45. Обещание под солцнем

Конец нашего мальдивского рая наступил внезапно и прозаично — привычным гулом авиалайнера, запахом стерильного воздуха и щелчком пристегнутых ремней. Но внутри меня все еще пело от океанского ветра и жаркого солнца.

Я выглянула в иллюминатор. Внизу проплывали знакомые очертания Нью-Йорка, серые и угловатые после лазурной бесконечности. Самолет с глухим гулом коснулся взлетной полосы аэропорта Кеннеди, и мое сердце отозвалось легким сожалением. Медовый месяц закончился.

Энтони потянулся, его плечо коснулось моего. Он был расслаблен, почти томен, как большой сытый кот. Его кожа, всегда смуглая, теперь отливала темным шоколадом, подчеркивая невероятную голубизну его глаз. Он повернулся ко мне, и его взгляд скользнул по моему лицу, по плечам.

— Ну всё, ты больше не Льдинка, — посмеялся он хрипло, его палец провел по моей обгоревшей щеке. — Теперь ты уголек. Настоящий.

Я фыркнула и сделала вид, что нахмурилась, отстраняясь.

— Иди в задницу. Это все твоя вина с твоим «никакой одежды». Я же говорила, что сгорю.

Он только усмехнулся, поймав мою руку и прижимая ее к своей твердой ладони. Его ухмылка вдруг сменилась более серьезным, деловым выражением. Он склонил голову набок, и его голубые глаза стали пристальными, собранными. Мгновение — и беззаботный отпускник исчез, сменившись тем самым Энтони, который всегда на десять шагов впереди.

— Ладно, шутки в сторону. После посадки сразу в больницу поедешь к врачу на прием, — произнес он тоном, не терпящим возражений. Его взгляд упал на мой живот. — Проверишь, как ребенок, и заодно узнаешь пол. Потом надо будет покупать кровать, одежду, кучу всякого дерьма. Боже, пиздец.

Он выдохнул, и в этом выдохе было не столько раздражение, сколько сконцентрированная энергия, готовность броситься на штурм новой задачи — обустройства нашего гнезда, подготовки к его наследнику.

Я рассмеялась его внезапной деловитости, этому резкому переходу от неги к планированию. Но смех быстро сменился теплой, сладкой волной нежности. Моя рука сама потянулась вниз и легла на живот — уже не просто «холмик», а вполне отчетливый, твердый, пятимесячный бугорок, округлившийся за время отпуска.

Под тонкой тканью платья я ощущала его новую форму, его вес. Наше мальдивское солнце подарило ему не только этот смешной загар, но и ощутимое, видимое глазу доказательство жизни, которая росла и крепла внутри меня. Рядом сидел мужчина, который из жестокого похитителя превратился в моего мужа, в отца моего ребенка, и чья главная забота сейчас заключалась в том, чтобы выбрать правильную кроватку.

Самолет зарулил на терминал, и я поймала наше отражение в стекле иллюминатора: два загорелых человека, его темная голова склонилась к моей светлой, его большая рука все еще сжимала мою, а моя вторая рука — лежала на животе, охраняя наше общее будущее. Мы были дома.

Холодный нью-йоркский воздух обжег легкие после влажной мальдивской жары. Я сделала глубокий вдох, пахнущий бензином и бетоном, и ощутила под ногами твердый асфальт. Дом.

У трапа нас ждал маленький кортеж — два черных «Мерседеса». Возле первого, свернувшись в тугую пружину, скулил и рвался с поводка Граф. Шон, державший его, с широкой ухмылкой наблюдал за нашей встречей.

— Малыш, беги сюда! — крикнула я, приседая на корточки и раскрывая объятия.

Доберман рванул с такой силой, что Шон едва удержал поводок. Мгновение — и мое лицо уже было покрыто влажными, поцелуями, а сильные лапы уперлись мне в плечи, грозя повалить. Он пах знакомым шампунем и домом.

— Ну, хватит, солдат, — раздался спокойный голос Энтони. Его рука легла на ошейник пса, и Граф тут же переключился на него, заскулив от восторга и тычась мордой в его ладонь. Энтони потрепал его по голове коротким, почти нежным жестом. — Скучал, а?

Шон, наконец отпустив поводок, одарил меня своей фирменной ухмылкой.

— Загадка Скалли, ну ты прям... — он присвистнул, оглядывая мой загар. — Превратилась в уголька. Настоящий негритёнок.

— Да хватит уже! — застонала я, чувствуя, как щеки наливаются жаром. — Это всё он! — я ткнула пальцем в Энтони, который уже доставал сигарету.

Тот лишь фыркнул, прикуривая.

— Я-то что? Сама голая бегала там, как дикарка. На солнце жарилась.

Я нахмурилась и шлепнула его по плечу. В ответ он лишь холодно улыбнулся, и в его глазах мелькнула та самая, знакомая сталь. Маска дона Скалли, холодного и расчетливого, начала наползать обратно, оттесняя того расслабленного, солнечного мужчину с острова.

В этот момент подошел Лиам, с невозмутимым видом изучая планшет.

— Босс, у вас через полчаса встреча. Перенести не получится. — Он поднял на меня взгляд, и на его обычно каменном лице дрогнул уголок губ. — Виолетта. Прямо шоколадка. Опасно смотреть без солнцезащитных очков.

Вот тут я не выдержала.

— Я сейчас выхвачу у кого-нибудь пистолет и всажу каждому по пуле в голову! — проворчала я, но беззлобно. — Всё, Шон, поехали до больницы.

Я подошла к Энтони. Он уже говорил что-то Лиму, его лицо было сосредоточенным и отстраненным. Но когда я коснулась его руки, он обернулся.

— Я скоро, — прошептала я, вставая на цыпочки.

Он не улыбнулся, но его губы дрогнули, а взгляд на мгновение смягчился. Он кивнул, коротко и четко, и его пальцы на секунду сжали мои.

— Звони сразу. После.

Я кивнула и направилась к машине. Шон уже открыл дверь, снова ухмыляясь.

— Садись, моя шоколадная принцесса. Поехали смотреть на наследника.

«Мерседес» плавно тронулся, увозя меня от аэропорта, от Энтони, обратно в реальность. Я прислонилась лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как знакомые улицы проплывают за окном. В животе шевельнулось — то ли от волнения, то ли малыш отозвался на резкую смену обстановки. Я положила ладонь на него, успокаивая и себя, и его.

Скоро мы узнаем, кто ты. Скоро все станет по-настоящему.

Черный «Мерседес» бесшумно подкатил к подъезду современного медицинского центра. Шон, хмурый, выскочил первым, чтобы открыть мне дверь, его глаза автоматически сканировали окрестности на предмет угроз.

— Спасибо, — пробормотала я, вылезая из машины. Воздух здесь был стерильным и прохладным, пахло антисептиком и цветами из клумбы у входа. Совсем не то, что соленый ветер и жара Мальдив. — Как у вас там с Шарлоттой? — спросила я, пытаясь разрядить его мрачное настроение, пока мы шли к стеклянным дверям.

Он тяжело вздохнул, отводя взгляд.

— Поругались.

— Ого, — удивилась я. — Это еще почему?

— Я не знаю, Виолетт. Из-за хуйни какой-то, — прошептал он с редкой для него усталостью, отдергивая тяжелую стеклянную дверь и пропуская меня вперед. — Она говорит, что я слишком опекаю ее. Что задыхается. Обычный бред.

Внутри пахло еще сильнее — лекарствами, чистотой, тихим страхом. Консьерж вежливо кивнул, узнав меня, и указал направление. Мы молча прошли по белым коридорам с глянцевыми полами, отражавшими яркий свет потолочных ламп.

— Жди здесь, — сказала я Шону, останавливаясь у двери с табличкой «Кабинет ультразвуковой диагностики». Он кивнул, прислонился к стене и достал телефон, его лицо все так же было омрачено.

Я глубоко вдохнула и вошла. Кабинет был тихим, залитым мягким светом. Знакомая врач, улыбнулась мне из-за своего монитора.

— Виолетта, здравствуйте! Проходите, располагайтесь. Я слышала, вы вернулись из отпуска. Отдохнули? — ее голос был спокойным и профессиональным.

— Да, спасибо, — механически ответила я, укладывая сумку на стул. Мои руки слегка дрожали. Я чувствовала себя странно — загорелой и чужой в этом белом, стерильном мире.

Я легла на кушетку, холодная клеенка зашуршала подо мной. Откинула край платья, обнажив живот — уже не плоский, а округлый, твердый, загорелый. Доктор Эванс подвинула аппарат УЗИ, ее пальцы ловко защелкнули новый датчик.

— Холодновато сейчас будет, — предупредила она, и вот он — влажный, липкий, прохладный гель на моей коже. Я непроизвольно сжала губы, подавив вздох. Контраст был резким: после жаркого солнца, ласк Энтони и теплой океанской воды это прикосновение показалось ледяным и чужеродным.

Я закрыла глаза на секунду, пытаясь представить себе шум прибоя, а не монотонное жужжание аппарата. Сердце заколотилось громко и тревожно. Сейчас. Сейчас мы узнаем. Энтони ждет звонка. Шон хмурится за дверью. А я лежу здесь, одна, и от этого холодного геля на моем животе зависит все наше будущее.

Доктор  провела датчиком, и на экране ожило черно-белое пятно, мерцающее тайной.

Она водила датчиком по моему животу, ее лицо было сосредоточенным, глаза прищурены от внимания к мерцающему экрану. Воздух в кабинете казался густым, каждое движение датчика отзывалось эхом в моей груди. Я впилась пальцами в край кушетки, боясь даже дышать.

— Так, с малышом все в порядке, — наконец проговорила она, и ее голос прозвучал как бальзам. — Сердцебиение отличное, развивается прекрасно. Активный совсем.

Я выдохнула, словно меня выпустили из тисков. Слезы облегчения выступили на глазах, но я смахнула их тыльной стороной ладони, не отрывая взгляда от экрана, от того маленького, танцующего силуэта.

— А пол? — прошептала я, и мой голос дрогнул, сорвался, выдавая все мое напряжение. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть.

Доктор улыбнулась, понимающе, и подвинула датчик. Изображение на экране изменило угол, стало более четким. Она замерла на секунду, приглядываясь.

— Сейчас посмотрим... — она приблизила изображение, и я увидела это. То самое, что навсегда разделит нашу жизнь на «до» и «после». Ее улыбла стала шире. — Да. Вот видите? Определенно. Мальчик.

Моё сердце не просто замерло. Оно остановилось. Затаилось в груди, замерло в ожидании, а потом рванулось вперед с такой силой, что в ушах зазвенело. Воздух перестал поступать в легкие. Весь мир сузился до двух слов, до этого черно-белого изображения на экране.

Мальчик.

У Энтони будет сын.

Не просто абстрактный «ребенок», а продолжатель его рода, его крови, его имени. Маленький воин, который уже сейчас упрямо толкался внутри меня. Представила его — с его стальными глазами, его упрямым подбородком, его диким и необузданным нравом. Нашего мальчика.

Слезы хлынули ручьем, уже не от страха, а от переполнявшей, разрывающей грудь радости. Я засмеялась сквозь них, искаженное, счастливое рыдание вырвалось наружу.

— Вы уверены? — выдохнула я, все еще не веря.

— Абсолютно, — кивнула доктор Эванс, ее глаза сияли. — Поздравляю вас. У вас будет прекрасный сын.

Я уткнулась лицом в подушку, пытаясь унять дрожь, сотрясавшую все тело. Одной рукой я все еще впивалась в кушетку, а другую положила на живот, на того маленького мужчину, что перевернул сейчас всю вселенную.

«Сын, — стучало в висках. — Сын. Сын».

Я вышла из кабинета, всё ещё ощущая на коже холод геля и жар слёз на щеках. В руке я сжимала распечатку — размытое черно-белое фото, на котором было видно самое главное в мире. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, отгораживая меня от стерильного мира УЗИ, возвращая в шумную реальность больничного коридора.

Шон тут же убрал телефон в карман и выпрямился, его хмурая маска на мгновение сменилась ожиданием.

— Ну что? — он улыбнулся, но в его глазах читалась доля тревоги. — Всё в порядке? Я уже могу идти стрелять в воздух из своего ствола, или как?

Я уставилась на него, не понимая.

— В смысле «стрелять»? Что за дичь?

Он рассмеялся, коротко и глухо, и потер ладонью затылок.

— А, ну да. Ты же не в курсе. Это у нас такая традиция. — Он оглянулся по сторонам, убеждаясь, что никто не подслушивает, и понизил голос до конспиративного шепота. — Когда в семье Скалли рождается сын — а это, между прочим, событие государственной важности — тот охранник, который сопровождал будущую маму на УЗИ, где подтвердили мальчика, обязан дать три залпа в небо. Из служебного оружия. Для пущей важности — лучше из чего-то крупнокалиберного.

Я продолжала смотреть на него с полным непониманием, и он вздохнул, терпеливо объясняя, как ребенку.

— Ну, чтобы все знали. Духи предков, удача, всё такое. Старая сицилийская примета. Его отец так же делал.

— Погоди... — я перевела дух, пытаясь осмыслить эту абсурдную информацию. — Почему именно три? И где, простите, ты собираешься это делать? Посреди Манхэттена? Чтобы через пять минут на нас свалился весь спецназ?

Шон хитро подмигнул.

— Количество — это священная цифра. Отец, Сын и Святой Дух, ну ты поняла. А насчет места... — он махнул рукой, как будто это была сущая ерунда. — У босса есть пара тихих крыш в собственности. С звукоизоляцией. Никто и чикнуть не успеет. Так что? — Он посмотрел на меня снова, и его ухмылка стала еще шире. — Я могу считать себя официально назначенным стрелком? У нас там мальчик?

Я медленно кивнула, и мои губы сами растянулись в счастливой, немой улыбке. Эмоции снова накатили волной.

— Мальчик, — прошептала я. — У нас будет сын.

Лицо Шона озарилось неподдельной, дикой радостью. Он хлопнул себя по коленке и тут же полез за телефоном.

— Да я знал! Я сука знал! С самого начала! Ну всё, я ему звоню. Босс, наверное, уже всю взрывчатку в округе скупил от нервов. — Он уже набирал номер, но потом резко остановился и посмотрел на меня. — Слушай, а ты сама ему не хочешь сказать?

Я покачала головой, сжимая в руке заветную распечатку.

— Нет. Ты расскажешь. По-своему. — Я представила, как Энтони получит эту новость не от меня, а от традиционного залпа в исполнении Шона, и это показалось мне идеально подходящим моментом. — А я поеду домой. Мне нужно просто побыть одной и осознать.

Шон кивнул, уже поднося телефон к уху, его глаза блестели азартом.

— Принято. Эй, босс! — рявкнул он в трубку. — Отбой тревоги, всё чисто! Нет, лучше так — готовь салют!

Мы вышли из медицинского центра, и прохладный городской воздух снова ударил в лицо после стерильной больничной атмосферы. Полтора часа в пробках под аккомпанемент ворчания Шона на нерасторопных водителей — и вот мы уже у ворот особняка.

Черные кованые ворота бесшумно распахнулись, пропуская нас на территорию. «Домой», — пронеслось в голове, и от этого слова стало тепло и тревожно одновременно.

Я вышла из машины, поблагодарила Шона кивком и направилась к тяжелой дубовой двери. Ключ повернулся в замке с тихим щелчком, знакомым до боли.

Я зашла в прихожую и вдохнула полной грудью. Знакомый запах — старого дерева, воска для полировки, едва уловимый аромат дорогого кофе из кухни и что-то неуловимое, что было просто запахом дома. Тишина. Та самая, гулкая и торжественная, которую не нарушал даже океанский прибой на Мальдивах.

Я сбросила туфли, прошлепала босиком по прохладному паркету в гостиную и опустилась в глубокое кресло у камина. Сердце все еще колотилось от новости, которой не терпелось вырваться наружу.

Достала телефон. Палец сам нашел нужный номер в списке контактов — «Кармела».

Она ответила почти сразу, после первого же гудка.

— Привет, Виолетта! Как медовый месяц? — ее голос звенел, а на фоне слышалось возню и счастливое щебетание Алессии. — Загорела небось, как рак?

— Привет, Кар, — я не могла сдержать улыбку, растягивающую губы. — Да, всё отлично, просто прекрасно. Я вот хотела сказать. Узнали сегодня пол.

Сделала паузу, наслаждаясь моментом.

— У меня мальчик.

С той стороны воцарилась тишина. Густая и полная недоверия. Затем...

— Мальчик?! — ее крик был таким пронзительным, что у меня на мгновение задребезжал динамик. — Ты сказала мальчик?!

— Что там?! Что там?! Дай мне телефон! — тут же взвизгнула на фоне Алессия, и послышалась легкая борьба за аппарат.

— Погоди ты, дурная! Дай договорить! — отчитала ее Кармела, но уже смеясь.

Я рассмеялась, прикрыв глаза, представляя себе эту картину. Их перепалка, такую домашнюю и живую, была лучшим лекарством от тишины особняка.

И тут на фоне раздался новый звук — недовольный, капризный, детский плач. Нико.

— Вот дура! — уже беззлобно прошипела Кармела. — Ты разбудила его своим визгом!

— Сама ты его разбудила! — парировала Алессия. — Мама ещё называется! Кричит на весь особняк!

Я слышала, как Кармела перекладывает телефон, и ее голос стал тише, убаюкивающим:

— Тшшш, малыш, всё хорошо, мама тут... Ветта, извини, этот маленький тиран проснулся. О боже, мальчик! — ее голос снова сорвался на восторженный шепот. — Энтони, наверное, на седьмом небе! Поздравляю, родная! Поздравляю от всей души!

— Спасибо, — прошептала я в ответ, и снова почувствовала предательский комок в горле. Но на этот раз — от счастья. — Скоро всё расскажу. Иду разбираться с этим своим счастьем.

Мы попрощались, и я откинулась в кресле, глядя в высокий потолок. А здесь, в тишине, осталась я и наше тайное знание — у нас будет сын.

Я дремала, убаюканная мерцанием телевизора и тишиной особняка. Сознание уже уплывало в легкие, приятные грезы, когда чуткий слух уловил знакомые звуки — цокот когтей по паркету, тяжелые, уверенные шаги, сдерживаемое поводком сопение Графа.

Я открыла глаза. В полумраке гостиной, в проеме между колоннами, стоял он. Энтони. Он уже отпустил поводок, и Граф, лениво виляя хвостом, направился к своей лежанке, чтобы свернуться калачиком.

Сам Энтони не двигался. Он стоял, заложив руки в карманы брюк, его фигура была темным, напряженным силуэтом на фоне слабого света из холла. Он смотрел на меня. Молча. И в этой тишине висело все — и вопрос, и ответ, и та буря, что бушевала в нем.

— Мальчик значит, — наконец прошептал он. Его голос был низким, чуть хриплым, и в нем не было вопросительной интонации. Это было утверждение. Констатация свершившегося факта, который уже перевернул его вселенную.

— Да, — выдохнула я, и моя улыбка расплылась по лицу сама собой, широкая и счастливая, несмотря на сонную одурь.

Он сделал шаг вперед, потом еще один. Его лицо выплыло из тени. Глаза, синие и пронзительные, даже в полутьме горели каким-то внутренним, сдержанным огнем. Он не улыбался. Его черты были напряжены, будто он нес на плечах невероятную тяжесть — тяжесть этой новости, этого будущего.

— Сын значит, — снова прошептал он, и в этот раз в его голосе прорвалось что-то еще. Не просто утверждение, а изумление. Почти неверие. Словно он произносил самое важное и самое пугающее слово в своей жизни.

Он остановился перед диваном, не садясь, глядя на меня сверху вниз. Его взгляд скользнул по моему лицу, опустился на живот, скрытый пледом, и снова вернулся к моим глазам.

Он медленно, почти нерешительно, опустился на колени перед диваном. Его большая, сильная рука потянулась к моему животу, но замерла в сантиметре от него, пальцы слегка дрожали.

— Сын, — повторил он в третий раз, уже тише, будто обращаясь не ко мне, а к тому мальчишке, что спал внутри меня. И в этом слове теперь звучала обреченность, гордость, дикий, животный ужас и такая нежность, что у меня перехватило дыхание.

Его пальцы наконец коснулись меня через ткань пледа. Легко, почти благоговейно. Я смотрела на Энтони, который напрягался от этого. Сын.

— Ты не будешь таким, как твой отец, — прошептала я, и мой голос прозвучал тише шелеста штор. Мои пальцы продолжали нежно перебирать его волосы, пытаясь сгладить напряжение, сковавшее его плечи. — Поверь мне.

Он издал короткий, хриплый звук, нечто среднее между смешком и стоном. — Может быть, — его голос был приглушен тканью моего платья, в которое он уткнулся. — Но ему все равно надо будет вступать в семью. Убивать. Произносить клятву.

От этих слов по моей коже пробежали ледяные мурашки. Я вздрогнула, и моя рука на мгновение замерла. Перед глазами вспыхнули образы: холодная сталь кинжала, чужая кровь на руках.  Судьба, жестокая и неумолимая, уже протягивала свои щупальца к нашему еще не рожденному сыну.

Я снова принялась гладить его голову, ощущая, как под ладонью дрожат его мышцы. Он тяжело выдохнул, и его дыхание обожгло мне кожу через ткань.

— Ты же можешь все исправить, — настаивала я, и в моем голосе зазвучала почти мольба. — Убрать это правило. Ты же Дон. Ты можешь все изменить.

Он резко мотнул головой, отрицая, отчаиваясь, отказываясь от такой возможности.

— Не могу, — прозвучало глухо и безнадежно. В этом «не могу» был вес столетий традиций, железная хватка долга и страх.

Я наклонилась и мягко, почти неслышно, поцеловала его в макушку. В этом поцелуе была вся моя любовь, все мое горе и тихая, отчаянная надежда на то, что даже в самом непроглядном мраке можно найти свой, иной путь.

— Я тебя люблю, — прошептала я, и слова растворились в тихом воздухе гостиной, смешавшись с мерцанием телевизора и ровным дыханием спящего Графа.

Он медленно поднял голову. Его лицо, обычно такое непроницаемое и собранное, сейчас было беззащитным и открытым. В синих глазах, плескалась буря — боль, страх, надежда и какая-то ненасытная, жадная потребность.

— Скажи это ещё раз, Льдинка, — его голос был низким, хриплым, почти надтреснутым. Он смотрел на меня с такой интенсивностью, будто пытался впитать каждую букву. — Скажи мне это. Говори мне это всегда, прошу.

В его просьбе было столько, неприкрытой уязвимости, что сердце мое сжалось. Это был не приказ дона. Это была мольба мужчины.

Я прикоснулась ладонью к его щеке, ощущая легкую щетину, напряженные скулы.

— Я всегда тебе это говорю, — прошептала я, проводя пальцем по его губам. — И буду говорить. Каждый день. Каждую минуту, если захочешь. Я люблю тебя, Энтони.

Я увидела, как с его лица спадает напряжение. Он не улыбнулся, но в его глазах что-то дрогнуло — лед тронулся, уступая место теплу. Он наклонился и прижался лбом к моему плечу, как бы ища убежища, подтверждения, точки опоры в этом хрупком новом мире, где у него есть сын и женщина, которая его любит.

— Я знаю, — прошептал он в ткань моего платья. — Просто... иногда мне нужно это слышать. Чтобы помнить.

Я улыбнулась, чувствуя, как его хрупкость сменяется привычной решимостью. Он медленно поднялся с колен, его движения вновь обрели ту властную грацию, что была ему свойственна. Его пальцы мягко, но уверенно обвили мою руку, и он легко поднял меня с дивана, словно я невесомая.

— Завтра съездишь за одеждой, — проговорил он, его голос снова стал мягким, но в нем чувствовалась сталь воли, уже выстраивающей планы, берущей под контроль новую реальность. Его большой палец провел по моим костяшкам, легкий, почти невесомый жест. — А я попрошу, чтобы Шон поехал с тобой.

В его словах не было просьбы — это было продуманное распоряжение, забота, облеченная в форму приказа. Он не отпустит меня одну, не позволит даже малейшей тени риска омрачить этот день. И в этой привычной гиперопеке сейчас читалось нечто новое — трепетное отношение не только ко мне, но и к тому, кто был еще даже не рожден, но уже стал центром его вселенной.

На следующий день черный внедорожник плавно затормозил у входа в огромный детский магазин. Мы вышли втроем — я, Шон и Шарлотта. Несмотря на легкую напряженность между ними, Шарлотта излучала тепло и участие.

Она подошла ко мне, поправляя свои рыжие волосы, собранные в милый пучок. Её голубые глаза сияли добротой, когда она бережно взяла меня под руку.

— Ну что, начнем делать самые важные покупки в твоей жизни? — улыбнулась она, и в её улыбке было столько искренней радости, что мое настроение сразу поднялось. — Давай устроим малышу самый лучший гардероб!

Шон сделал шаг к ней, и в его взгляде читалось желание помириться. Шарлотта мягко покачала головой, но на этот раз без раздражения, а скорее с легкой грустью.

— Давай сначала поможем Виолетте, хорошо? — тихо сказала она ему, и он кивнул, отступая, но уже без прежней обиды.

Мы углубились в ряды с детскими вещами. Шарлотта бережно перебирала крошечные бодики, её движения были полны нежности.

— О, посмотри на это! — воскликнула я, показывая ей нежно-голубое боди в белую полоску.

Шарлотта взяла его в руки, и её лицо озарилось умилением.

— Какое прелестное! И такое мягкое... — она нежно потрогала ткань. — Малыш будет в нем таким милым. Обязательно возьмём!

Она аккуратно положила вещицу в корзину, а потом взяла меня за руку.

— А теперь давай посмотрим шапочки и носочки. Нужно выбрать всё самое удобное и качественное. Я знаю, какие материалы лучше для детской кожи.

Мы набрали целую гору детских вещей — крошечные боди, носочки, комбинезончики, первые игрушки, бутылочки и соски. Хотя до родов оставалось еще четыре месяца, казалось, мы купили всего на годы вперед.

Затем начался выбор самой важной мебели: кроватки, пеленального столика, коляски и автолюльки.

Мы с Шарлоттой подошли к отделу с кроватками. Я провела рукой по резным деревянным бортикам одной из моделей.

— Смотри, какая красивая, — прошептала я, представляя, как наш малыш будет спать в такой кроватке.

Шарлотта нежно коснулась моего плеча:

— Выбирай самую надежную. И чтобы бортики опускались — это очень удобно, когда будешь укладывать малыша.

Я кивнула, чувствуя, как комок волнения подступает к горлу. Каждый выбор казался невероятно важным, почти судьбоносным.

Затем мы перешли к коляскам. Я медленно прокатила одну из моделей по проходу, проверяя ход.

— Эта идет очень плавно, — заметила Шарлотта, идя рядом. — И складывается легко. Очень удобно.

Шон молча наблюдал за нами, лишь вставляя замечания о практичности той или иной модели. Несмотря на напряженность в их отношениях, оба были полностью поглощены помощью мне.

Когда дело дошло до выбора автолюльки, Шон активно включился в процесс:

— Эта модель показала лучшие результаты в краш-тестах, — сказал он, указывая на изделие с надежными креплениями. — Безопасность прежде всего.

Я смотрела на гору покупок и чувствовала смесь восторга и легкой паники. Но теплое прикосновение Шарлотты к моей руке и серьезная, заботливая Шона напоминали, что я не одна в этих приготовлениях к рождению малыша.

Одежду мы забрали с собой, аккуратно упаковав в багажник внедорожника. С мебелью было решено иначе — её должны были привезти позже. Я почти не сомневалась, что Энтони выберет первый вариант и отправит своих людей, а не доверит это посторонним грузчикам.

Шарлотта, попрощавшись лёгким объятием, уехала в пентхаус, а Шон молча повёз меня обратно в особняк. Тишина в салоне была напряжённой, прерываемая лишь шумом двигателя.

Когда мы зашли в прихожую, я остановилась и повернулась к нему:

— Помиритесь, — тихо попросила я, глядя на его хмурое лицо.

— Она не хочет, вредина рыжая, — проворчал Шон, снимая куртку. — Я уже пытался. Цветы дарил, в ресторан звал — всё впустую.

— Пробуй ещё раз, — настаивала я. — Она стоит того.

— Да я что, какой-то подкаблучник, что ли? — он фыркнул, но в его глазах читалась не злость, а скорее растерянность.

— Если ты любишь её, то должен, — мягко сказала я.

— Вас, женщин, вообще не понять, — вздохнул он, проводя рукой по лицу.

Из гостиной раздался спокойный, низкий голос:

— Просто поезжай и трахни её.

Я резко повернулась. Энтони стоял в дверном проёме, прислонившись к косяку, с лёгкой ухмылкой на лице. В его руке дымилась сигарета.

— Вот если ты такое нашему сыну скажешь, я тебя придушу, — процедила я, сузив глаза.

Он лишь усмехнулся, но я уже развернулась и, нахмуренная, направилась к лестнице. За спиной услышала сдавленный смех Шона:

— Ну что, босс, теперь тебе придётся идти и трахать её, чтобы она тебя простила?

Энтони фыркнул, и в его голосе прозвучала лёгкая усталость:

— Было бы всё так просто...

Его шаги зазвучали за мной по мраморным ступеням. Тяжёлые, уверенные. Я не оборачивалась, но чувствовала его взгляд на своей спине. Воздух между нами снова заискрился — уже знакомым сочетанием раздражения, страсти и той необъяснимой связи, что была сильнее любых ссор.

Я поднялась на второй этаж, чувствуя, как знакомое тепло разливается по телу — предательские гормоны начинали делать свое дело, обостряя каждую эмоцию.

— А где комната сына будет? — проворчала я, стараясь сдержать накатывающую раздражительность.

Энтони, неспешно поднимаясь за мной, ответил просто и уверенно:

— Ты переедешь ко мне. А в твоей комнате сделаем детскую для него.

Он подошёл сзади, его сильные руки обвили мою талию, а губы коснулись шеи — тёплое, влажное прикосновение, от которого по коже побежали мурашки.

— Ты серьёзно обижаешься из-за такого пустяка? — прошептал он прямо в волосы, его голос стал глубже, бархатистым.

Я вздохнула, чувствуя, как гнев понемногу тает от его близости.

— Я не обижаюсь. Просто это неправильно — так говорить. Даже в шутку.

Он развернул меня к себе, его пронзительные голубые глаза изучали моё лицо.

— Шон взрослый мужик. Он сам знает, что делать. Я лишь пошутил, — он провёл большим пальцем по моей щеке, сметая несуществующую пылинку. — Но если тебя это задело, я больше не буду.

Его взгляд смягчился, в нём читалось не привычное высокомерие, а искреннее желание понять и успокоить. Он притянул меня ближе, и я почувствовала, как напряжённость уступает место знакомому теплу, которое всегда возникало между нами, даже после самых жарких споров.

— Ты какой-то нежный сегодня, — пробормотала я, пряча лицо в его груди, но не пытаясь вырваться из объятий.

— Ну хочешь, буду жёстким? — он ухмыльнулся, и в его глазах заплясали озорные искорки, но руки оставались такими же бережными.

— Да нет, — я вздохнула, наконец поднимая на него взгляд. — Просто мне чуть непривычно, что ты... слушаешь меня.

Он рассмеялся тихо, и его грудь под моей щекой вздрогнула.

— Парой нужно учиться и слушать. Тебя особенно, — он наклонился и поцеловал меня в лоб. — Хотя, члены резать испанцам ты и сама мастерски научилась.

— Ой, заткнись уже! — я цокнула языком, но беззлобно. — Война, кстати, прям большая с ними?

Его лицо на мгновение стало серьёзным.

— Ну, обостряется. Но ничего, справимся.

Я инстинктивно положила руку на живот, чувствуя под пальцами твёрдую, округлившуюся форму. Энтони тут же накрыл её своей ладонью — большой, тёплой, надёжной.

— Но вам никто не навредит, — произнёс он тихо, и в этих словах не было ни хвастовства, ни бравады. Это было простое, железное обещание. — Ни тебе, ни ему. Это моя главная война теперь.

Он говорил это так уверенно, с такой непоколебимой силой, что тревога внутри меня отступила, уступая место чувству полной, абсолютной защищённости.

— Я хочу с тобой поругаться, — прошептала я, прижимаясь лбом к его груди, но в моём голосе не было злости — только капризная нежность и игра.

— Ну обзови меня, — он усмехнулся, и я почувствовала, как вибрирует его грудь под моей щекой.

— Мудак, ублюдок и придурок, — выпалила я, стараясь звучать сердито, но получалось скорее смешно.

— Ты меня возбуждаешь так, — низко прорычал он в ответ, и его руки скользнули ниже по моей спине, прижимая меня к себе так, что я ощутила его готовность.

— Ой, да что ты, — фыркнула я, но уже чувствуя, как тепло разливается по всему телу.

— Поругаемся, Льдинка, в постели, — его голос стал густым, тёмным, обещающим. — Там выясним, кто прав.

Прежде чем я успела что-то ответить, он легко подхватил меня на руки. Я вскрикнула от неожиданности и обвила его шею, прижимаясь к нему. Он нёс меня по коридору к своей спальне твёрдыми, уверенными шагами, а я кусала губы, пытаясь скрыть улыбку, и шептала ему на ухо всё те же «мудак» и «ублюдок», но теперь эти слова звучали как ласка, как часть нашей особой, безумной игры.

Он опустил меня на широкую кровать, и матрас мягко подался под моим весом. Его движения были неторопливыми, но полными решимости. Пальцы скользнули к застёжке моего платья, и ткань с лёгким шуршанием сползла с плеч, обнажая кожу.

Его губы следовали за каждым освобождённым участком тела — тёплые, влажные поцелуи оставляли невидимые следы на ключицах, плечах, изгибе груди. Каждое прикосновение его губ заставляло меня вздрагивать, а дыхание сбиваться.

Затем он накрыл мои губы своими — глубоко, властно, безраздельно. Его язык перехватил инициативу, а руки тем временем скользнули ниже. Ладони плавно легли на внутреннюю поверхность бёдер, мягко раздвигая их.

Один палец, уверенный и точный, нашёл чувствительную точку сквозь тонкую ткань белья. Лёгкое, почти неуловимое движение — и по моему телу пробежала волна удовольствия. Тихий стон вырвался из горла, потерявшись в нашем поцелуе.

Он не спешил, продолжая ласкать меня тем же ритмичным, гипнотизирующим движением, вызывая новые, всё более громкие стоны. Другой рукой он сжимал моё бедро, чуть впиваясь пальцами в кожу, оставляя отметины, которые завтра будут напоминать об этой минуте.

Он сбросил с себя одежду одним точным движением и лёг на спину, раскинув мощные руки. Матрас прогнулся под его весом. Его глаза, тёмные от желания, пристально следили за мной, а на губах играла та самая, хитрая ухмылка, что сводила меня с ума с первого дня.

— Давай, сегодня ты, — проговорил он низко, закидывая ладони за голову. Мышцы на его груди и прессе напряглись, вырисовывая каждый рельеф. — А потом когда-нибудь я.

Я медленно опустилась на него, чувствуя, как он входит в меня — медленно, неумолимо, заполняя собой каждую частичку. Губы сами собой прикусили нижнюю губу, чтобы сдержать громкий стон, но тихое, прерывистое простонание всё же вырвалось наружу.

Мои руки легли на его грудь, ощущая под ладонями горячую кожу и бешеный ритм его сердца. Я начала двигаться — сначала неуверенно, потом всё смелее, находя свой, особенный ритм, от которого у нас обоих перехватывало дыхание. Он не помогал мне, лишь смотрел снизу вверх своим пронзительным взглядом, и в его улыбке читалось безграничное наслаждение — и от вида меня над ним, и от того, что он отдал мне контроль, позволил вести эту немую, страстную схватку.

Я ускорила движения, находя свой собственный, дикий ритм. Вперёд-назад, затем круговые покачивания бёдрами — каждый жест рождал новые волны нарастающего удовольствия. Мои пальцы впились в его мощную грудь, цепляясь за напряжённые мышцы.

Голова сама откинулась назад, волосы рассыпались по плечам. Я закрыла глаза, полностью отдавшись ощущениям. В ушах стоял лишь наш прерывистый дыхательный дуэт и влажный звук наших тел.

Внутри всё сжималось и разжималось в такт движениям, каждый раз заставляя меня тихо постанывать. Я чувствовала, как его руки сжали мои бёдра — не чтобы руководить, а просто чтобы ощущать, как я двигаюсь над ним. Его низкое, одобрительное ворчание говорило больше любых слов.

— Побыстрее чуть-чуть можешь? — его голос прозвучал сдавленно, почти хрипло, прерываясь учащённым дыханием.

Я кивнула, не в силах вымолвить слова, и ускорила движения, найдя новый, более стремительный ритм. Моё тело отозвалось мгновенной волной удовольствия, и я глубже опустилась на него, чувствуя, как всё внутри сжимается в ответ.

Он громко застонал — низко, по-звериному, и его пальцы впились в мои бёдра почти болезненно, но это была та самая боль, что лишь подстёгивала желание. Его бёдра приподнялись с кровати, и он начал двигаться мне навстречу — мощно, ритмично, в идеальном согласии с моими движениями.

Воздух в комнате казался густым и горячим, наполненным звуками нашего единения — прерывистым дыханием, глухими стонами, шепотом кожи о кожу. Он не сводил с меня тёмного, почти чёрного от страсти взгляда, и в его глазах я читала всё то же немое обещание — никому не позволит нас тронуть.