43. Его вселенная

Мы приземлились в аэропорту Мале, и горячий, влажный, густой воздух ударил в лицо. Он был насыщен запахом соли, океана и цветов, незнакомых и пьянящих. После прохладного кондиционированного салона самолета это было как погружение в парное молоко.

Я была в белом платье — легком, тонком, из струящегося шифона, который едва касался кожи и колыхался от малейшего движения. На ногах — простые сандалии на плоской подошве. После тяжелого, королевского свадебного наряда эта легкость казалась невероятной свободой.

Энтони вышел следом. Темные шорты, обтягивающие мускулистые бедра, и сверху — белая льняная рубашка нараспашку. Я видела его загорелую грудь, упругий пресс, и мне вдруг перехватило дыхание. Он надел темные очки в тонкой металлической оправе, скрывающие пронзительную синеву его глаз. Я последовала его примеру, спрятав свой взгляд за затемненными стеклами.

Мы молча сели в поджидавший нас у трапа открытый джип. Машина тронулась, и ветер, горячий и стремительный, сразу же запутался в моих волосах, в полах моего платья. Я откинула голову назад, закрыла глаза, подставив лицо слепящему тропическому солнцу.

Я смотрела на Энтони краем глаза. Он сидел расслабленно, одной рукой правил рулем, другой положил на мое колено. Его пальцы лежали на моей коже легко, почти невесомо, но это прикосновение прожигало меня насквозь. Я вспоминала, что было в самолете. Его губы, его руки, его власть, его стоны. Вспоминала, как он сказал: «Это был только разогрев». Между ног сразу же потеплело, и по телу пробежала знакомая, сладкая дрожь. Я сжала бедра, стараясь дышать ровнее.

— Мы там будем одни? — проговорила я, чтобы перебить нарастающее внутри безумие. Мой голос прозвучал чуть хрипло от ветра и сдерживаемого возбуждения.

— Да, — спокойно, без единой нотки сомнения, ответил Энтони. Его пальцы слегка сжали мое колено. — Говорил же.

— А есть? Кто будет готовить есть? — спросила я, глядя на мелькающие за джипом пальмы и бирюзовые всплески океана.

— Ты,— сказал спокойно он.

Я фыркнула, обернулась к нему, и солнце ослепительно отразилось в его темных очках.

— Ты забыл про яичницу? — посмеялась я. — Я умею готовить, но понравится ли тебе. То, что я могу.

Он повернул голову, и я уловила его ухмылку из-под очков. Ухмылку хищного, сытого зверя.

— Понравится. Я не привередлив, главное не отрави, — он подмигнул мне, и в этом жесте была вся его бесшабашная, раздражающая и сводящая с ума уверенность.

Джип свернул с главной дороги и вырулил на приватный пирс, уходящий в бирюзовую гладь лагуны. И там, покачиваясь на легкой волне, ждала ее. Яхта. Не просто лодка, а произведение искусства — длинная, стремительная, ослепительно белая. Ее палуба блестела на солнце, а название, выведенное изящным шрифтом на корме, гласило: «Льдинка».

Я замерла, открыв рот. Энтони вышел из джипа, подошел ко мне и легко снял мои очки.

— Теперь все твое, — тихо сказал он, его голос вдруг стал серьезным. — И это тоже.

Он взял меня за руку и повел по трапу на борт. Под ногами мягко закачался пол. Воздух пах дорогим деревом, свежим лаком и океаном.

— Добро пожаловать домой, миссис Скалли, — прошептал он мне на ухо, прежде чем его губы коснулись моей шеи в легком, обещающем поцелуе. — На месяц.

— Ты назвал яхту в честь меня? — я выгнула бровь, стараясь сохранить на лице скептическую маску, пока мы поднимались по сходням на борт. Но внутри что-то ёкнуло, тепло разлилось по груди. «Льдинка». Его вечное  и сводящее с ума прозвище.

Энтони лишь фыркнул, как будто вопрос был глупым и самоочевидным. Он бросил короткий взгляд на глянцевую надпись на корме, и уголок его рта дрогнул.

— Ну да, — ответил он просто, как будто называть многомиллионные яхты в честь меня было самой обычной вещью на свете.

Я сделала вид, что осматриваю палубу, сверкающий хром и полированный тик, скрестив руки на груди в попытке вернуть себе хоть каплю невозмутимости.

— И кто водить её будет? — спросила я с вызовом. — Или ты планируешь совмещать обязанности капитана с... остальными своими обязанностями?

Он повернулся ко мне, и его улыбка стала шире, обнажив те самые ямочки, которые могли смягчить даже его ледяную маску денди. В его глазах, скрытых очками, читалось чистое озорство.

— Нас отвезут, — пояснил он, сделав легкий жест рукой в сторону двух членов команды, которые практически сливались с интерьером в своей безупречно белой форме. — Мог бы я, но мне нужно уделять внимание тебе, — он сделал паузу, и его голос стал низким, интимным. — Потому нас отвезут и уедут. Оставят нас одних. Совсем одних.

Он закрыл расстояние между нами в два шага. Ветер играл полами его рубашки и моими волосами. Его пальцы, теплые и уверенные, нашли мою руку, разжали мои скрещенные на груди пальцы и мягко, но настойчиво положили мою ладонь себе на грудь. Я чувствовала под пальцами ровный, сильный стук его сердца.

Затем он опустил руку и положил свою широкую ладонь на мой живот, еще почти плоский, скрытый тонким шифоном платья. Его прикосновение было невесомым, почти благоговейным.

— И этому маленькому человеку, — прошептал он, и его бархатный голос вдруг стал тихим, серьезным, полным какого-то нового, незнакомого оттенка. Не собственничества, а ответственности. Нежности, которую он так тщательно скрывал ото всех.

Он смотрел не на меня, а на свою руку, на тот крошечный, наш общий секрет, что прятался под тканью. В его позе, в наклоне головы, в этой внезапной тишине вокруг нас была вся вселенная. Море, солнце, роскошная яхта — все это растворилось, уступив место его ладони на мне и тому будущему, что тихо постучалось в нашу жизнь.

Я положила свою руку поверх его, чувствуя, как что-то горячее и огромное подступает к горлу. Он поднял на меня глаза, и в прорезе между его темными очками и моими я увидела то же самое.

Яхта мягко дрогнула, отходя от пирса, но мы не шелохнулись, застыв в этом молчаливом, совершенном моменте.

— Это все круто, но я хочу есть, — я выдохнула, отрываясь от его пронзительного взгляда и этого внезапно нахлынувшего чувства. Живот предательски заурчал, напоминая, что романтике тоже нужна подпитка. — Есть хочу серьезно, не минет, а еду, — сразу добавила я, предвосхищая его неизбежную шутку.

Энтони притворно вздохнул, на его лице расцвела маска театральной обиды. Он откинул голову назад, изображая глубокую печаль.

— А так хотелось, — с наигранной грустью выдохнул он, проводя большим пальцем по моей ладони. — Ну ладно, твоя взяли. Пойдем поедим.

Мы спустились по изящной лестнице вниз, в просторный салон. Интерьер был выдержан в светлых тонах: бежевая кожа, светлое дерево, хромированные детали. Он провел меня на мини-кухню, которая «мини» разве что по названию. Все было компактно, но невероятно продуманно и дорого: встроенная техника Miele, гранитные столешницы.

Он открыл огромный холодильник, забитый до отказа. Фрукты, сыры, морепродукты, свежайшие овощи, бутылки с водой и соками. Мы набрали еды на скорую руку: сочные манго, папайю, клубнику, кусочек бри и крекеры.

Вместо того чтобы сесть за изящный столик у иллюминатора, он опустился на мягкий диван и посадил меня к себе на колени. Я устроилась поудобнее, чувствуя тепло его тела сквозь тонкую ткань платья и его шорт. Он обнял меня за талию, а я принялась есть.

Я отламывала кусочки сыра, клала их на крекер и отправляла себе в рот. Потом отломила кусочек бри и, повернувшись, протянула ему. Он ловко поймал его губами, его взгляд не отрывался от меня. Я кормила его клубникой, и он прикусывал ягоду, а потом целовал мои липкие пальцы, от чего по спине бежали мурашки. Мы молчали, и в этой тишине было больше интимности, чем в самых страстных речах.

— На месяц да тут? — спросила я наконец, разжевывая сочный кусок манго.

— Да, — он лениво провел рукой по моей спине. — А что? Уже надоело?

— Нет, — я покачала головой, чувствуя, как сок стекает по подбородку. Он тут же мягко вытер его большим пальцем. — Просто надо будет тогда прием врача пропустить. Четвертый месяц, плановый осмотр, — проговорила я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

Он замер на секунду, его пальцы застыли на моей спине. Затем он вздохнул, и в его вздохе была не обеспокоенность, а скорее легкое раздражение от того, что реальный мир все-таки напоминает о себе.

— Ничего не будет, если ты не сходишь один раз, — сказал он, его голос был спокоен и полон той уверенности, которая могла убедить кого угодно в чем угодно. — Потом просто догонишь и всё. Здесь лучший воздух, лучшая еда, лучшее всё. Это полезнее любого осмотра.

Я улыбнулась его уверенности и кивнула, закидывая в рот последнюю клубнику. Его логика, как всегда, была железной и немного эгоцентричной, но с ним было невозможно спорить.

Затем я посмотрела на него, на его сосредоточенное лицо, и решилась высказать мысль, которая крутилась в голове уже несколько недель.

— Я вообще думаю, что родится мальчик, — проговорила я. — Ну или девочка. Но что-то мне подсказывает, что мальчик.

Энтони молчал. Он не отвел взгляд, но я почувствовала, как мышцы его бедер подо мной напряглись. Как его рука на моей талии на мгновение сжалась чуть сильнее. Он все еще молчал, и в этой тишине я услышала то, чего он не говорил вслух.

Ему еще сложно принимать тот факт, что может родиться мальчик. Мальчик, который будет его кровью, его плотью, его наследником. Мальчик, который может быть как он. Или как его отец. Со всей той жестокостью, тиранией, холодностью и той черной дырой внутри, которая заставляла его самого всю жизнь бежать от собственного отражения.

Я повернулась к нему, положила свою липкую от фруктов руку ему на щеку, заставив его посмотреть на себя.

— Ты не будешь как он, — проговорила я с набитым ртом, но слова были четкими и твердыми. Я сглотнула. — И он не будет как твой отец. Потому что у него будешь ты. Ты будешь другим. Лучшим.

Он смотрел на меня, и сквозь маску денди, сквозь очки я увидела в его глазах редкую уязвимость. Не страх, нет. Сомнение. Глубокое, давнее сомнение в самом себе, в своей способности быть чем-то иным, кроме того, кем его сделали.

Он ничего не сказал. Просто наклонился и прижался лбом к моему плечу, спрятав лицо. Его дыхание было горячим на моей коже. Он просто сидел так, держа меня, и позволял моим словам, моей уверенности в нем, бороться с его демонами. И в этой тихой капитуляции было больше доверия чем в тысяче клятв.

— Пойми, что ты не будешь таким тираном для ребенка, как твой отец был для тебя, — продрожала я, и мой голос, несмотря на тишину, прозвучал твердо и ясно, как удар хрустального колокольчика в этой роскошной каюте. Я сжала его руку в своей. — Я не позволю.

Он не отстранился. Он слушал. Его плечи под моей ладонью были напряжены, как тетива. Он дышал глубоко и ровно, но в каждом его выдохе читалась борьба.

— Все это сложно, — прошептал он наконец, и его голос был низким, приглушенным, лишенным привычной уверенности. Он поднял на меня взгляд, и в его синих глазах, обычно таких холодных и насмешливых, плескалась настоящая, неприкрытая боль. Тень того мальчика, которого когда-то сломали. Он провел рукой по моим белокурым волосам, его пальцы слегка дрожали. — Боюсь, что во мне вспыхнет мысль: «Его надо воспитать к нашему миру». Боюсь, что я стану безумным и буду творить с ним всякое... то же самое. Или даже хуже. Потому что буду знать, как лучше сломать.

Он выдохнул, и это признание, казалось, вырвалось у него с кровью. Самая большая его слабость. Самый главный страх. Не пули, не предательство, не потеря власти. А стать тем, кого он ненавидел больше всего на свете.

Я не стала говорить пустых утешений. Не сказала «не бойся». Его страх был обоснованным и реальным. Вместо этого я взяла его лицо в свои руки, заставив его смотреть только на меня. Заставив его увидеть в моих глазах не страх, а непоколебимую веру.

— Не будешь, — твердо, почти повелительно, сказала я. Каждое слово было как заклинание, как обет. — Потому что я буду рядом. Я буду напоминать тебе, кто ты на самом деле. Не его сын. Не тиран. Ты — Энтони Скалли. Мой муж. Отец моего ребенка. И ты будешь смеяться с ним над глупыми мультиками. Будешь учить его плавать. Будешь рычать на кого-то, и я буду тебя останавливать. Ты будешь тем отцом, о котором сам всегда мечтал.

Я видела, как в его глазах что-то меняется. Ледяная броня трескалась, давая пробиться чему-то теплому и уязвимому. Он смотрел на меня, как на якорь в бушующем море своих демонов.

— Всё будет хорошо, — повторила я уже тише, проводя большим пальцем по его скуле. — Мы справимся. Вместе.

Он не сказал ни слова. Он просто потянулся ко мне и прижал свои губы к моим в долгом, медленном, глубоком поцелуе. Это был не поцелуй страсти. Это был поцелуй благодарности. Поцелуй обета. В нем была клятва бороться. Клятва пытаться. Для него. Для нас.

Когда он оторвался, его лоб снова уперся в мой, и мы сидели так несколько мгновений, просто дыша друг другом в такт легкому покачиванию яхты на волнах.

— Ладно, — наконец выдохнул он, и в его голосе снова появились знакомые нотки — легкая насмешка и непоколебимая воля. — Но если он хоть раз испортит мою машину...

Я рассмеялась, и смех сорвался с губ, легкий и освобождающий.

— Купишь новую, — парировала я, целуя его в кончик носа. — Теперь, мистер Скалли, поскольку вы заверили меня, что не станете тираном, вы можете проявить свою отеческую заботу и принести мне еще клубники. Ваш сын требует.

— А если это девочка? — проговорил он, мягко подняв меня с его колен и усадив на мягкий диван. Он подошел к холодильнику, его спина в расстегнутой рубашке была напряжена. — Может, лучше киви? — он повернулся, держа в руке пушистый коричневый плод.

— Да! — резко, почти вырвалось у меня. Я поймала брошенный фрукт. — Ну если девочка, то девочка. Но почему-то я думаю, что мальчик.

Он вернулся, сел рядом, его бедро уперлось в мое. Он взял нож, лежавший на столе, и ловко, одним движением, разрезал киви пополам. Зеленая, сочная мякоть блестела на свету.

— Не знаю, я бы девочку хотел, — проворчал он, протягивая мне одну половинку на лезвии ножа. Его взгляд был прикован к фрукту, но я видела напряжение в его скулах. — Она не будет заниматься делами семьи. И ей не нужно будет убивать кого-то.

Последняя фраза повисла в воздухе тяжелым, холодным камнем. Сладкий вкус киви вдруг стал горьким у меня во рту. Я отставила фрукт.

— А это обязательно? — прошептала я, глядя на его профиль. — Я имею в виду, что обязательно ему кого-то убивать, чтобы он вошел в дела?

Он медленно положил свой кусок киви на тарелку. Повернулся ко мне. Его глаза были серьезны, почти суровы. В них не было и тени той легкости, что была минуту назад. В них был холодный, неумолимый закон его мира.

— Да, — проговорил он тихо, но так, что это прозвучало громче любого крика. Одно слово. Приговор. Непреложный закон, написанный кровью.

Я чуть нахмурилась. Не в страхе, нет. Во мне вскипело что-то другое — протест, материнская ярость, отказ принимать эти варварские правила.

— Почему? — выдохнула я, впиваясь в него взглядом. — Почему нельзя иначе? Ты же глава семьи. Ты можешь изменить правила. Для него.

Он горько усмехнулся, и в этой усмешке была вся тяжесть его положения, вся неизбывность традиций.

— Это не правила, которые я пишу, Льдинка. Это законы, по которым живёт сама жизнь в нашем мире. Доверие не дается. Оно покупается. Ценой. И эта цена — кровь. Чтобы войти в круг избранных, чтобы тебе доверяли свою жизнь, ты должен доказать, что готов забрать чужую. Без сомнений. Без жалости. Это... инициация. Ритуал. Без этого он всегда будет чужим. Слабаком. Мишенью.

Он говорил спокойно, но каждый его резец впивался в меня. Я видела, что он и сам ненавидит этот закон. Но он принял его. Сжился с ним. Как сживаются с хронической болью.

Я посмотрела на его руки — сильные, с длинными пальцами, на которых сверкало наше обручальное кольцо. Руки, которые могли быть так нежны со мной и так беспощадны к другим.

И я поняла, что мой бой только начинается. Бой не с ним. А с тем миром, который хочет поглотить моего ребенка. И я буду сражаться за него. Ломать эти уродливые традиции. Даже если мне придется сражаться в одиночку.

Я молча взяла его руку и сжала ее. Не в согласии. В обещании. Обещании войны.

Яхта мягко причалила к деревянному пирсу, утопающему в белоснежном песке. Воздух звенел от полной, абсолютной тишины, нарушаемой лишь легким шелестом пальмовых листьев и плеском волн, ласково лижущих берег. Ни души. Только мы, бескрайний океан и райский остров, утопающий в зелени.

Вилла, вернее, целый комплекс из нескольких павильонов под огромными соломенными крышами, стояла прямо на берегу. Стены были раздвинуты, стирая грань между роскошным интерьером и природой. Внутри сверкал полированный тик, белоснежные диваны, стекло и хром.

Мы зашли внутрь, и прохлада кондиционера приятно обняла кожу, разгоряченную солнцем. Я бросила свою сумку на диван и, уперев руки в боки, обернулась к Энтони.

— Скажи мне честно, — цокнула я языком, глядя на него с притворным неодобрением. — Ты давно её купил? Точнее, блять, целый остров!

Он стоял посреди гостиной, залитый солнцем, струящимся через панорамные окна. Его руки были засунуты в карманы шорт, на лице — расслабленная, самодовольная ухмылка.

— Ну да, — ответил он спокойно, как будто речь шла о новой паре туфель, а не о частном острове в океане. — Тут классно, мне нравится.

Я покачала головой, не в силах сдержать смех. Его бесшабашность в трате денег всегда сводила меня с ума и одновременно восхищала.

— Где твоя финансовая грамотность, мистер Скалли? — с поддельной строгостью в голосе провела я пальцем по пыльной поверхности стола.

Он рассмеялся, низко и глухо. Подошел ко мне, обнял за талию и притянул к себе.

— В заднице, — усмехнулся он, и его губы коснулись моего виска. — Рядом с моим благоразумием. Или ты хочешь сказать, что место не того стоит?

Я окинула взглядом безупречный интерьер, открывающийся вид на бирюзовую лагуну и пальмы, склонившиеся к воде. Стоило? Это было бесценно.

— Ладно, ты выиграл, — сдалась я, целуя его в щеку.

Мы быстро разложили немногие вещи, которые были уже в самолете. Легкие летние платья, шорты, майки. Все остальное, как и обещал Энтони, уже ждало нас здесь — гардеробные были полны.

Я надела простой черный купальник-бикини, который тут же вызвал одобренный свист Энтони. Он уже был только в темных плавках, и его загорелое, идеальное тело казалось частью этого пейзажа — сильное, принадлежащее солнцу и морю.

Я побежала к воде, чувствуя, как горячий песок обжигает подошвы ног. Бирюзовая вода манила прохладой.

— Может, лучше в бассейне будешь? — раздался его голос позади. Он стоял на песке, слегка щурясь на солнце. — Там вода очищенная, прохладная. А тут всякая живность может быть.

Я нахмурилась, уперев руки в боки. Солнце слепило меня, но я видела его настороженный взгляд. Это была не просто прихоть. Это была его гиперопека, его вечный контроль, его желание оградить меня от малейшей потенциальной опасности. Даже от воображаемой медузы в кристально чистой воде.

— Я хочу туда! — заявила я, повернувшись к океану. — Это же океан! Настоящий!

И, не дав ему возможности возразить, я побежала вперед и зашла в голубую воду. Она оказалась удивительно теплой, почти парной, и невероятно нежной. Маленькие волны ласково обнимали мои ноги. Я окунулась с головой, чувствуя, как соль щиплет кожу и смывает остатки напряжения последних недель.

Когда я вынырнула, отряхивая мокрые волосы, я увидела его. Он стоял по колено в воде, все так же напряженный, с руками на поясе, но в его глазах уже не было тревоги. Был лишь он, я и бескрайний океан, принадлежащий только нам.

Я ныряла, разрезала теплую воду ладонями, кувыркалась и просто лежала на спине, покачиваясь на едва заметных волнах. Солнце грело лицо, а прохлада глубины обволакивала тело. Я чувствовала себя невесомой, свободной, как никогда. Казалось, меня отсюда и правда не вытащить.

Но у Энтони на этот счет было свое мнение.

Я только что снова ушла под воду, чтобы потрогать пальцами ног песчаное дно, как что-то железное и неумолимое сжало мою лодыжку. Прежде чем я успела понять, что происходит, меня уже потащили к берегу. Я отчаянно забарахталась, вынырнула, хватая ртом воздух, и увидела его — он стоял по пояс в воде, держа мою ногу с таким видом, будто вылавливал непослушного осьминога.

— Энтони! Отстань! — попыталась я возмутиться, но вместо этого из горла вырвался смех. Он тащил меня за ногу, а я, хохоча и отплевываясь от соленой воды, пыталась вырваться, но его хватка была мертвой.

Наконец, он выволок меня на мелководье, где волны уже едва достигали колен, и отпустил. Я плюхнулась в воду, вся мокрая, растрепанная и все еще смеющаяся.

— Довольно, — заявил он, поднимая меня на ноги. Вода стекала с него ручьями, подчеркивая каждый мускул на его торсе. — Ты уже вся сморщилась, как изюм.

Я вытерла лицо ладонью, все еще улыбаясь, и позволила ему обнять меня за плечи и повести к берегу. Песок под ногами был горячим и рассыпчатым.

— Я жрать хочу, — проговорил он уже на полпути к вилле, и в его голосе прозвучала та самая, знакомая капризная нота.

— Ну пошли, — вздохнула я с преувеличенной обреченностью, хотя сама уже чувствовала зверский аппетит. — Только посмотри на себя, мокрый пес, воду повсюду тащишь.

— Зато счастливый, — парировал он, шлепая по мраморному полу виллы мокрыми следами.

Мы прошли на огромную, открытую кухню, где все сверкало хромом и черным глянцем. Я распахнула огромный холодильник — он ломился от продуктов. Сочные помидоры, хрустящие огурцы, пучки зелени, гигантские тигровые креветки на льду, десятки разных соусов и маринадов.

Я выбрала самое простое и быстрое: салат и креветки на гриле. Достала разделочную доску, ножи.

И началось. Едва я успела нарезать первый огурец, как сзади подкралась тень. Длинная, загорелая рука  метнулась к доске и умыкнула ломтик.

— Эй! — я тут же шлепнула его по мокрой спине ладонью. Звук получился сочным и громким. — Воровать нехорошо!

Он лишь рассмеялся, с наслаждением жуя украденный огурец. Его смех эхом разносился по просторному помещению.

Я принялась за помидоры. Рука вора снова протянулась. На этот раз я была начеку и встретила ее тыльной стороной ножа — неострой, конечно.

— Ай! — он отдернул руку с притворной обидой, но в его глазах плясали чертики. — Жена уже бьет.

— Еще как бью, — огрызнулась я, стараясь сохранять строгое выражение лица, но предательская улыбка пробивалась сквозь него. — Отойди от еды.

Но он не отходил. Он стоял в полуметре, прислонившись к кухонному острову, и смотрел, как я готовлю. Его взгляд был тяжелым, физически ощутимым. Он воровал не только еду — он воровал моменты. Кусочек огурца, кусочек помидора, кусочек моего внимания.

Когда я выложила креветки на раскаленный гриль, и по кухне пополз дразнящий аромат, он снова подкрался и, обняв меня сзади за талию, попытался дотянуться до сковороды.

— Нет! — я оттолкнула его локтем, а он снова засмеялся, прижимаясь мокрыми трусами к моей попе в тонком купальнике. — Веди себя прилично!

— Я всегда веду себя прилично, — проворчал он прямо мне в ухо, от чего по спине побежали мурашки. — Это ты дразнишься. Пахнешь слишком вкусно.

В итоге, чтобы сохранить хоть часть ужина, мне пришлось кормить его с ложки — кусочками овощей, пока жарились креветки. Он покорно открывал рот, как птенец, но в его глазах читалось столько обещаний, что я понимала — это лишь затишье перед бурей. Бой за еду был для него таким же азартным развлечением, как и все остальное в его жизни.

И, признаться, мне это нравилось. Эта его ребяческая, немного навязчивая, но такая искренняя вовлеченность. Даже если он и был самым бесполезным и назойливым помощником на кухне.

Мы наелись до отвала, развалившись на мягких подушках на террасе с видом на океан. Воздух был густой и сладкий от запаха жареных креветок и соли. Я потянулась, чувствуя приятную тяжесть в животе, и попыталась встать, чтобы убрать со стола.

Но Энтони был быстрее. Его рука молнией обвила мою талию и потянула обратно. Прежде чем я успела издать возмущенный звук, он уже поднял меня на руки, как перышко, и закинул на огромную кровать под балдахином из белого тюля, что стояла прямо тут же, в тени.

— Энтони, — прошептала я, больше по привычке, чем в упрек. Сердце уже начало колотиться в предвкушении.

Он не ответил. Его глаза, темные и полные голода, уже не к еде, а ко мне, были прикованы к моему телу. Он наклонился, и его зубы, острые и точные, впились в край моих трусиков. Легкая ткань порвалась с едва слышным звуком.

— Помнишь ведь, — прошептал он хрипло, его горячее дыхание обжигало кожу моего бедра. — Никакой одежды. Правило номер один.

Он стащил с меня остатки трусиков одним резким движением, затем его пальцы нашли завязку моего топа. Один рывок — и он полетел в угол. Я осталась лежать полностью обнаженная на прохладном шелке простыни, под его тяжелым, пылающим взглядом.

Сам он скинул свои трусы одним движением, и вот он был надо мной — весь загорелый, мускулистый, идеальный и полностью мой. Он накрыл меня своим телом, и его губы захватили мои в долгом, глубоком поцелуе, в котором чувствовался вкус вина и его ненасытная жажда. Одной рукой он придерживал себя, а другой опустился между моих ног. Его большой палец нашел мой клитор и надавил — нежно, но уверенно, заставив меня выгнуться навстречу ему со стоном.

— Целый месяц, — прошептал он, отрываясь от моих губ и проводя по ним кончиком языка. Его глаза были так близко, что я тонула в их синеве. — Пока есть возможность. А то потом твой живот вырастет, — его рука мягко легла на еще плоский низ моего живота, — И не сможешь исполнять такие акробатические движения как сейчас.

Я тихо посмеялась, чувствуя, как возбуждение нарастает внутри, горячее и влажное. Я сама развела ноги шире, приглашая, призывая.

Он спустился поцелуями вниз. Его губы жгли кожу на моей шее, на груди, он задержался на соске, заставив его затвердеть от прикосновения языка и легкого укуса. Он продолжал путь вниз, целуя мой живот, бедра, внутреннюю сторону коленей. Каждый его поцелуй был обетом, каждое прикосновение — клятвой.

И вот его дыхание стало горячим облаком между моих ног. Он раздвинул меня пальцами, и его взгляд, темный и полный обожания, был прикован к самому сокровенному. Он облизнул губы.

— Месяц, — прошептал он хрипло, и это было последнее, что я услышала, прежде чем его рот накрыл меня целиком.

Его язык был точным и безжалостным. Он всосал мой клитор в рот, лаская его пульсирующими движениями, и мир взорвался белым светом. Я вскрикнула, впиваясь пальцами в его волосы, в шелковые простыни. Мое тело выгнулось, полностью отдаваясь ему.

И тогда его палец, смазанный моим собственным соком, мягко, но настойчиво вошел в меня. Глубоко. Он двигал им медленно, в такт работе языка, находя внутри ту самую точку, от которой по телу побежали судороги наслаждения.

Я стала дрожать. Сначала мелкой дрожью, затем все сильнее и сильнее, чувствуя, как волна оргазма нарастает где-то глубоко внизу, сжимаясь вокруг его пальца. Его имя сорвалось с моих губ — хриплое, прерывающееся, молящее о пощаде, которой я не хотела.

Он не останавливался. Его язык и палец вели меня к краю, неумолимо и мастерски, пока я не рухнула в пучину, крича от наслаждения, сотрясаемая конвульсиями, которые, казалось, никогда не закончатся.