гормоны... И просто... так сильно тебя люблю, что аж страшно иногда.

Он замер, его дыхание стало ровнее. Он не отпустил меня, а, наоборот, притянул еще крепче. Его ладонь легла на мою голову, большая, тяжелая, удивительно успокаивающая.

— Глупая, — прошептал он хрипло где-то у меня над ухом. В этом слове не было никакого осуждения, одна только смиренная, потрясенная нежность. — Ну чего реветь-то.

Он не говорил «не бойся» или «я тоже». Он просто держал меня, пока мои рыдания не сменились прерывистыми всхлипами, а потом и вовсе утихли. Он дал мне свою тишину вместо ненужных слов и свою крепкую хватку вместо пустых обещаний.

Мы сели есть за стол на террасе. Молчаливое перемирие, повисшее между нами после слез, было теплым и хрупким. Мы ели приготовленный им стейк — он оказался идеально прожаренным, сочным внутри с хрустящей корочкой — и салат, хрустящий и свежий. Он наблюдал за мой, как я прожевываю первый кусок, и в его взгляде читалось редкое, почти неуловимое беспокойство. Я улыбнулась ему с полным ртом и пробормотала «вкусно», и его плечи наконец расслабились.

После еды мы переместились в гостиную. Воздух остыл, и солнце уже не пекло, а ласкало землю перед закатом. Энтони взял с дивана два мягких хлопковых халата — его, темно-синий, и мой, белый. Мы молча надели их. Не знаю, почему мы оделись. Не потому что стало холодно, и не потому что надоела нагота. Просто в этот момент это казалось правильным — укрыться, укутаться в мягкую ткань, создать вокруг себя еще один, маленький кокон, кроме того, что уже был у нас на острове.

Он включил огромный телевизор, пролистал что-то и остановился на каком-то старом черно-белом фильме — комедии с Чаплином. Звук он приглушил почти до нуля.

Я пристроилась на диване, а он опустился рядом, и я сразу же прильнула к нему, уткнувшись лицом в мягкую ткань его халата на плече. Он пах теперь не только собой, но и стиральным порошком, чистотой и чем-то уютным, домашним. Он обнял меня, его рука легла на мой бок, большой палец начал водить по ребрам сквозь ткань.

На экране молча суетился маленький человечек в котелке, попадая в нелепые ситуации. Я не следила за сюжетом. Я слушала, как под ухом ровно и громко бьется его сердце. Слушала его дыхание. Чувствовала тепло его тела, которое грело меня куда лучше любого халата.

Он не смеялся над фильмом, просто изредка его грудь вздрагивала под моей щекой. Иногда его пальцы слегка сжимали меня, как будто проверяя, тут ли я, не растворилась ли в этом тихом, совершенном моменте.

Мы не говорили ни слова. Не было нужды. Мы просто были. Два человека в слишком больших халатах, на слишком большом диване, на крошечном острове посреди океана, затерянные во времени и в друг друге. И это было больше, чем страсть, больше, чем слова, больше, чем любое кино на свете. Это была просто тишина. И она была идеальной.

Когда мы зашли в спальню, то Энтони обнял меня за талию и стал развязывать мой халат. Его пальцы, обычно такие уверенные и резкие, сейчас были на удивление неторопливыми, почти нерешительными, будто развязывали драгоценный узел. Я выдохнула, ощущая, как шелковистая ткань ослабляет объятие, и повалила на него, прижавшись лбом к его груди. Он принял мой вес, не дрогнув, его руки скользнули под халат, на мою обнаженную, все еще чувствительную от загара кожу.

Халат с шелестом спал с моих плеч, задержался на сгибе локтей и упал к нашим ногам, собравшись у щиколоток мягкой белой лужей. Я сделала шаг из этого гнезда из ткани, повернулась к нему и сама принялась за узел на его поясе. Темно-синий шелк поддался легко, распахнулся, открывая его тело — загорелое, мощное, испещренное шрамами, которые я теперь знала на ощупь лучше, чем собственные черты лица.

Мы пошли в душевую кабину, не отпуская друг друга, двигаясь в странном, медленном танге. Он одной рукой включил воду, и сверху на нас обрушился тропический ливень — теплые, тяжелые капли, моментально заливая кожу, волосы, смывая остатки дня.

Энтони прижал меня к прохладной кафельной стене, но его тело было горячим барьером между мной и плиткой. Он целовал меня — нежно и в то же время жадно, как будто искал в моем рте ответ на все невысказанные вопросы, что висели между нами после кухни. Его язык был влажным и горячим, его вкус — знакомым и опьяняющим, смешанным со свежей каплей дождя на его губах.

Одна его рука все так же крепко держала меня за талию, прижимая к себе, а вторая скользнула между наших тел. Его большие, шершавые от старых мозолей пальцы нашли мой клитор и принялись ласкать его с хирургической точностью и художнической нежностью. Вода лилась ему на руку, смываясь с нас обоих, но его прикосновения были жарче любой воды.

Я выгибалась, пытаясь быть к нему ближе, чувствуя, как по спине бегут мурашки, а внутри все сжимается в тугой, сладкий узел ожидания. Стоны рвались из горла, но он ловил их своим ртом, проглатывал, делая их частью нашего поцелуя. Мои руки вцепились в его мокрые волосы, потом скользнули по его мокрым плечам, ощущая игру мышц под кожей.

Вода, его пальцы, его губы — все смешалось в единый водоворот ощущений. Мир сузился до размеров этой бушующей водой кабины, до пространства между моим телом и его телом. И в этом хаосе тепла, пара и страха, который все еще витал где-то на периферии, было только одно ясное, непреложное чувство — мы были вместе. И этого сейчас было достаточно.

Он поднял меня легко, как перышко, мощные руки уверенно обхватили мои бедра. Спина уперлась в прохладную влажную плитку, а я обвила его талию ногами, вцепившись пальцами в его мокрые, твердые плечи. Он вошел в меня одним точным, глубоким движением, заполнив собой все пространство, вытеснив воздух из легких тихим, прерывистым стоном.

Он не закрывал глаз. Его взгляд, синий и обжигающий даже сквозь пелену воды и пара, был прикован ко мне. В нем читалась не только животная страсть, но какая-то неистовая, почти болезненная потребность — видеть, чувствовать, владеть каждым моим вздохом, каждой гримасой наслаждения. Он двигался ритмично, сильно, каждый толчок заставлял меня прижиматься к стене сильнее, а его — глубже входить в меня.

Наши лица были так близко, что носы почти соприкасались. Мы не целовались. Мы дышали друг в друга. Смешанное дыхание — его хриплое, сдавленное, мое — прерывистое, стонущее — было горячее, чем вода, лившаяся на нас сверху. Каждый выдох был общим, каждый вздох — частью одного ритма.

Его губы скользнули по моей щеке к шее. Зубы провели по чувствительной коже, заставив меня вздрогнуть и вскрикнуть. Затем он принялся покусывать и всасывать кожу, оставляя на мокром теле метки, которые завтра будут напоминать об этом моменте. Это было не больно — это было животно, примитивно, это сводило с ума.

— Скажи мне это, Льдинка. Скажи,— прошептал он хрипло, не сбавляя темпа, его голос был низким, прорывающимся сквозь шум воды и наше тяжелое дыхание.— Скажи, как сильно меня любишь.

Его слова были не просьбой, а потребностью, таким же неотъемлемым частью процесса, как и само движение. Ему нужно было слышать это. Нужно было подпитывать этим ту темную, ненасытную часть себя, что всегда сомневалась и жаждала подтверждения.

— Люблю, так сильно люблю, — простонала я, прижимаясь к нему еще ближе, чувствуя, как каждое слово отзывается вибрацией в наших соединенных телах.

Он рыкнул — низко, по-звериному, — и его движения стали еще более стремительными, почти яростными. Но в этой ярости была не злоба, а какая-то отчаянная, всепоглощающая благодарность и жажда. Его руки крепче сжали мои бедра, прижимая меня к себе, стирая последние границы между нами. Шум воды, наши стоны, его тяжелое дыхание и влажный звук наших тел — все слилось в один оглушительный гимн ему, мне, нам.

Вода отключилась внезапно, оставив в тишине только наши хриплые вздохи и влажный звук наших тел. Он не вышел из меня, не разъединил нас ни на секунду. Просто подхватил меня на руки, и я, все так же обвив его ногами, вцепилась в него, чувствуя, как каждое его движение отдается глубоко внутри.

Мы не вытерлись. Мокрые, оставляя за собой на полу темные следы, мы вышли из кабины и рухнули на простыни. Он лег на спину, и я оказалась сверху, все так же пронзенная им, ощущая его под собой — могучего, влажного, настоящего.

Его большая ладонь легла мне на ягодицу, нежно, но властно, направляя, одобряя, приказывая. Его взгляд пылал снизу вверх, затуманенный страстью, но невыносимо острый.

И я начала двигаться. Медленно сначала, привыкая к новому углу, к новой глубине. Извиваясь, как будто танец, начавшийся в душе, все еще продолжался. Мои стоны стали громче, свободнее, теперь им не приходилось бороться с шумом воды. Они эхом разносились по тихой спальне.

Он встречал каждый мой толчок ответным движением бедер, входя в меня еще глубже. Его вторая рука сжала мою грудь, большой палец провел по твердому, чувствительному соску, заставив меня выгнуться от внезапной волны наслаждения.

Он откинул голову назад, обнажив мощную шею. На его лице застыла гримаса чистого, животного блаженства. Из его горла вырвался низкий, сдавленный стон.

Вид его наслаждения был лучшим допингом. Я ускорилась, найдя свой ритм, поймав тот точный угол, от которого внутри все начинало сжиматься в тугой, раскаленный комок. Мои движения стали более резкими, более требовательными. Мои ноги сильнее сжали его бока, пальцы впились в его грудные мышцы. Мир сузился до точки — до соединения наших тел, до его руки на моей груди, до его взгляда, полного огня, и до нарастающего, неотвратимого вихря, что закручивал меня где-то в глубине живота.

Внезапно его руки крепко обхватили мои бедра, и одним мощным, стремительным движением он перевернул нас. Мир кувыркнулся, и вот я уже лежала под ним, придавленная весом его тела, вся в плену у его мускулов и страсти. Простыни промокли от нашей кожи, стали прохладными и шелковистыми под спиной.

Его ладонь легла мне на шею. Не давя, не душа, а просто утверждая свое владение, очерчивая границы — ты здесь, ты моя. Его колени мягко, но настойчиво раздвинули мои ноги еще шире, открывая меня ему полностью, без остатка.

И он вошел в меня снова. Глубоко, до самого предела, заставив меня ахнуть. И начал двигаться. Уже не так, как раньше. Это были не просто толчки, а медленные, размеренные, невероятно глубокие движения, каждый из которых задевал самое нутро, заставлял все внутри сжиматься в предвкушении. Он не сводил с меня глаз. Его взгляд был темным, почти черным от зрачков, расширенных страстью, властным, доминирующим и в то же время бесконечно сосредоточенным только на мне. Он видел каждую мою реакцию, каждый вздох, каждую судорогу наслаждения.

Я не выдержала этого взгляда, этого проникновения. Спина сама выгнулась дугой, отрываясь от постели. Голова запрокинулась, и из горла вырвался хриплый, прерывистый звук. Воздух застрял в легких. Я не могла стонать, не могла дышать — могла только чувствовать. Чувствовать, как он заполняет меня, как нарастает невыносимое, огненное давление где-то в самой глубине.

Глаза закатились, веки сомкнулись, но даже сквозь них я видела его — его темный, жгучий взгляд. И этого было достаточно. Тихий, сдавленный крик сорвался с моих губ, и меня разорвало. Волна за волной, судорога за судорогой — белое, ослепляющее, всепоглощающее наслаждение, от которого свело мышцы живота и потемнело в глазах.

Мои внутренние стенки, сжимаясь в бесконечных спазмах, плотно обхватили его. И это стало его концом. Из его груди вырвался низкий, хриплый рык победителя, и он вонзился в меня в последний, самый глубокий раз, замирая, заполняя меня теплом.

Но даже кончив, он не остановился сразу. Его бедра продолжали едва заметные, ленивые, постактные движения, продлевая мои судороги и свои собственные ощущения. Из его груди вырывались тихие, хриплые стоны — звуки абсолютной, животной удовлетворенности и полного растворения в моменте. Он медленно опустился на меня, всей тяжестью своего тела, прижимая к мокрым простыням, и его губы приникли к моему плечу в немом, горячем поцелуе.