42. Алая королева

День свадьбы.

Я уже надела платье. То самое. Алый шелк и кружево тяжело и торжественно шуршали вокруг моих ног, а кринолин придавал моей фигуре невесомую, почти королевскую пышность. Я сидела на краю стула перед огромным зеркалом в светлой, залитой солнцем комнате, пока визажист с финальными штрихами поправляла макияж, а парикмахер закалывала последнюю прядь в сложную, но изящную прическу. Мои пальцы непроизвольно скользнули по шелку, легонько касаясь едва заметного округления под тугой тканью. Четвертый месяц. Живот еще можно было скрыть удачным кроем и пышностью платья, и я была бесконечно рада этому. Пусть это останется нашей тайной. Пока.

Дверь в комнату бесшумно открылась, нарушив сосредоточенную тишину.

— Ну, ты готова устроить самый громкий скандал в высшем обществе? — раздался веселый голос.

В отражении зеркала появилась Алессия. Ее мятное платье до колен подчеркивало загар, а темные волосы были уложены в изящные, слегка небрежные волны. Макияж, подчеркивающий карие глаза, был безупречен — стрелки, легкие дымчатые тени и яркие губы. Она выглядела свежо и дерзко.

Прямо за ней, будто ее более спокойное и элегантное отражение, стояла Кармела. Ее платье нежного голубого цвета, цвета весеннего неба, струилось мягкими складками. Темные волосы были убраны в элегантную низкую прическу с мягкими локонами, обрамляющими лицо. Макияж, умело подчеркивающий ее карие глаза, был выполнен в пастельных, нежных тонах, делая ее образ удивительно гармоничным и мягким.

Они замерли на пороге, уставившись на мое отражение. На их лицах застыло одинаковое выражение — смесь шока, восхищения и легкого ужаса.

— Боже правый, Ветта, — прошептала Кармела, первой опомнившись. Она сделала несколько шагов внутрь комнаты, ее взгляд скользил по алым складкам платья. — Ты выглядишь... ошеломляюще. Абсолютно не как невеста. И абсолютно потрясающе.

— Я же говорила, что она это сделает, — фыркнула Алессия, подходя ближе и обходя меня вокруг, как скульптуру на выставке. Ее глаза блестели от восторга. — Кровавая Мэри во всей своей красе. Ты сейчас ослепишь бедного Энтони насмерть. Он в обморок упадет у алтаря.

— Надеюсь, нет, — я улыбнулась, ловя ее взгляд в зеркале. — Мне еще с ним жить долго и счастливо.

Визажист сделала последний штрих кистью и отступила на шаг, сигнализируя, что работа закончена. Я медленно поднялась со стула, привыкая к весу платья, к его королевскому размаху. Шелк зашелестел, а кринолин мягко пружинил под шелком.

Алессия тут же схватила меня за руку.

— Давай, покажись! Все уже в сборе. Территория просто ломится от гостей. И эти журналисты... кажется, их тут половина города. Энтони не поскупился.

— Он никогда не скупится на то, что действительно важно, — тихо сказала Кармела, и в ее голосе прозвучала теплая нота.

Мы вышли из прохладной комнаты на заполненную людьми террасу. Отсюда открывался вид на всю территорию — ухоженный огромный двор, беседки, увитые цветами, накрытые столы с изысканными угощениями и море людей в нарядных костюмах и платьях. Повсюду виднелась дисциплинированная, но ненавязчивая охрана. Воздух гудел от приглушенных голосов, смеха и звона бокалов.

— Мне страшно, — вырвалось у меня вдруг, и голос прозвучал чуть срывающе, не по-моему. Гормоны, черт возьми. Они играли во мне, как сумасшедшие, обнажая все нервы. — Может, не стоило надевать красное? Это же ошибка, правда? Надо было белое, как все... А макияж? Как макияж, он не поплыл? И цветы! Боже, где же цветы?! — Я заломила руки, чувствуя, как паника, острая и липкая, подступает к горлу.

Алессия и Кармела мгновенно переглянулись. В их взгляде не было насмешки, только понимание и мгновенная готовность помочь. Кармела мягко положила свою руку поверх моих сведенных судорогой пальцев.

— Ветта, дыши, — ее голос был тихим и невероятно спокойным якорем в нарастающем шторме. — Все идеально. Цветы уже несут, я сама видела. Букет просто огонь, такой же дерзкий, как и ты. И макияж безупречен. Ты выглядишь сногсшибательно. Не как все. Лучше всех.

Алессия шагнула ко мне ближе, ее мятное платье колыхнулось. Она приподняла мою голову за подбородок, заставив посмотреть на нее. В ее карих глазах плескалось веселое озорство.

— Виолетта, хватит нервничать, — она улыбнулась, и в этой улыбке была вся ее бесшабашная уверенность. — Ты выдержала столько мусора, столько драм, а свою же собственную свадьбу, свой триумф, не можешь пережить? Соберись, красотка. Ты затмишь всех и вся сегодня. И Энтони это обожает.

Я сделала глубокий, немного дрожащий вдох, пытаясь впитать их уверенность, их поддержку.

— Я просто волнуюсь, — выдохнула я уже тише, почти извиняясь. — Просто... очень сильно волнуюсь. Накиньте фату, пожалуйста. Быстрее.

Алессия кивнула и бережно взяла с подставки ту самую фату — не длинную и традиционную, а короткую, дерзкую, из плотного шелкового тюля, отороченную по краю тем же алым кружевом, что и на платье. Она была создана не для того, чтобы скрывать, а для того, чтобы дразнить, оставлять загадку.

— Готовься к своему выходу, королева, — прошептала Алессия и аккуратно накинула фату на мою тщательно уложенную прическу.

Шелковая дымка упала на лицо, смягчая и скрывая черты, преображая мир за пределами в размытое, загадочное полотно из ярких пятен света и цвета. Я снова сделала глубокий вдох, но теперь уже ровный, полный решимости. Сквозь ажурную дымку кружева я видела двух своих подруг, двух ангелов-хранителей в мятном и голубом, которые с гордостью и любовью смотрели на меня.

Алессия и Кармела, взяв меня под руки, подвели к тяжелым резным дубовым дверям, ведущим в сад. Отсюда открывался вид на длинную усыпанную лепестками дорожку, окаймленную рядами стульев с гостями. В конце ее, у увитой белыми розами арки, стоял он. Спиной ко мне, но я безошибочно узнавала его осанку, тот особый способ держать голову.

— Удачи, кровавая невеста, — шепнула Алессия, сжимая мою руку.

— Ты прекрасна, — добавила Кармела, и ее голос дрогнул.

Они ушли, растворившись в боковой аллее, чтобы занять свои места. Я осталась стоять одна в проеме двери. Музыка смолкла, наступила та самая звенящая тишина перед началом. Ладони вспотели, пальцы сжали букет так, что побелели костяшки. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Внутри все сжалось в тугой, дрожащий комок. Паника, острая и слепая, подползла к самому горлу, грозя сорвать все. Я зажмурилась, пытаясь вдохнуть, но воздух не шел.

И вдруг — чье-то прикосновение. Теплая, твердая, немного шершавая ладонь осторожно взяла мою дрожащую руку. Я резко повернула голову, и под фатой глаза широко распахнулись от изумления.

Рядом со мной стоял он. В строгом, идеально сидящем костюме, с сединой на висках, которую я помнила с детства. Его лицо, такое знакомое и такое далекое, было серьезным, но в глазах светилась какая-то новая, непривычная мягкость.

— Папа? — выдохнула я, и мое сердце замерло.

Он сжал мою руку чуть сильнее, и в его улыбке читалась и печаль, и надежда.

— Энтони лично пригласил. И Риццо тоже, потому я здесь. — Он посмотрел на дорожку, ведущую к алтарю, и его взгляд стал твердым. — Я буду идти с тобой. До самого конца. Это... моя попытка. Попытка искупить хотя бы малую часть тех ошибок, что я натворил. Знаю, что это неискупимо. Знаю, что прощения не заслужил. Но я не могу позволить моей маленькой девочке идти к ее счастью одной. Позволь мне сделать это. Хоть это.

Его слова повисли в воздухе между нами, тяжелые и искренние. Я смотрела на него, на его руку, держащую мою, и чувствовала, как дрожь понемногу отступает, сменяясь странным, забытым чувством защищенности.

Музыка снова заиграла — торжественную, нежную мелодию. Знак.

Я медленно кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Пальцы сами разжались и переплелись с его пальцами.

Он принял это как величайшую милость. Выпрямил плечи, взял мой локоть, готовясь вести меня вперед. И мы сделали первый шаг. Вместе.

Двери распахнулись, и в сад хлынул поток полуденного солнца. И музыка. Торжественные, плавные аккорды, которые, казалось, вибрировали в самом воздухе, смешиваясь с шепотом сотни гостей.

Первый шаг. Потом второй. Мы шли с отцом по усыпанной лепестками дорожке, и каждый мой шаг отдавался гулким стуком сердца в висках. Я видела их всех. Шарлотту, сидящую в первом ряду, с гордо поднятым подбородком. Шона и Лиама, стоящих по стойке смирно позади нее. Лючио, чей суровый взгляд смягчился на миг, когда он кивнул мне почти незаметно. Кармелу, сияющую и плачущую одновременно. Алессию, которая беззастенчиво подмигнула мне, полная дерзкой радости. Лоренцо и Изабеллу, Каспера Риццо с его каменным лицом. Антонио и Элеонору...

Сотни глаз. Шепот, восхищение, шок, осуждение — все это я ловила кожей, ощущала каждым нервом. Взгляды скользили по алым складкам моего платья, задерживались на лице, скрытом фатой. И на мгновение паника снова подкралась, холодной змеей сжав горло.

Но затем я вспомнила. Вспомнила его голос, низкий, властный, пронизывающий до самых костей.

«Ты будешь выше всех. Всех, кто посмеет даже взглянуть на тебя косо. Их сразу убьют. Разрешаю убивать всех. Ты будешь держать голову так гордо, что короны монархов покажутся детскими побрякушками. Потому что твоя корона — это твоё имя. И моя воля, стоящая за твоим плечом.»

Следующий шаг стал тверже. Я выпрямила спину, почувствовав, как шелк платья скользит по коже, а кринолин пружинит под ним. Я подняла подбородок. Выше. Еще выше. Так, чтобы все видели. Чтобы ни у кого не осталось сомнений.

«Ты Скалли. А Скалли не склоняются. Они не предают. Они не отступают. Они стоят. До последнего вздоха. До последней капли крови. На своих двух ногах.»

Я шла, и его слова бились в такт моим шагам, словно барабанная дробь. Они были моим щитом, моим доспехом, моим оружием. Каждый взгляд, полный недоумения, каждый шепот за спиной — все это разбивалось о эту броню, о эту непоколебимую уверенность, которую он в меня вложил.

«И если кто-то посмеет заставить тебя поступить иначе. Это будет последнее, что он сделает в этой жизни.»

Я видела его. Он стоял у алтаря, повернувшись ко мне. Его спину, широкие плечи в идеально сидящем смокинге. Он еще не видел меня, но, казалось, вся его поза, каждый мускул были напряжены в ожидании. Ожидании меня.

И тогда последние остатки страха испарились. Они сгорели в огне его слов, в сиянии этого алого платья, в осознании той силы, что стояла за моим плечом. Не только отца, ведущего меня под руку. А его. Энтони.

Моего тирана. Моего защитника. Моего возлюбленного.

Мы приблизились. Отец отпустил мою руку, его пальцы дрогнули, и он отступил на шаг, уступая место. И вот я уже стояла перед ним. Один лишь шаг отделял меня от него.

И он обернулся.

Его взгляд, темный, интенсивный, пылающий, встретился с моим сквозь шелковую дымку фаты. В его глазах не было ни удивления, ни шока. Был лишь огонь. Голая, первобытная, всепоглощающая гордость. И обладание.

Он видел не просто невесту. Он видел свое творение. Свое самое дерзкое и прекрасное заявление миру. Он видел королеву, которую создал своими руками. И в его взгляде было ясно одно: это была его победа. Наша победа.

Он медленно, почти с невесомой торжественностью, протянул руку. Ладонь, широкая, с проступающими венами, знакомая до каждой черточки, сильная и в то же время удивительно нежная в этот миг. Я вложила в нее свою, ощутив контраст: прохладу его кожи после волнения и собственную дрожь, которую тут же поглотила его твердая уверенность.

Его пальцы сомкнулись вокруг моих. Нежно, но без возможности отступить. Железная хватка, замаскированная под объятие. И я сжала их в ответ, чувствуя, как наше соединение становится моим новым якорем, еще более прочным, чем слова и воспоминания.

Я сделала последний шаг, поднявшись на небольшую ступеньку к алтарю, и теперь мы стояли лицом к лицу. Он был так близко, что я видела мельчайшие детали его лица сквозь дымку фаты: твердый уголок глотки, пульсирующий в такт сердцу, и его глаза. Всегда его глаза. Они не отрывались от меня, пылая темным, почти черным огнем, в котором смешались гордость, обладание и бездонная, безудержная нежность, которую он позволял видеть только мне.

В этот момент все остальное — шепот гостей, жаркое солнце, давящая важность момента — растворилось, уступив место лишь ему. Мир сузился до пространства между нами, до точки соприкосновения наших ладоней.

И тогда заговорил человек, стоявший между нами. Его голос, размеренный и глубокий, прозвучал в наступившей тишине, нарушая завороженность, но не разрывая ее.

— В этот день мы собрались здесь, — начал он, и слова его, хоть и традиционные, казалось, висели в воздухе, наполненные новым, особым смыслом, — чтобы стать свидетелями и благословить союз этих двух людей. Союз,  основаный на доверии и взаимном уважении, который они добровольно решили скрепить перед лицом Бога и общества.

Я не сводила глаз с Энтони, а он — с меня. Каждое слово священника будто отпечатывалось прямо в моей душе, находя отклик в каждом биении сердца. Это был не просто ритуал. Это было обещание. Обещание стоять друг за друга. Всегда.

— Готовы ли вы, Энтони Скалли, взять в жены Виолетту Блейз... — начал священник, его голос звучал торжественно и размеренно.

— Скалли, — тут же, резко и без тени сомнения, прервал его Энтони. Его голос, низкий и властный, резанул тишину, как лезвие. Он даже не повысил тона, но в нем прозвучала такая непоколебимая уверенность, что священник на миг смутился. — Она Скалли.

В воздухе повисла напряженная пауза. Казалось, даже птицы замолкли. Затем священник, слегка сбитый с толку, кивнул и поправился, стараясь сохранить достоинство:

— Готовы ли вы, Энтони Скалли, взять в жены Виолетту Скалли. Любить ее, оберегать ее, быть с ней в радости и в горе, в болезни и в здравии, в богатстве и в бедности...

— Да, — ответил Энтони. Его ответ был не громким, но абсолютным. В этом коротком слове не было места ни для сомнений, ни для оговорок. Это был приговор. Факт.

Священник, воодушевленный, продолжил, углубляясь в традиционные обеты:

— Готовы ли вы защищать ее любой ценой? Не предавать и быть верным до конца своих дней?

Энтони не стал дожидаться конца фразы. Его глаза, все это время не отрывавшиеся от меня, сузились, в них вспыхнула та самая знакомая, хищная искорка.

— Клянусь, — прозвучало его слово, твердое, как сталь, и обжигающее, как огонь.

Священник замер, ошарашенный. Он явно ожидал простого «да». Его брови поползли вверх.

— Простите... что? — растерянно пробормотал он.

Энтони медленно, с преувеличенным терпением, повернул к нему голову. Его взгляд, полный скрытой насмешки и непререкаемого авторитета, скользнул по лицу священника. Уголок его рта дрогнул в едва уловимой усмешке.

С нескольких рядов, где сидели самые влиятельные и, что скрывать, самые опасные гости, донесся сдержанный, низкий смех. Кто-то хмыкнул, кто-то одобрительно покачал головой. Они понимали. Они понимали язык силы, язык клятв, данных не на словах, а кровью и жизнью.

— Я сказал, что клянусь, — повторил Энтони, и на этот раз в его бархатном голосе прозвучала легкая, но отчетливая сталь. Он не повышал голос, но каждое слово было весомо, как свинец. Это был не просто ответ. Это было напоминание. Всем. И мне.

Он снова посмотрел на меня, и в его глазах читалось одно: «Это не игра. Это закон. Мой закон. Для нас.»

Священник, побледневший и окончательно сбитый с толку, лишь кивнул и поспешил перевести взгляд на меня, явно желая поскорее закончить с этой пугающей частью церемонии.

— Готовы ли вы, Виолетта Скалли, взять в мужья Энтони Скалли, — продолжил священник, всё ещё слегка смущённый, но стараясь вернуть церемонии торжественность. — Идти с ним в огонь и воду. Подставлять плечо. Согревать постель и любить его?

Я посмотрела прямо в синие глаза Энтони, в бездну уверенности и обещания, что таилась в них. Мой ответ родился раньше, чем я его осмыслила.

— Да, — прозвучало твёрдо и ясно, без тени сомнения. В этом слове была вся ярость моей преданности, всё упрямство, которое он в меня вложил.

Священник, ободрённый, сделал последний вдох.

— Готовы ли вы быть с ним в болезни и здравии и быть верной только ему?

Я не стала ждать. Я знала, какой ответ он ждёт. Какой ответ требует наша жизнь.

— Клянусь, — сказала я, и мой голос прозвучал так же твёрдо и обжигающе, как его несколько минут назад. Это была не простая формальность. Это была клятва, высеченная в камне. Клятва Скалли.

В наступившей тишине раздался сдавленный, непроизвольный смешок. Я метнула взгляд в сторону — это была Алессия. Она тут же прикрыла рот ладонью, её плечи мелко дрожали, а в глазах стояли слёзы — смеха и умиления одновременно.

Священник, окончательно сбитый с толку этой парой, которая разбрасывается клятвами как перчатками на дуэли, поспешно провозгласил:

— Тогда я объявляю этот союз полностью... полным! Жених, можете поцеловать невесту.

Мир сузился до пространства между нами. Энтони медленно, с почти театральной нежностью, откинул фату с моего лица. Его пальцы едва коснулись кожи виска, но по моей спине пробежали мурашки. Он смотрел на моё лицо, на губы, на глаза, и в его взгляде было столько обладания, столько гордости, что перехватило дыхание.

Он наклонился чуть ближе, и его шёпот был таким тихим, что его услышала только я, горячим влажным прикосновением к уху:

— Голодная?

Я не смогла сдержать улыбку.

— Иди на хер, — так же тихо выдохнула я в ответ, и в моём шёпоте звенел смех.

Его губы тронула та самая хищная, безумно меня бесящая и сводящая с ума улыбка. Он не стал больше ждать.

Его поцелуй не был нежным или робким. Он был заявлением. Властным, глубоким, утоляющим самую сильную жажду. Это был поцелуй, который ставил точку. Клятва, скреплённая не словами, а губами. В этом поцелуе было всё: и обещание защиты, и признание в любви, и напоминание о той силе, что теперь навсегда связала нас вместе.

А вокруг взорвался гром аплодисментов, но мы их уже не слышали.

Он медленно оторвался от моих губ, но не отпустил. Его дыхание было таким же прерывистым, как и мое. В его глазах, голубых и бездонных, плясали искры — торжества, обладания и чего-то дикого, первобытного.

Его взгляд скользнул вниз, к нашей сплетенным рукам, и остановился на моей. На том самом кольце, что он надел на мой палец казалось бы целую вечность назад. Оно уже давно стало частью меня, холодным и неоспоримым доказательством его права.

Не отпуская моей руки, он медленно, почти с благоговением, поднес ее к своим губам. Его взгляд не отрывался от моего, полный той самой интенсивности, что заставляла трепетать. Он прижал теплые, чуть влажные от поцелуя губы не к моей коже, а к холодному металлу и камню его кольца. Поцелуй был долгим, осознанным, словно он скреплял печатью уже данную клятву.

Затем он чуть отстранился, все еще держа мою руку, и его губы коснулись уже кожи моего пальца, прямо под кольцом. Горячий шепот обжег меня, проникнув глубже любых громких слов:

— Моя.

Это было не просто слово. Это был обжигающий ярлык. Приговор. Заклинание. В нем звучало все: и дикая гордость, и безраздельное владение, и та животная, неконтролируемая страсть, что всегда пылала между нами.

Он выпрямился во весь свой рост, снова заслонив собой солнце. Его лицо приняло привычное маске холодного величия, но в уголках губ таилась та самая, знакомая только мне, торжествующая усмешка. Он поднял нашу сцепленные руки высоко в воздух, демонстрируя толпе этот символ — его кольцо на моей руке, его рука, сжимающая мою.

И мир взорвался оглушительным гулом аплодисментов, но для меня он по-прежнему оставался немым. Я слышала лишь эхо его шепота, горевшее на моем пальце.

Моя.

Мы спустились к гостям, и праздник поглотил нас с головой. Сначала — длинный стол, ломящийся от изысканных яств. Смех, звон бокалов, оживленные разговоры. И конечно же, бесконечные крики «Горько!», которые, казалось, не умолкали ни на секунду. Мы целовались под каждый возглас, и с каждым разом его поцелуи становились все медленнее, все слаще, все увереннее. Казалось, даже самые разбитные гости в конце концов устали кричать, смирившись с нашей ненасытностью.

Затем зазвучали первые ноты нашего танца. Его рука легла на мою талию, моя — на его плечо. Мы закружились в центре зала, и весь мир сузился до пространства между нами. Я не сводила с него глаз, тону в этих синих омутах, полных огня и обещаний. Он притянул меня ближе, до упора, и мой живот, уже заметный для нас двоих, мягко уперся в его торс.

— Моя горделивая Льдинка, — его шепот был горячим у самого уха, а рука на моей спине прижимала так крепко, словно боялся, что я растаю.

Я чувствовала каждое движение его тела, каждое биение его сердца в такт музыке. На моем лице расцветала счастливая, немного дерзкая улыбка.

— Чертов ледянной Денди, — прошептала я в ответ, проводя пальцами по шелку его смокинга на плече.

Он покачал головой, и в его глазах вспыхнула знакомая искорка.

— Мне кажется, что ты голодная.

Я фыркнула, пытаясь сохранить серьезность, но смех уже прорывался наружу.

— Минет я не буду делать прям на свадьбе, придурок, — выдохнула я.

Он рассмеялся тихо, низко, только для меня, и прижал меня еще ближе, так что наши тела двигались уже как одно целое.

— После свадьбы, — начал он, и его голос снова стал серьезным, интимным, заговорщицким, — Мы сразу едем на самолет. А затем — на Мальдивы. У меня свой остров. Только ты и я. — Его рука скользнула с моей талии ниже, едва заметно коснувшись моего живота. — Ну и ребенок внутри тебя. Без телефонов. Без всей этой... суеты. Никаких дел. Никаких врагов. Только океан, солнце... и мы вдвоем.

Он говорил, и я видела это перед глазами. Бесконечную бирюзу воды, белый песок, его загорелое лицо и только нас — без прошлого, без обязательств, только настоящее, наполненное друг другом.

Мы продолжали кружиться, и в его глазах я читала не просто обещание отдыха. Я читала обет. Обет тишины, покоя и защиты. Его собственный способ оградить нас, его новую, хрупкую еще семью, от всего мира. Это был самый дорогой и самый желанный подарок, который только могла представить.

Музыка плавно сменилась на другую, более медленную, ностольгическую. Энтони, все еще не отпуская моей руки, встретился взглядом с моим отцом, который стоял чуть поодаль. Мгновение тихого, мужского понимания промелькнуло между ними. Затем Энтони мягко, почти с нежностью, перевел мою руку в руку отца. Его пальцы ненадолго задержались на моих, сжимая их в последний раз перед тем, как отпустить, словно передавая ответственность.

— Верну тебе через пять минут, не больше, — тихо, но твердо сказал он моему отцу, и тот кивнул, его глаза были серьезны.

И мы закружились. Его рука на моей спине была неуверенной, робкой, совсем не такой, как железная хватка Энтони. Поначалу наши шаги сбивались, мы двигались не в такт, будто два разных механизма, давно не видевших смазки. Воздух между нами был густым от невысказанного, от обид, от потерянных лет.

Он молчал, глядя куда-то мне за плечо, и я уже думала, что этот танец пройдет в полной тишине, став лишь формальностью. Но затем он заговорил, и его голос, тихий и надтреснутый, прорезал музыку:

— Мама была бы рада увидеть тебя такой.

Эти слова обожгли меня, как раскаленное железо. Прямо в сердце. В горле тут же встал горячий, предательский ком. Я попыталась ответить, сделать вид, что все в порядке, но мой собственный голос предательски дрогнул, выдав всю боль:

— Она видит. С неба... — я замолчала, сглотнув, пытаясь вернуть себе контроль. — Мне так ее не хватает.

Вот они. Слезы, которые я так старательно сдерживала весь день. Они подступили к глазам, жгучие и неумолимые. Я чувствовала, как по щекам вот-вот потекут предательские дорожки, испортив безупречный макияж. Я изо всех сил сжала губы, закусив их изнутри, глядя в плечо отца, но не видя его. Не сейчас. Только не сейчас. Не перед всеми.

Отец, почувствовав мою дрожь, притянул меня чуть ближе, неловко, по-отечески похлопал по спине. Его собственное дыхание стало неровным.

— Знаю, дочка, — прошептал он хрипло. — Знаю. И ей не хватает тебя. Но сегодня... сегодня она гордится тобой. Я это точно знаю.

Мы продолжали кружиться, и его неуклюжие шаги вдруг стали опорой. Он не говорил больше ничего, просто был рядом, принимая мою молчаливую борьбу со слезами как данность, как часть нашего первого за долгие годы общего танца. Танец, в котором было не только прощение, но и общая, неизбывная боль от той, кого с нами больше не было.

Танец закончился. Я сделала шаг назад, и отец отпустил мою руку с легким, почти незаметным кивком. В его глазах все еще стояла та самая, невысказанная боль, но теперь в ней появилась и капля покоя. Я улыбнулась ему и направилась к своим подругам.

Алессия, Кармела и Шарлотта стояли тесной группкой, сияя, как драгоценные камни в лучах закатного солнца. Шарлотта в своем молочно-белом платье, с рыжими волосами, уложенными в изящные волны, и с голубыми глазами, подчеркнутыми дымчатым макияжем, выглядела невероятно элегантно.

— Виолетта, — ее лицо озарилось теплой, искренней улыбкой, и она раскрыла объятия. Я шагнула в них, ощущая легкий аромат ее духов. — Ты просто... Кровавая Мэри во плоти. Невероятно.

— Я тоже так говорила! — тут же отозвалась Алессия, лениво потягивая розовое вино из бокала. — Она красивая, черт возьми. Всех затмила.

Мы рассмеялись, и я на мгновение просто смотрела на них, на этих удивительных женщин, ставших моим тылом. Но мой взгляд скользнул дальше и наткнулся на одинокую фигуру у края террасы.

Элеонора. Она стояла, прислонившись к колонне, и смотрела куда-то вдаль. Ее лицо было бледным, даже сквозь загар, а в глазах стояла та печаль, которую не могли скрыть никакие улыбки.

— Мне нужно на секунду, — кивнула я подругам и направилась к ней. — Элеонора, — тихо окликнула я, подходя.

Она вздрогнула и обернулась. Увидев меня, ее лицо осветилось натянутой, но доброй улыбкой.

— Привет. Ты выглядишь невероятно красивой, — прошептала она, и ее голос звучал устало.

Я не стала ничего говорить. Просто обняла ее. Она на мгновение замерла, а затем ответила на объятие, крепко сжав меня, словно боясь отпустить.

— Прости, что не смогла тогда приехать сама, — тихо прошептала я ей на ухо. — Выразить соболезнование лично... насчет Доминика.

Она глубоко вздохнула, и ее плечи слегка дрогнули.

— Все в порядке, Виолетт. Правда. Тебе сейчас нельзя грустить. Это твоя свадьба. Твой день.

Я кивнула, сглотнув комок в горле, и отступила, давая ей пространство. Еще раз сжала ее руку и отошла, оставив ее с ее тихой печалью.

Потребовалось мгновение, чтобы найти Энтони в толпе. Он уже искал меня взглядом. Как только наши глаза встретились, он уверенно направился ко мне, и тут же мы оказались в центре кольца гостей. Поздравления, тосты, улыбки — все слилось в один сплошной гул. Энтони отвечал кивками, короткими благодарностями, но его рука никогда не отпускала мою.

Затем он наклонился ко мне.

— Пойдем. Пора.

Он повел меня через толпу к главным воротам, за которыми теснились журналисты. Вспышки фотокамер уже били в глаза, даже на расстоянии.

— Ты думаешь, стоит? — слегка нахмурилась я, инстинктивно прижимаясь к нему.

Он посмотрел на меня, и на его лице расцвела та самая, хищная и безумно меня заводящая ухмылка.

— Я же говорил. Каждая сволочь Восточного побережья должна узнать, чья ты. Чтобы даже мысли не было.

Он не дал мне опомниться, уверенно выведя на самый свет. Мир взорвался ослепительными вспышками. Крики репортеров, вопросы, летящие через головы охраны.

«Энтони! Сюда! Посмотрите сюда!» «Виолетта! Ваше платье! Это вызов обществу?» «Почему красное?» «Это объявление войны?»

Энтони поднял руку, и шум мгновенно стих. Его властность действовала на них гипнотически. Он посмотрел на меня, и в его взгляде читалась непоколебимая поддержка. Говори. Они все твои.

Я сделала шаг вперед, чувствуя, как алое платье делает меня центром вселенной, а его присутствие за спиной дает силу гордо поднять подбородок.

Мы отвечали на их вопросы, которые сыпались горой. Я знала, что уже завтра это увидят все.

Вспышки снова затрещали с удвоенной силой. Энтони стоял сзади, положив руку мне на талию, и его гордая, торжествующая улыбка говорила громче любых слов. Он добился своего. Весь мир теперь видел его алую королеву. И его железную волю, стоящую за ее плечом.

Мы вернулись в гущу праздника, оставив за спиной ослепляющие вспышки и шум толпы. Воздух снова наполнился музыкой, смехом и звоном бокалов. Казалось, энергия веселья только нарастала.

— Загадка Скалли, — раздался рядом знакомый голос с легкой усмешкой.

Я обернулась и увидела Шона. Он стоял, слегка покачивая бокалом с виски, и смотрел на меня с теплой, братской ухмылкой.

— Теперь ты будешь меня слушаться, — посмеялась я в ответ, поднимая бровь.

Шон притворно вздохнул, закатив глаза, но в его взгляде читалась искренняя привязанность.

— Я и до этого слушался. Просто делал вид, что нет. Для приличия.

К нам подошел Лиам, его лицо также светилось от улыбки.

— Виолетта, ладно уж, — он развел руками, —Буду  теперь твоим таксистом, доставщиком и уборщиком. Только прикажи.

— Ой, да ладно вам, — цокнула я языком, но не смогла сдержать широкую улыбку. — Мне и своего тирана хватает.

Мы стояли, перебрасываясь шутками, как вдруг к нашему кругу присоединился Лоренцо.

— Ну что. Теперь ты полностью наша, Виолетта, — проговорил он, и в его голосе звучала неподдельная теплота и принятие. — Приезжайте к нам как-нибудь в Италию. В прошлый раз ты даже не отдохнула как следует, одни заботы.

— Обязательно, — искренне кивнула я, чувствуя, как на душе становится тепло. — Очень хочу.

И вот тогда меня мягко, но уверенно окружило все семейство Скалли. Подошла Изабелла, ее элегантное лицо озаряла добрая улыбка. Она обняла меня легким, воздушным объятием.

— И к нам в Лос-Анджелес не забывай, — прошептала она. — Солнце и океан будут ждать.

— Обязательно приедем, — пообещала я, возвращая объятие.

Я стояла в центре этого круга — круга сильных, властных, порой пугающих людей. Но в тот момент я не видела в них мафиозных боссов или криминальных авторитетов. Я видела семью. Мою семью. Их взгляды, полные принятия, их улыбки, их шутки — все это было обращено ко мне. Не к гостье, не к временной союзнице, не к девушке Энтони. А к своей. К Виолетте Скалли. Льдинке. Загадке Скалли.

Воздух, казалось, звенел от этого осознания. Я больше не была на периферии. Я была внутри. Часть этого монолита, этой силы, этой безумной, опасной, но невероятно сплоченной семьи. И в этом чувстве принадлежности была такая мощь и такое спокойствие, что все тревоги окончательно ушли, растворившись в тепле общего праздника.

Затем началась та самая, настоящая итальянская свадьба. Музыка гремела так, что дрожала земля под ногами, столы ломились от яств, а воздух был густ от смеха, крепких напитков и всеобщего веселья. Эмоции зашкаливали настолько, что один из гостей, захмелев от радости, достал пистолет и пару раз пальнул в небо, оглушительно и бесшабашно. Конечно же, через мгновение он уже лежал на земле под дружным, но скорее символическим тумаком от пары охранников и родственников. Ну куда же без небольшой драки на такой свадьбе? Это же считалось хорошим тоном.

Я смеялась, глядя на это, а потом пришла пора бросать букет. Я повернулась спиной к толпе подружек и зажмурилась. Букет из алых роз и темных ягод полетел высокой дугой и был с легкостью пойман Алессией. Она торжествующе подняла его над головой, а затем, с хитрой ухмылкой, подошла к своему отцу.

— Пап, — кокетливо протянула она, — так кто же мой будущий муж-то? Когда представлять?

Лючио, не отпуская Кармелу с талии, ласково поцеловал ее в висок, а затем обернулся к дочери. Его лицо сохраняло невозмутимое спокойствие патриарха, но в глазах теплилась отеческая нежность.

— Узнаешь, когда надо будет, — произнес он загадочно, и в его голосе звучала непоколебимая уверность человека, который уже все решил.

Алессия цокнула языком, сделала вид, что обижена, но тут же рассмеялась и отправилась дальше — за новым бокалом и новыми приключениями. Я тихо посмеялась, глядя им вслед.

Я стояла немного в стороне, потягивая гранатовый сок, когда ко мне приблизилась тень. Это был Каспер Риццо. Он остановился рядом, его осанка была безупречной, а лицо — холодной, отполированной маской.

Он напомнил мне Энтони в самом начале...

— Поздравляю тебя от имени своей семьи со свадьбой, — произнес он, и его голос был ровным, вежливым, но абсолютно лишенным тепла. — Твой отец... хороший Консильере.

Я вспомнила его взгляд тогда, по дороге на день рождения Алессии. Тогда в его глазах была жизнь, усталость, какая-то мягкость. Теперь же они были как два куска темного стекла. Казалось, со смертью Вивианы в нем погас последний внутренний огонь.

— Спасибо, дон Риццо, — вежливо улыбнулась я, чувствуя легкий холодок по спине.

Он кивнул, коротко и четко, развернулся и растворился в толпе, как призрак.

Едва он скрылся, как сильная рука обвила мою талию и уверенно отвела меня в сторону, под сень цветущей арки, подальше от чужих глаз. Это был Энтони. Он не сказал ни слова. Его губы накрыли мои сразу же, жадно и властно. Его поцелуй был не просто поцелуем — это было заявление, напоминание, обещание. Его рука скользила по моей пояснице, прижимая к себе так плотно, что я чувствовала каждый мускул его тела. Его зубы легонько прикусили мою нижнюю губу, заставив вздрогнуть от сладкой боли.

— Жду, когда мы уже улетим отсюда, — прошептал он, его дыхание было горячим и прерывистым у моего уха. — Когда останемся одни.

Я улыбнулась ему в ответ, вся еще под впечатлением от его внезапной атаки, и провела ладонью по его груди, чувствуя под шелком смокинга напряженные мышцы и бешеный стук сердца. Он задышал чаще. И тогда я почувствовала это — твердый, уверенный напор его плоти у моего бедра. Он слегка, почти незаметно потерся о меня, и по моему телу пробежала горячая волна.

— Он у тебя хоть когда-нибудь падает? — выдохнула я с притворным удивлением, глядя на него снизу вверх.

Энтони усмехнулся, и в его глазах вспыхнул тот самый, знакомый до боли, хищный огонь. Его рука спустилась ниже, сжимая мою плоть через шелк платья.

— Когда тебя рядом нет, — его голос стал низким и бархатным, — То ведет себя смирно и спокойно лежит. Но когда рядом ты... — он снова прижался ко мне, заставляя почувствовать весь его масштаб и твердость, — Он забывает, что такое покой.

Я посмеялась и обняла его, чувствуя, как его сердце бьется в такт музыке, смешавшейся с нашим общим возбуждением. Свадьба гудела вокруг, но мы уже были где-то далеко — в нашем будущем, на том самом острове.

Вскоре мы простились со всеми — короткими объятиями, крепкими рукопожатиями, обещаниями скоро вернуться. А затем нырнули в ожидающий «Бентли». Дверь захлопнулась, заглушив грохот праздника. В салоне пахло кожей, дорогим парфюмом и им — его силой, его нетерпением.

Машина тронулась, унося нас прочь от огней, гостей и прошлого. Я откинулась на сиденье, смотря на мелькающие огни города.

— Я одежду не взяла, — вдруг осознала я, смотря на свои пустые руки. Ни чемодана, ни сумки. Ничего.

Он не отрывал глаз от дороги, но губы тронула та самая ухмылка.

— Там все есть. Все, что может понадобиться. И ничего из того, что не понадобится, — его голос звучал обволакивающе и уверенно. — Голыми будем ходить. Это наш медовый месяц.

— Серьезно? — я поморщилась, хотя внутри тут же вспыхнула от этой мысли. — Я уже устала в этом платье. Оно тяжелое.

— В самолете переоденешься, — пообещал он, бросая на меня быстрый взгляд, полный обещаний, куда более интересных, чем просто смена одежды.

Мы приехали в аэропорт через некоторое время. Наш самолет уже ждал на частной взлетной полосе, сверкая в ночи как огромный белый альбатрос. Мы поднялись по трапу, и дверь закрылась за нами с тихим шипением, окончательно отрезав от внешнего мира.

Салон был роскошным — мягкое освещение, глубокие диваны, все утопало в тишине и комфорте. Я сделала шаг спальному отсеку, намереваясь наконец сбросить с себя тяжелое свадебное платье.

Но он оказался быстрее.

Едва я прошла пару шагов, как его руки обвили меня сзади, резко и властно. Его губы впились в мою шею — не нежно, а жадно, по-звериному, с легким укусом, от которого по спине пробежали мурашки.

— Энтони, подожди, я хочу переодеть... — попыталась я вывернуться, но его хватка была железной.

— Молчи, — его голос прозвучал низко и хрипло прямо у моего уха. Дыхание было горячим и прерывистым. — Я ждал этот момент весь день. С того самого утра, когда увидел тебя в этом алом платье и захотел разорвать его на тебе.

Он развернул меня к себе. Его глаза пылали темным, почти черным огнем. В них не было ни капли привычной насмешки или холодности — только голая, животная страсть. Он был как голодный хищник, наконец-то добывший свою самую желанную добычу.

Одной рукой он прижал меня к себе, а другой потянулся к застежкам на спине платья. Но не для того, чтобы аккуратно расстегнуть. Резким, точным движением он рванул ткань. Раздался резкий звук рвущегося шелка и кружева. По моей коже пробежал холодок — от шока и дикого возбуждения.

— Энтони! — воскликнула я, но в моем голосе было больше страсти, чем протеста.

— Я сказал — молчи, — повторил он, и его губы снова нашли мои, заглушая любые возражения властным, требовательным поцелуем.

Он срывал с меня одежду, не обращая внимания на дорогие ткани, на сложный крой. Каждый его жест был полон нетерпения и жгучего желания. Вот уже алое платье бесформенной грудой лежало на полу. Вот уже полетела в сторону тонкая шелковая подкладка. Его пальцы скользнули по моей коже, оставляя следы огня, срывая с меня последние лоскуты нижнего белья.

Он отбросил и свой смокинг, срывая рубашку, не расстегивая пуговицы. И вот мы стояли друг против друга — голые, возбужденные, дышащие чаще. Воздух в салоне казался густым и электрическим.

Он приподнял меня, как перышко, и уложил на широкий кожаный диван. Его тело накрыло мое, тяжелое, горячее, знакомое до каждой черточки.

— Теперь ты полностью моя, — прошептал он, входя в меня резко и глубоко, заставляя вскрикнуть от внезапности и наслаждения. — И навсегда.

Самолет уже набирал высоту, унося нас в ночное небо, а он двигался во мне с той же неукротимой силой и властью, с какой вел свою машину по дороге. Это был не просто секс. Это было посвящение. Начало нашего медового месяца. И я отдалась ему полностью, как и обещала.

Своему мужу.

Своему тирану.

Своему Энтони.

Я стояла на четвереньках на мягком ковре салона, чувствуя, как его колени упираются в мои икры. Его тело, горячее и влажное, прильнуло к моей спине, а руки с железной хваткой впились в мои бедра. Он вошел в меня резко и глубоко, без предупреждения, заставив меня вскрикнуть — не от боли, а от шока и мгновенно нахлынувшей волны наслаждения.

Его движения были неистовыми, животными, лишенными какой-либо сдержанности. Он был как шторм, обрушившийся на меня после долгого, мучительного ожидания. Одной рукой он схватил меня за волосы у самого затылка и потянул назад, несильно, но достаточно, чтобы прогнуть мою спину дугой и обнажить шею. Его губы тут же прильнули к коже моего плеча, а зубы сжались в сладком, болезненном укусе, оставляя на влажной коже, которые завтра станут синими напоминаниями этой ночи.

— Энтони... — выдохнула я, но мой голос сорвался в стон, когда его пальцы другой руки нашли мой клитор и начали ласкать его в такт его яростным, властным толчкам.

Ритм был бешеным, неумолимым. Каждое движение его бедер вгоняло в меня молнии удовольствия, которые взрывались где-то глубоко в животе. Его пальцы кружили и давили именно там, где нужно, доводя до исступления. Мир сузился до этого ковра, до его тяжелого дыхания у моего уха, до влажного звука наших тел, до всепоглощающего огня, разливающегося по моим жилам.

Затем, без предупреждения, он выскользнул из меня, перевернул меня на спину одним резким движением и снова накрыл своим телом. Его взгляд, темный и дикий, промелькнул перед моими глазами, прежде чем его губы снова нашли мои в жгучем, требовательном поцелуе. Он не давал мне передышки, не давал опомниться. Его рот скользнул вниз, к моей груди, и его зубы сжали сосок — жестко, почти до боли, заставляя меня выгнуться и застонать громче. Он ласкал и кусал мою кожу, спускаясь все ниже — к животу, к внутренней стороне бедер, оставляя на пути влажные, горячие следы поцелуев и легких укусов.

Я извивалась под ним, отвечая на каждое его прикосновение, на каждое движение. Мои руки впились в его спину, оставляя царапины на его загорелой коже. Мои ноги обвились вокруг его талии, притягивая его глубже, принимая каждый его толчок. Мои стоны и его имя, срывающееся с моих губ, были единственными словами в оглушительной тишине салона, нарушаемой лишь нашим тяжелым дыханием и ритмичным стуком.

Я отвечала ему всем, чем могла — каждым мускулом, каждым вздохом, каждым стоном. Это была не просто близость. Это было слияние. Жестокое, прекрасное, всепоглощающее. Это было подтверждение той клятвы, что мы дали друг другу у алтаря. Клятвы быть вместе в огне и в воде. И сейчас мы горели вместе в одном пламени, и ничто не могло нас потушить.

Его руки закинули мои ноги себе на плечи и он наклонился ко мне так, что мои колени были почти мне до груди. Он входил и входил в меня. Не разрывая связь взглядов.

Полет на Мальдивы стал нашим первым, безумным и ничем не ограниченным медовным месяцем еще до того, как мы ступили на райский остров. Это было предвкушение, данное в долг, обещание того ада и рая, что ждали нас впереди, растянутое на несколько часов в коконе роскошного самолета.

Каких только поз не было за то время. Он использовал каждую поверхность, каждую возможность, каждую секунду, чтобы доказать свое право, свою страсть, свою собственность.

Он прижал меня к запотевшему иллюминатору, за которым простирались бескрайние облака, и вошел в меня сзади, его пальцы впились в мои бедра, а губы прижимались к моей шее, заглушая мои стоны. Холодное стекло обжигало кожу, контрастируя с адским жаром его тела.

Он усадил меня на широкий кожаный барный столик, смахнув со столешницы хрустальные бокалы, которые с грохотом покатились по полу. Он стоял между моих ног, его руки поддерживали мою спину, а его бедра двигались с неистовой, почти яростной силой, заставляя меня хвататься за край стола, чтобы не упасть.

Он опустился на колени перед глубоким креслом, куда он уложил меня, запрокинув мои ноги ему на плечи. Его язык и пальцы доводили меня до края безумия, а его глаза, темные и голодные, не отрывались от моего лица, смакуя каждую мою судорогу, каждый сдавленный крик.

Он заставил меня опереться на спинку пилотского кресла, пока автопилот вел самолет, и взял меня снова, одной рукой прижимая мую грудь к холодной коже кресла, а другой сжимая мое запястье за спиной. Это было властно, немного унизительно и до одури возбуждающе.

Мы закончили на полу, в самом хвосте самолета, на мягком ковре, где он прижимал меня к себе так сильно, будто хотел вобрать в себя, а я царапала его спину, отвечая на каждый его тихим, прерывистым стоном.

Это был не просто секс. Это был ритуал. Очищение огнем от всего прошлого, от всей суеты, от всех чужих глаз. Это было обещание, данное в небесах. Обещание того, что будет на Мальдивах. Что будет на острове целый месяц.

Обещание, что это — только начало. Начало месяца, где мы будем принадлежать только друг другу. Где не будет никаких правил, кроме наших. Никакой одежды, кроме нашей кожи. Никаких звуков, кроме нашего дыхания, нашего смеха и наших стонов. Никаких мыслей, кроме мыслей друг о друге.

И когда самолет пошел на посадку, и в иллюминаторах показалась изумрудная бирюза океана и белоснежные полоски островов, мы лежали на полу, обнявшись, покрытые легкой испариной, дыша в такт. Он провел рукой по моему потному лбу и поцеловал меня — уже нежно, почти благостно.

— Готовься, Льдинка, — прошептал он, и в его глазах плясали чертики. — Это был только разогрев.

Его слова висели в воздухе, густом от нашего дыхания и запаха секса. Я лежала на нем, чувствуя, как его сердце колотится под моей щекой. Но внизу живота уже змеилось новое, непокорное желание. Острое, физическое, требовательное.

— Я голодная, — выдохнула я ему в грудь, и мой голос прозвучал хрипло и немного капризно.

Он замер, его рука, которая лениво гладила мою спину, остановилась. Я почувствовала, как подо мной напряглись его мышцы. Он приподнялся на локтях, чтобы посмотреть на меня, и его взгляд стал пристальным, изучающим. В нем читалось легкое удивление и мгновенно вспыхнувшее любопытство.

— Голодная? — переспросил он, и в его голосе послышалась опасная, бархатистая нотка.

Но я уже двигалась. Соскользнув с него, я опустилась между его ног на мягкий ковер. Мое движение было плавным, почти змеиным. Я смотрела на него снизу вверх, и мой взгляд, должно быть, горел тем же хищным огнем, что и его.

Я увидела, как его глаза потемнели, зрачки расширились, поглощая синеву. Его живот напрягся, и он приподнял бедра навстречу моему прикосновению, немой вопрос и молчаливое согласие в одном жесте.

Я наклонилась. Мое дыхание горячим облаком коснулось его кожи, уже чувствительной, почти болезненно возбужденной. Я чувствовала его запах — мускусный, соленый, совершенно опьяняющий. Мой язык медленно, смакуя каждый миллиметр, провел по всей его длине — от самого основания до чувствительного кончика.

Он резко дернулся и глухо застонал, его пальцы впились в мой растрепанный пучок, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе. Его голова откинулась назад, обнажив мощную шею, на которой напряглись сухожилия.

—Льдинка... — это было не предупреждение, а мольба. Хриплая, сдавленная.

Я ухмыльнулась, чувствуя его мощь на своем языке, его трепет под моими губами. И затем я взяла его в рот полностью, без остатка, чувствуя, как он упирается в самое горло. Его низкий, животный рык потряс воздух. Его бедра непроизвольно дернулись, но он сжал все силы, чтобы не двигаться, отдавая себя полностью моей власти.

Мои губы плотно обхватили его, язык скользил и давил точно в нужном месте. Одна моя рука продолжала ласкать его бедра и низ живота, а другая сжала его яйца, нежно перебирая их.

Он стонал, его дыхание срывалось, он бормотал что-то бессвязное — то ли проклятия, то ли мои имя. Его пальцы то сжимали мои волосы, то гладили их, то бессильно падали на ковер.

Я ускорила темп, чувствуя, как его тело наливается свинцовой тяжестью, как оно вот-вот сорвется в бездну. И я не останавливалась. Я довела его до края, чувствуя, как его мышцы напряглись в стальной тугой лук, и отдернулась в самый последний момент.

Он взвыл от фрустрации и наслаждения, его тело вздрогнуло в судороге.

Я посмотрела на него, на его перекошенное от страсти лицо, и медленно, с вызовом, облизала губы.

— Теперь я действительно голодная, — прошептала я, и в моем голосе звенела дерзкая усмешка. — Но это был только разогрев.