Глава 32

Он сидел за убийство Кевина! Холод прошиб спину, и мелкий пот закапал по коже. Каждая мышца на теле словно вцепилась в воздух, а легкие предательски отказывались работать. Сердце бешено стучало, будто хотело вырваться наружу. Я стояла, застывшая, будто вкопанная, не в силах произнести ни слова.

— Джина, ты меня услышала? Я тебя не предавал... я был в тюрьме, — громкий голос Тайлера прорвал оцепенение, заставив дрожь пробежать по всему телу. — Я бы был, там еще дольше, если бы не Томас.

— Я тебя услышала! — голос вырвался почти шепотом, дрожащий, сдавленный, — но... зачем ты все это скрывал от меня? Это была наша общая проблема! Мы должны были прожить ее вместе! Вместо этого... — я издала истерический смешок, полный отчаяния и боли, — это даже хуже предательства. Синди знала?

— Джина...

— Я спрашиваю, Синди знала? — слова срывались с губ в порыве страха и гнева, грудь сжималась так, что казалось, вот-вот разорвется.

— Да... — тихо, еле слышно произнес Тайлер, опуская голову, словно весь вес мира давил на его плечи.

В эту минуту воздух вокруг был густой и вязкий, словно сама тьма пыталась пробраться в легкие. И я поняла, что все, что я знала о прошлом, о нем, о нас... оказалось только вершиной айсберга. От обиды хотелось кричать! Тело пробивала дрожь, словно током, сердце колотилось так, что казалось, вот-вот разорвет грудь. Я пыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь рваный, прерывистый всхлип.

Не раздумывая, вылетела из туалета, не оглядываясь ни на кого. Еще ни разу в жизни я так быстро не бегала. Толпа людей, шум, музыка, все растворялось в пелене паники. Расталкивая танцующих, я мчалась, будто от всего, что когда-либо любила и знала, зависела моя жизнь. Каждое сердце, каждое дыхание казалось угрозой, каждый взгляд напоминанием о том, что он рядом.

Я ненавидела его всем существом... и в то же время тело предательски отзывалось на каждое движение его рук, каждого взгляда. Оно хотело его, безумно, без остатка, предав меня с какой-то звериной силой. И я это чувствовала: предательство, страсть, желание — все смешалось в опасный коктейль, который жег изнутри.

Пятнадцать минут, проведенных в этом кратком, но мучительном уединении, вывернули меня наизнанку. Я не помнила, чтобы когда-либо так ощущала влечение, чтобы кто-то мог буквально выбить почву из-под ног одним лишь присутствием. Каждое его слово, каждый шепот, каждый взгляд, все это оставило шрам на душе, и одновременно разожгло внутренний пожар, который теперь невозможно было потушить.

Волна боли пронеслась по моему телу так резко и мощно, что я инстинктивно прикусила губу до крови, лишь бы не закричать. Соленый вкус растекся по языку, и вместе с ним горечь, которая копилась внутри годами. Как они могли? Как все они могли смотреть мне в глаза, слушать мои бессонные ночи, видеть, как я разрушаюсь изнутри, и молчать?

Шесть лет. Шесть долбаных, мучительных лет в безумном неведении, что произошло, что я сделала не так, почему он исчез так, будто меня никогда и не существовало в его мире. Я металась между надеждой и отчаянием, гасла, оживала, снова умирала. И все это время ответ был рядом — у них.

Хотелось кричать от предательства, от этой отвратительной несправедливости, которая разрывала грудную клетку изнутри. Хотелось прыгать, бить стены, разбивать все, что попадется под руку, лишь бы заглушить боль. Но я только сидела, согнувшись пополам, а тело сотрясалось от тихих, сдавленных рыданий.

Слезы текли горячими дорожками, обжигая кожу, будто каждая из них была расплавленным кусочком моего разорванного сердца. Веки пекли, дыхание то перехватывало, то срывалось на прерывистые всхлипы. Я была похожа на человека, у которого только что по кирпичику разобрали душу — методично, аккуратно, без права на восстановление.

Сейчас я сидела в захолустном гостиничном номере на другом конце Лондона, и впервые за все время, что я живу в этом городе, чувствовала себя настолько выжитой, пустой, сломанной. Даже тогда, после его исчезновения, даже в больничной палате, я не была такой раздавленной, как сейчас. Тогда боль была чистой, искренней. Сейчас, отвратительно грязной, липкой, с привкусом чужой лжи.

Здесь хотя бы никто не знает, где я. Никто не войдет, не станет тянуться ко мне с жалкими, натянутыми улыбками, не начнет этот цирк под названием «мы хотели как лучше». Я просто этого сейчас не вынесу. Еще одну ложь, еще одну фразу, сказанную «Для моего же блага».

Я свернулась клубком на жестком гостиничном матрасе, вцепившись пальцами в край одеяла, будто это единственное, что удерживает меня на поверхности. Я не хочу ни видеть их, ни слышать, ни тем более дышать с ними одним воздухом. На душе было так пусто и холодно, будто из меня вытащили какой‑то важный механизм, и все — я больше не могу функционировать. Внутри была только боль. И тишина. И он. Его голос. Его руки. Его признание. Его ложь. И моя собственная, невыносимая, звериная обида, раздирающая меня изнутри.

Я лежала на кровати гостиничного номера, поджав колени к груди, и ощущала, как тело словно растворилось в собственной тяжести. Сердце билось так быстро, что казалось, оно вырвется наружу, а каждое дыхание становилось болезненным, словно в груди кто-то вбивал иглы. Слезы текли сами по себе, без предупреждения, оставляя горячие следы на щеках. Все, что я пережила за эти годы, все накопленное молчание и боль, вдруг нахлынуло волной, сметая все на своем пути.

Каждое воспоминание о Тайлере горело внутри, обжигая так, что хотелось закричать, выть, выбросить себя наружу вместе с этим огнем. Его запах, его взгляд, шепот, его вкус губ — все оживало в моей памяти, делая реальность почти невыносимой. Я пыталась дышать, пыталась контролировать себя, но тело не слушалось. Руки дрожали, ноги подкашивались, а желудок сводило узлом, будто внутри меня завелась буря, которая не собиралась успокаиваться. Мысли скакали, не давая ни минуты покоя. «Почему он не сказал? Почему Томас и Синди молчали? Почему мне пришлось шесть лет жить в этом неведении?» — каждый вопрос рвал меня изнутри. Я ощущала предательство так остро, что казалось, оно меня раздавило.

Я просидела у окна почти до самого рассвета, устремив взгляд куда‑то в темные, застывшие улицы. Желтые фонари вытягивались в длинные дорожки на мокром асфальте, а ранний утренний туман будто стягивал город удушающим воротником. Я сидела неподвижно, поджав ноги под себя, прижавшись лбом к холодному стеклу, и думала. Думала так много, что мысли начали медленно и болезненно перетираться друг о друга, как ржавые шестеренки. Что ждет меня дальше?И есть ли у этого «дальше» хоть какой-то смысл?Смогу ли я простить Синди? Девочку, с которой мы держались за руки в первом классе, делили один бутерброд на двоих, спали в обнимку во время ночевок? Смогу ли я простить человека, который был ближе всех и все равно выбрал молчание? Или это то самое предательство, которое уже не смыть, чем бы его ни оправдывали?

А может... просто уехать домой? Вернуться в тихий родительский дом, где пахнет маминым кофе и папиной старой курткой, которую он никак не выбросит? Вернуться туда, где стены не помнят Тайлера, где улицы не стискивают сердце, где каждая лавка не напоминает о нас... Но я ведь знаю, Синди меня раскусит мгновенно. Я не смогу исчезнуть тихо, не оставив следов. Она найдет. Она вытащит. Она не отпустит меня так легко, даже если я буду на коленях умолять о свободе. А я... хочу ли я свободы? Или хочу просто перестать чувствовать? Готова ли я вновь встретиться с пронзительным, раздирающим душу взглядом брюнета? С теми зелеными глазами, которые когда-то заменили мне кислород?

Мое сердце вдруг болезненно дрогнуло, будто кто-то дернул за зажившую, но все еще хрупкую ниточку внутри. И вместо гнева пришло странное, обжигающее чувство, жалость. Страшно даже подумать, через что прошел Тайлер. Что он чувствовал, когда день за днем просыпался между бетонных стен, слыша лязг двери, чужие голоса, злость, грубость, грязь. Каково это — потерять свободу? Потерять мир, запах, небо, свет, все из-за меня? Из-за той ночи, той драки, тех секунд, которые уничтожили жизни сразу троих.

Я снова затряслась, как будто кто-то достал лезвие и медленно разрезал мне грудь. Все мое существо наполнилось столь яркой, звериной болью, что я даже испугалась ее силы. Эту боль не вылечить — ни временем, ни словами, ни любовью другого человека. Она сидела глубоко, как осколок, и двигать ею было смертельно больно, но оставить, невозможно. Я больше не могла молчать... Мне хотелось вырвать эту правду наружу, кинуть им в лица все, что я пережила, каждую ночь, каждый вздох, каждую чертову истерику. Хотелось, чтобы они увидели меня настоящую, иссохшую, измученную, сломанную. Чтобы поняли, что они сделали, в кого меня превратили. Хотелось вывернуть душу наизнанку, а потом уйти.Навсегда... Уехать из этого чудовищного Лондона, который стал для меня музеем боли. Стереть все. Имя. Воспоминания. Его руки. Его голос. Его чертовы зеленые глаза. Стереть все и начать жить заново. Если я еще способна жить...

Остаток нового дня я провела в горьких, истощающих рыданиях. Сидела на краю кровати, полностью опустив плечи, ощущая, как вся сила постепенно уходит из моего тела. Грудь сжимало от боли, а каждая вдохновляющая мысль казалась невозможной. Казалось, что все воспоминания о Тайлере, о его взгляде, его голосе и тепле его прикосновений одновременно накатывали на меня волной, сбивая с ног, рвали изнутри. Мое тело трясло от напряжения, глаза обжигали слезы, а сердце, казалось, сжалось до размера камня.

Телефон, лежавший на прикроватной тумбочке, смотрел на меня холодным экраном, как молчаливый свидетель всех моих поражений и страданий. Он был выключен, но манил, будто говорил: «Ты готова узнать правду?» Я несколько раз тянула руку к нему и отдергивала, боясь услышать очередное подтверждение того, что все разрушено, что ни одно сообщение, ни один звонок не принесут мне утешения.

Наконец, собрав остатки воли, я включила его. Экран вспыхнул в темноте, ослепляя глаза. И буквально мгновенно раздался непрекращающийся поток уведомлений: звонки, сообщения, пропущенные вызовы... Все это накрыло меня лавиной, которая сбивала с ног сильнее любой физической боли. Синди. Десятки, сотни звонков. Томас. Тоже десятки, каждая строка словно пыталась вытащить меня из тумана отчаяния. Тайлер. Его имя всплывало снова и снова, пробивая меня насквозь, и я чувствовала, как сердце то ли замирает, то ли разбивается на осколки. И вдруг... тишина. От Дилана — ни одного звонка, ни одного сообщения. Пустота, которая ощущалась будто удар в живот, будто холодный нож прошел сквозь грудь.

Я замерла, глаза уставились на экран, дыхание срывалось рваным и больным. Он, человек, которого я выбрала, который говорил о будущем, о свадьбе, о нас... просто молчал. Сердце ныло от боли и предательства одновременно. Оно требовало объяснений, хотя разум кричал: «Не связывайся! Не испытывай себя снова!» Казалось, что это молчание кричало мне в лицо громче всех слов мира.

Я отпустила телефон и опустила голову в руки, ощущая, как тело слабеет. Казалось, что внутри меня образовалась пустота, черная, холодная и бездонная. Я думала о том, что шесть лет моей жизни были наполнены мучительными догадками, бессонными ночами и слезами. И теперь, спустя столько времени, эта пустота снова врывается в мое сердце, заставляя пересматривать каждый момент, каждое чувство, каждый выбор.

Я чувствовала одновременно ненависть и притяжение, обиду и тоску, боль и желание быть рядом. Вся моя сущность кричала о несправедливости жизни. И я впервые ощутила, что иногда молчание — это самый страшный удар.Мой взгляд упал на окно, за которым уже ночь сгущалась черной тяжелой тенью. Лондонский ветер шумел где-то далеко, но внутри меня была буря, и ни один звук не мог ее заглушить. Я сжала подушку, почувствовав, как в груди сдавливает сердцебиение, как каждое воспоминание о Тайлере оживает с удвоенной силой.

И в эту ночь я поняла, что впереди меня ждет выбор, либо бороться со своими чувствами и строить жизнь с Диланом, либо сдаться этим эмоциям, которые возвращают меня к прошлому, к Тайлеру, к боли, которую я так долго пыталась забыть. Но одно было ясно: молчание Дилана ударило сильнее любого поцелуя брюнета, любой ласки, любой улыбки. И я впервые за долгое время почувствовала, что внутри меня горит не только обида, но и непостижимое одиночество.

Мобильный так и не переставал закидывать меня оповещениями непрочитанных сообщений. Я несколько раз смахнула их все вверх, не желая даже слушать и читать оправдания и объяснения, которые наверняка ждали меня там. Каждое уведомление казалось ножом, который вот-вот прорежет и без того истонченную кожу моих нервов. Но я все же собрала в кулак остатки силы воли и решила сделать свой последний визит на работу. Пусть это будет испытанием, проверкой на прочность и, возможно, еще одной попыткой вернуть хоть часть контроля над своей жизнью.

Дождавшись рассвета, я за час добралась до бойцовского клуба «Барс», на дрожащих ногах, вошла в огромный зал нервно поправляя волосы. Теплый запах спортивной смеси протеина, гул голосов тренеров и бойцов, ритм ударов по груше, все это с первого мгновения обрушилось на меня, как буря, заставляя сердце биться быстрее.

С трудом стараясь не показать свое волнение, я медленно шла по залу, ощущая, как взгляд Томаса мгновенно цепляется за меня. Он сидел на диване, погруженный в наблюдение за рингом, на котором разминались бойцы. Но его внимание меня не отпускало. В момент, когда наши взгляды встретились, я почувствовала, как холодок пробежал по позвоночнику. Томас мгновение колебался, будто пытаясь понять, как лучше подойти ко мне, а затем резко поднялся на ноги. Его движение было уверенным, властным, и в то же время сдержанным, будто он пытался не выдавать своих эмоций.

Я замерла на месте, сердце застучало сильнее, а ноги предательски дрожали. Казалось, что воздух в зале стал плотнее, сдавливая грудь, и каждый мой вдох отдавался легкой болью. Томас сделал шаг ко мне, и я ощутила, как энергия вокруг меня словно изменяется, как будто весь зал замер, ожидая, что произойдет дальше.

— Лучше беги, а то я собственными руками тебя сейчас прихлопну. — Томас окинул меня холодным, недружелюбным взглядом, от которого по спине пробежали мурашки. Его глаза были полны смеси раздражения и тревоги, будто он одновременно хотел разозлить меня и защитить. — Джина, черт возьми, ты где была?

Он резко вцепился в мой локоть, почти что силой, чтобы я не исчезла из поля зрения, словно я могла раствориться в воздухе, и он потерял бы контроль.

— Отпусти меня! — вырвалось у меня с неожиданной холодностью, хотя внутри все дрожало. Я встретила его взгляд прямо, пытаясь скрыть дрожь, которая предательски пробегала по телу. — Ни видеть, ни слышать тебя не хочу, и где я была — это не твое дело. Я пришла сказать, что сегодня мой последний день здесь. После этого не переживай, ты меня не увидишь больше.Я увольняюсь.

Томас слегка отшатнулся, будто слова ударили его по лицу, но через мгновение его раздражение снова вспыхнуло, как вспышка молнии.

— У тебя совсем крыша поехала? Что это вчера вообще было? — его голос звучал громко, но в нем проскальзывала скрытая тревога. — Я тебя не увольнял! Ты отработаешь, как положено, две недели и вали куда хочешь. Ты даже представить себе не можешь, как переживает Синди, как себе места не находит Дилан, у которого, между прочим, сегодня бой, а парень не спал всю ночь, в поисках сумасшедшей истерички, которую вновь потянуло на старенькое.

Я почувствовала, как внутри меня закипает смесь гнева и обиды. Каждое его слово словно пыталось переломить мою волю, и одновременно я ощущала тяжесть ответственности — за Дилана, за Синди, за себя. Но сердце бешено колотилось, дыхание стало прерывистым, и я вдруг поняла, что не могу позволить ему управлять мной так, как раньше.Я отстранилась, делая шаг назад, обхватывая себя руками, словно пытаясь удержать все эмоции внутри: страх, обиду, желание закричать и броситься прочь.

— Томас, хватит. — мои слова прозвучали твердо, почти безэмоционально, хотя внутри буря. — Я сама разберусь с этим. Сегодня отработаю и ухожу, все точка. Хватит пытаться контролировать мою жизнь.

Он застыл, сжав кулаки, и на мгновение в его взгляде мелькнула растерянность. Мы стояли друг напротив друга, и тишина в зале была почти осязаемой. В воздухе висела энергия напряжения, которую невозможно было разрезать ножом, и я осознала: этот разговор стал точкой невозврата.

— И про какое старенькое идет речь? — спросила, пытаясь осмыслить все происходящее, хотя давно уже понимала, о чем именно идет речь. Сердце бешено колотилось, дыхание стало прерывистым, а руки предательски дрожали. — Ты мне про Дилана лучше ничего не говори. За всю ночь и день ни одного звонка от него.

Томас нахмурился, тяжело вздохнул, словно пытаясь справиться с бурей внутри.

— Естественно, — сказал он тихо, но в голосе звучала сталь, — потому что он был у нас. И Синди тебе названивала сотню раз, пока твой жених обзванивал больницы, гостиницы и даже морги.

Мои глаза мгновенно полезли на лоб. Словно кто-то выстрелил прямо в грудь, оставив ком в горле и ледяной холод по всему телу. Сердце сжалось до предела, а разум метался, пытаясь осмыслить услышанное.

— Я так решила и ушла... Я не обязана перед вами отчитываться. Вы же со мной не сильно честны... — голос дрожал, несмотря на то, что я пыталась держаться спокойно.

Я сделала глубокий вдох, собирая все остатки самообладания, но слова вырывались сами собой, срываясь с губ в резком, почти рвущемся тоне:

— Ты и Синди меня предали. Я знаю, где шесть лет был Тайлер, и знаю, что вы все это время скрывали от меня правду! — прошептала, голос срывался от страха, боли и бешенства, дрожал, как будто вот-вот лопнет. — Я все сказала, я сегодня отработаю и больше сюда не приду. Делай что хочешь. Ни тебя, ни Синди я не прощу, а с Диланом я разберусь позже.

Развернувшись, я быстрым шагом пошла прочь от озлобленного Томаса, чувствуя, как с каждым шагом адреналин сжигает внутри меня остатки страха и растопляет дрожь. За спиной услышала, как он открыл рот, но так и не смог вымолвить ни слова. Я не оборачивалась. В голове бурлили воспоминания, эмоции, обиды и ревность, смешиваясь в едкую, невыносимую смесь.

Раздевалка встретила меня тишиной и прохладой, словно сама природа пыталась унять пульсирующую боль в груди. Я присела на край скамейки, обхватив колени руками, и впервые за долгое время позволила себе именно тут дрожать, всхлипывать и чувствовать всю тяжесть предательства и утраты доверия. Мир вокруг казался одновременно чужим и давящим, а мысли о Тайлере и Дилане ломали меня изнутри, вызывая одновременно гнев, тоску и невозможное желание убежать от всего.

Еще сидя в гостиничном номере, я приняла решение, которое, казалось, раздавило на части мою душу: уволиться и уехать прочь из этого города. От этого зависела моя судьба, моя жизнь, моя свобода наконец. Так больше не могло продолжаться. Моя голова кружилась от мысли, что каждый день рядом с брюнетом превращает мое сердце в горящий факел, разрывая его на части, а обманывать Дилана, да и саму себя, я больше не могла. Новая жизнь, новые отношения — все это казалось невозможным, пока он, зеленоглазый, продолжал оставаться в моих мыслях, будто невидимая цепь связывала нас, не позволяя мне дышать свободно.

Тишина зала была настолько глухой, что я слышала собственное дыхание, каждое биение сердца отдавалось эхо в ушах. От звенящей пустоты становилось холодно, словно сама комната впитывала мою тревогу и одиночество. Я почувствовала, как пальцы непроизвольно сжали вещи на теле, и слезы, долгие и горькие, нависли на ресницах, готовые сорваться в любой момент.

В этот момент глухой щелчок разрезал тишину, заставив меня резко дернуться. Сердце подскочило в груди, дыхание замерло. Я распахнула глаза и, медленно поднимая голову, устремила грустный, задумчивый взгляд на одну из танцовщиц, стоявшую у двери. Она смотрела на меня спокойно, почти безэмоционально, но в ее глазах я увидела любопытство, смешанное с легкой тревогой.

Внутри меня все кипело — горечь, обида, страх и невыносимое желание сбежать, раствориться, унести с собой боль и не оглядываться назад. И все же в этом взгляде я уловила странное ощущение защиты, будто кто-то тихо напоминал мне: «Ты не одна. Но путь, который тебе предстоит, тебе придется пройти самой».

Я опустила голову на руки, чувствуя, как пальцы подрагивают. В голове роились мысли о прошлом, о Тайлере, о Дилане... о том, что все еще невозможно разделить сердце между ними. И чем дольше я сидела так в полумраке зала, тем яснее понимала: уход — единственный способ сохранить остатки себя, хотя цена за это будет страшной.

— Джина, уже гости собрались. Нам пора выходить. С тобой все в порядке?

— Да, конечно. Сейчас выйду.

Медленная, томная мелодия начала играть, заполняя воздух мягким, притягательным ритмом. Девочки одна за другой грациозно, почти соблазнительно выбегали из-за угла к рингу, улыбаясь и кокетливо раскачивая бедрами. Каждое движение было отточено до совершенства, а их уверенность и легкость только усиливали внутреннюю тревогу, раздирающую меня изнутри.

Я же шла медленно, неуверенно, будто каждое мое движение было лишним и неуместным. Ноги подкашивались, мышцы дрожали от напряжения, и чувство после разговора с Тайлером все еще держало меня в плену. Внутри бушевало противоречие: разум кричал «стой прямо, соберись!», а тело предательски отзывалось слабостью, дрожью и легкой болью, словно каждый шаг давался с огромным усилием.

Не оглядываясь по сторонам, я пыталась сосредоточиться на своей тумбе, стараясь блокировать все взгляды гостей, их шепоты, тихие смешки и заинтересованные взгляды. Каждая мышца была на пределе, сердце колотилось, как сумасшедшее, а дыхание перебивалось от легкой паники. И вдруг раздался ее голос.

— Джина...

Я резко повернула голову. Взгляд упал на Синди — мою подругу, которая когда-то была мне ближе родной матери. На ее лице было что-то, что я не могла сразу прочитать. Синди посмотрела на меня с легкой тревогой, ее губы открывались, словно хотели что-то сказать, но тут же закрывались. Она опустила взгляд в пол, и в этом жесте была вся боль, сожаление и понимание, которых я так боялась.

Внутри меня пронеслась смешанная буря эмоций: обида, боль, тревога, доля злости и неизбывное чувство потери. Сердце сжалось, в горле возникло комковатое чувство, а глаза невольно наполнились слезами. Я ощущала себя одновременно и слабой, и сильной, словно тонкая грань между страхом и решимостью стала едва различимой.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь вернуть себе хоть каплю спокойствия, и шагнула дальше, стараясь скрыть внутреннее дрожание, напряжение и весь хаос, бушевавший во мне. Но взгляд Синди, опущенный в пол, оставил в моей душе долгий, тихий шрам, напоминание о том, что прошлое еще далеко не отпущено, а раны слишком свежи, чтобы притворяться, что их нет.