Глава 27

POV Тайлер :

В зале уже собралось огромное количество народу. Гул стоял такой плотный, что казалось воздух вибрирует. Смех, выкрики, мат, звон бутылок. Парни в толпе азартно спорили, размахивая купюрами, ставили на предстоящий бой, обсуждали, кто вылетит с ринга первым, кто держит удар, а кто только делает вид.

Свет приглушили почти до темноты. Лишь сам ринг был залит жестким, холодным сиянием больших белых фонарей, так ярко, что глаза резало. Контраст между светом и тенью делал пространство еще более нереальным, будто это не я стоял здесь, а кто-то другой. Кто-то, кому все это предназначено.

Толпа гудела, накатывая волнами, и каждая такая волна ударяла в грудь, будто заранее пробуя мою выдержку. По коже пробежали мурашки от напряжения или от таблеток, я уже не понимал.Где‑то у дальнего входа коротко свистнули — сигнал, что скоро начнется. Несколько голов повернулись в мою сторону. А я стоял, чувствуя, как в животе что‑то сжимается в тугой узел.Сегодня не было права на ошибку. И не было пути назад.

Я стоял в дальнем углу, стараясь слиться с полутенью. Шум зала накатывал волнами, но до меня он доходил будто сквозь толстое стекло. Я скользнул взглядом по рингу и в тот же миг, мир вокруг дрогнул, будто кто‑то выключил звук и свет разом.

Меня отбросило назад, в память. В тот день, когда я был здесь с Джин. Черт... эта девчонка и правда сведет меня с ума. Стоило только вспомнить ее, как она смеялась, как двигалась, как смотрела на меня... И как я, потеряв всякий контроль, тянулся к ней, прижимал ближе, сильнее, будто боялся, что она растворится в воздухе. Ее теплое плечо под моей ладонью, запах ее волос, горячее дыхание где‑то у ключицы, все это накрывало с головой, как удар тока.

Память была слишком яркой, слишком живой.Сердце рвануло вверх, стукнуло где‑то в висках. На секунду я даже забыл, где нахожусь — в гулком, залитом светом зале или все еще там, рядом с ней, где все казалось простым и правильным. Господи... если бы только можно было вернуть тот момент. Или хотя бы понять, почему она до сих пор не выходит из головы.

Слева раздался особенно громкий рев, группа поддержки Кевина наконец‑то собралась в полный состав. Они скандировали его имя, будто уже держали в руках кубок. Будто знали исход заранее. Будто он — победитель, а я... статист. Я скривился.Они даже не знают, кто такой Кевин на самом деле. Что за человек стоит за этим именем. Насколько грязно он играет, насколько низко может опуститься, чтобы удержаться на вершине. И уж точно не знают, что сегодня все будет иначе.

Мое терпение было на нуле. Оно выветривалось так быстро, что казалось, еще секунда, и из меня выйдет что‑то, что обратно уже не загнать. Грудь сдавило, пальцы дрожали, в висках застучало — ровно, навязчиво, как отсчет перед взрывом.Я почувствовал, как вся злость, весь страх, вся эта путаница из воспоминаний о Джин и давящего гула зала собираются в один тугой, болезненный ком внутри. И если он сорвется...то случится непоправимое.

Я глубоко вдохнул, пытаясь удержать себя на грани. Хоть на тонкой, но все же стороне контроля.Сегодня нельзя сорваться. Не перед ними. Не перед Кевином. И точно не перед Джин... Даже если она сейчас далеко, мысли о ней держали меня на плаву.

Мои мысли прервал ведущий, который громко в микрофон приветствовал разгоряченную публику. Гул зала стал еще плотнее, а воздух тяжелее. Девчонки уже заняли свои тумбы и приступили к жаркому танцу, раскручивая плечи и бедра в такт музыке, добавляя к хаосу еще больше огня. Но я не мог оторвать взгляд от одного — Синди. Где она? Почему я ее не вижу?

Глазами скользнул по залу, пробегая через толпу как охотник, и вдруг... я застываю. Сердце словно вцепилось в грудь. Мир вокруг исчез, оставив только ее. Гул зала превратился в глухой фон, движение танцующих девчонок словно замедлилось, и все, что существовало в этот момент — это она и я. И будто предчувствуя что-то, я почувствовал, как напряжение внутри меня еще сильнее натянулось. Сегодня все будет иначе.

За самым крайним столиком сидел мой братец со своей белокурой подружкой, смеясь и переговариваясь, будто весь мир принадлежит им. А рядом, укутавшись в мою ветровку, сидела она — моя девчонка. Ее плечи дрожали, она нервно ерзала на диване, словно каждая секунда была пыткой.

Глаза ее бегали по залу, и каждый раз, когда взгляд касался ринга, я чувствовал, как внутри сжимается ком. Сердце начинало колотиться быстрее, кровь в висках стучала и с каждой секундой ожидание только росло. Я наблюдал за ней, пытаясь понять: боится ли она за меня, за исход боя, или просто за то, что этот вечер может все изменить. Она была здесь, рядом, но казалось, что мир вокруг нас — чужой, гул зала, крики поддержки, свет прожекторов, все это вдруг стало фоном к ее маленькой тревоге. И в тот момент я понял: я не могу позволить себе ни секунды слабости. Все, что будет происходить дальше, важно не только для меня, но и для нее.

Мои руки задрожали, дыхание сбилось. Черт возьми... какого хрена они выдернули ее из больницы? Каждый шаг давался с трудом, сердце сжималось, но все же я направился к их столу, к ней. Она была причиной всего этого хаоса, и в то же время, единственным якорем, удерживавшим меня на грани. Но не успел я сделать и пары шагов, как услышал громкий голос ведущего:

— На ринг приглашается боксер Тайлер Картер!

Я дернулся, словно меня швырнули обратно в реальность. Повернувшись, я пошел по проходу, окруженный толпой парней, взгляд которых то и дело цеплял меня. А она... моя девчонка сидела, сжимая ветровку, почти со страхом оглядываясь на столик и друзей рядом сидящих.

Наши глаза встретились, и в ее взгляде было все — тревога, страх и молчаливое, почти слезное умоление остановиться. Мысленно она кричала, не делай этого. А я шел вперед. Каждый шаг отдавался глухим ударом в груди, и в этот момент я понял, никакая сила не сможет повернуть меня назад. Ни страх, ни боль, ни ее умоляющий взгляд.Сегодня все решится здесь и сейчас.

Перевел дух, заставил себя оторвать взгляд от стола и отвернулся. Под аплодисменты забрался через канаты, чувствуя, как под ногами пружинит натянутый настил. Споткнуться, дрогнуть — не вариант. Не сегодня. Снова взрыв аплодисментов, еще громче, еще яростнее — это приветствовали выход Кевина.

Тяжелые удары басов в колонках вибрировали в груди, толпа буквально сходила с ума. Вот и настал этот долгожданный момент, момент, который я прокручивал в голове сотни раз. Я смотрел на его лицо не моргая. Лоб высокомерно приподнят, улыбка та самая, самодовольная, от которой кровь кипит. Кевин выглядел так, будто уже победил, будто мой выход, просто формальность. Он даже подбородком чуть дернул, как будто спрашивал: ну что, готов упасть?

Я стоял и ждал одного-единственного слова — «бокс».

Ждал, чтобы наконец сорвать с него эту маску, выбить самоуверенность вместе с дыханием. Чтобы доказать, что все, что было до этого, не зря. Но прежде чем судья дал команду, я снова перевел взгляд на столик с Джин. И, уже по традиции, проделал тот жест, который должен был ее успокоить. Поднял руку, поцеловал боксерскую перчатку и махнул в ее сторону — мягко, уверенно, как всегда.

Но в ту же секунду понял, что сделал это зря.Ее глаза расширились, не от облегчения. Скорее... от испуга. Она резко привстала, будто хотела что-то крикнуть мне, предупредить, остановить. И тогда я заметил: брат что‑то говорил ей сквозь сжатые зубы, а моя брюнетка резко обернулась в сторону ринга, будто что‑то ждала. Что-то было не так. Слишком не так. И холодный ком застрял у меня под ребрами.

Услышав голос брата — злой, резкий, как выстрел:«Вот сука!» — я вздрогнул и автоматически перевел взгляд на Кевина. Он делал тот же жест и адресовал его той же девушке. Моей. Джин.Мир на секунду сжался в тонкую нить.Ну вот и все...Передо мной словно махнули красной тряпкой, как перед быком. Он добился того эффекта, которого хотел. Меня будто прорвало изнутри и вместе с этим прозвучала команда:

«БОКС!»

Я сорвался с места, как бешеный бык, ярость в каждой мышце, в каждом вдохе. Толпа рванула криками, но я слышал только собственную кровь в ушах. Я мчался на Кевина, готовый снести ему голову одним махом. Но он не встретил мой натиск. Он отскочил назад — легко, уверенно, будто танцуя, и позволил моей ярости пройти мимо.

Я попытался затормозить, но инерция была слишком сильной. Ноги скользнули, корпус пошел вперед, и я всей массой врезался в канаты. Они болезненно впились в ребра, отбросив меня назад, выбивая воздух из легких. Соперник ухмыльнулся. Выдержал дистанцию. Ждал следующего моего шага.

Толпа взорвалась: кто-то свистел, кто-то орал мое имя, кто-то его. Но все видели одно: я вышел на ринг слишком горячим, а он слишком хладнокровным. И это был только первый удар, который я нанес... сам себе.

Крики поддержки должны были подбадривать, поднимать боевой дух, но в моих ушах они звучали как раздражающий шум, словно кто-то долбил молотком прямо в голову. Вместо привычного адреналина они только злили, сжимали грудь, заставляли чувствовать себя чужим среди всей этой толпы.

Я стиснул зубы и бросился на Кевина, выплеснув всю накопившуюся ярость. Первый удар долетел точно в цель. Его отбросило назад, как от сжатой пружины, и на долю секунды показалось, что он потерял равновесие. Я увидел вспышку гнева в его глазах, почувствовал, как напряжение в его теле стало ощутимым, почти осязаемым. Он развернулся, готовясь кинуться на меня, отбросить мое преимущество, вернуть инициативу. Но я не дал ему такой возможности.

Сделав шаг вперед, я занял позицию, заставив его снова отступить, удержав внимание толпы на себе. Рука, взгляд, каждое движение, все работало на то, чтобы показать: я здесь главный. Толпа гудела, реагировала на каждый мой жест, на каждый его шаг, но теперь звук их криков уже не мешал, он стал фоном, подчеркивающим каждое движение, каждую секунду боя. Я почувствовал, как контроль постепенно возвращается ко мне. Руки перестали дрожать, дыхание стало ровнее, а мысли яснее.Кевин напрягся, его лицо выдало раздражение и одновременно осознание того, что потерял мгновение преимущества. Я видел это и улыбнулся про себя. На этот раз не он диктовал правила.Я снова сосредоточился на ринге, на каждом его движении, на каждом сигнале, который он подавал телом. В этой борьбе не было места ошибкам. И впервые за вечер я почувствовал, контроль снова в моих руках.

Хладнокровно, собравшись в одну точку, я уловил тот самый момент, когда Кевин попытался подняться и подать корпус вперед. Он рассчитывал контратаковать, но я не дал ему ни единого шанса. Развернувшись на опорной ноге, я вложил всю силу в удар, в каждый сантиметр движения, в каждую мышцу, в само дыхание. Удар ногой пришелся точно, резко, с таким идеальным расчетом, будто я репетировал его всю жизнь.В следующую секунду Кевина отбросило назад. Его буквально сорвало с места, и он рухнул на настил с таким звуком, что толпа на мгновение осеклась. Это был не просто удар — это был мой первый по-настоящему полновесный, полностью осознанный нокаутирующий выстрел за всю боксерскую карьеру. Тот, после которого ринг обычно взрывается, тренеры хватаются за голову, а зрители потом неделями обсуждают повтор.Судья, едва успев подскочить, начал счет:

— Раз...

— Два...

— Три...

Толпа набирала громкость, кричала, ревела, кто‑то выкрикивал мое имя, кто‑то имя Кевин. Кто‑то спорил, что удар был чистый, кто‑то, что это случайность. Но все это тонуло в одном большом гуле, который я слышал словно через толщу воды.А внутри меня все кипело. Не от жажды победы, от злости. Глухой, тяжелой, глубоко сидящей злости, которую этот удар не погасил. Наоборот —распалил.

Я смотрел на него, лежащего на спине, и ощущал, как раздражение медленно, но уверенно поглощает остатки хладнокровия. Это был слишком быстрый финал. Слишком простой. Слишком чистый. Он не имел права так просто уйти в нокаут после всего, что сделал.

Мое дыхание сбилось, плечи поднялись, тело снова напряглось, как перед броском. Судья продолжал счет, но я не слышал его. Слова проходили мимо, не задевая ни слух, ни сознание. Мне было мало.Катастрофически мало. Такое не может быть настоящим нокаутом. Я сделал шаг вперед, чувствуя, как ноги сами ведут меня ближе. Еще шаг — тяжелый, уверенный.

Толпа начала шуметь громче, кто‑то заметил, что я приближаюсь. Судья тоже обернулся, вскинул ладонь, пытаясь остановить меня. Но я шел, словно через дым, ничего, кроме Кевина, перед глазами не было. Мне нужен был настоящий бой. Настоящая точка. Настоящая расплата. А то, что произошло сейчас, было лишь слабой затравкой.

— Вставай, сука! — голос сорвался, прокатился по залу хриплым ревом, от которого даже воздух дрогнул.

Кевин лежал неподвижно, лишь слегка шевелясь, то ли от боли, то ли от того, что не хотел подниматься. Он даже не пытался поднять свое тело, не делал и намека на сопротивление. И это только сильнее распалило меня.

Я сорвался с места, почти прыгнул к нему, и судья попытался встать между нами, подняв руки, чтобы остановить меня. Но я был слишком разогнан, слишком ослеплен. Я оттолкнул судью в сторону, неосознанно, толчком, который отправил его на другой край ринга. Толпа выдохнула в один голос — коротко, сдавленно, будто кто-то вырубил звук, а потом снова включил. Кто‑то вскрикнул. Кто‑то поднялся со стула.

Но я уже ничего не слышал.

— Вставай, я сказал! — голос сорвался в рев, глухой, сломанный, почти нечеловеческий.

В зале наступила настоящая тишина, удушающая. Та, что падает после грома. Публика замерла, пытаясь понять, что происходит, почему победитель не отступает, почему он требует продолжения боя, который уже практически завершен. Но мне было все равно. На людей. На правила. На взгляды.

Все исчезло — кроме соперника, лежащего в нескольких шагах от меня. Где-то сбоку шевельнулась Джина. Я успел заметить, как она закрыла лицо руками, пальцы дрожали, пряди волос прилипли к вискам. Она не могла смотреть... или не хотела видеть, кем я становлюсь.

А Томас подскочил со своего места, резко, словно его ударили током. Он пытался прорваться ближе, но люди в проходе мешали, заграждая путь. И что сделал я? Я... слетел с катушек. Полностью. Это не было просто злостью. Это был момент, когда что‑то внутри щелкнуло — громко, четко, так, что даже я сам это почувствовал.

Я стоял над ним, тяжело дыша, сжатые кулаки дрожали, а какие-то остаточные крупицы разума боролись с растущей тьмой. Все, что я хотел, чтобы он поднялся. Чтобы это не закончилось так.Чтобы то, что разорвалось внутри меня, имело выход. Но эта грань... Грань между боем и чем-то куда более темным... Она уже трещала.

Перевернув его ослабленное тело, я уже не думал, я действовал на чистом инстинкте, на той черной волне, что накрыла меня с головой. Я наносил удары один за другим — быстрые, яростные, резкие, четкие...Они сыпались по нему, как беспощадный град, накрывали сверху, не давая ни вдоха, ни секунды на то, чтобы подняться.Каждый удар отзывался у меня в костях, в дыхании, в висках. Мир сжался до двух вещей: моих кулаков и его неподвижного тела под ними. И я понимал, я уже перешел ту черту, за которой остановить меня почти невозможно.Плевать...

Толпа была в шоке, шум сорвался, превратился в гул, а затем и вовсе исчез. Люди только смотрели. Кто стоя, кто с открытым ртом, кто с ужасом в глазах. Но никто не решался вмешаться.Мое сознание, будто провалившееся в темноту, и не пыталось искать выход. Я чувствовал только пульс в собственных руках и внутренний крик, который не стихал, а становился громче. Где‑то в стороне кто-то кричал мое имя, кто-то звал остановиться, но звук доходил будто через бетонную стену.Я продолжал. Я не слышал. Я не видел. И только одно было ясно: я сорвался окончательно. И теперь мне казалось, что остановить меня уже действительно никому не под силу. Сейчас я не слышал криков, не видел лиц, не замечал рук, которые пытались меня остановить. В голове был только он, ринг, удары и нарастающая пустота внутри.

Но вдруг что-то дернуло меня за плечо, сначала слабее, потом сильнее, и я почувствовал сопротивление. Сначала я отмахнулся, инстинктивно смахнув чужую руку, не понимая, кто именно пытается вмешаться. Но их становилось больше: судья, охрана, несколько парней из зала, а Томас, с бешеным выражением лица, подбежал слишком близко, чтобы я мог спокойно двигаться.

Меня схватили под руки и попытались оттащить от ринга. Первые попытки я отбивал, стараясь вырваться, вцепляясь в канаты, ногами упираясь в настил, но они держали крепко. Я чувствовал, как силы постепенно утекают, как мои мышцы начинают отказываться, а удары, которые еще минуту назад казались неистовыми, теперь становятся слабее.

Толпа в зале затаила дыхание. Сначала шок, потом крики «Стоп! Стоп!», потом хаотичные выкрики, спор, кто прав, кто виноват. Джина закрыла лицо руками, дрожа, а глаза ее горели страхом и отчаянием. Меня буквально тащили через ринг. Каждый шаг ощущался как борьба с самим собой. Внутри меня что-то рвалось — гнев, отчаяние, ярость, смешанные с ощущением полной пустоты. Я хотел идти обратно, продолжать, но руки, что держали меня, были сильнее, чем мои кулаки.Когда меня вывели через канаты, пол дрожал под ногами, толпа шумела так, будто это был конец света. Я еще пытался сопротивляться, вырываться, кричать, но силы уходили, и я понял — сейчас я вынужден остановиться.

И только когда меня окончательно удержали за спину, я ощутил пустоту. Пустоту не от усталости, а от того, что граница была пройдена. Я с трудом дышал, взгляд блуждал по залу, видя лицо Джины, Томаса, охраны и судьи и впервые осознал, что мир вокруг меня продолжает существовать, даже когда я почти потерял себя. Руки опустились, мышцы дрожали, и в голове звучал лишь один тихий, хриплый вопрос:

— Что я только что сделал?