Глава 26

POV Тайлер :

Шум арены глухо прокатывался по коридорам, будто кто-то бил огромным сердцем прямо в стены. Свет падал резкими полосами, а воздух был натянут, как канат перед стартом. Все вокруг готовилось к бою — тренеры, секунданты, судьи, но внутри меня существовал только один мир, в котором была она. Джин.

Иногда самое важное происходит не на ринге, а в голове за секунды до выхода. И сейчас я понимал, этот бой уже начался... Не там, где ждет меня противник, а здесь, где мое сердце отчаянно борется с тем, что я чувствую к ней.

Я сжимаю перчатки так сильно, что кожа на костяшках натягивается, и только тогда понимаю — пальцы дрожат. Легкая, почти незаметная вибрация, будто по мне проходит ток. И в этом дрожании все сразу. Вся моя слабость, от которой я бегу всю жизнь... и вся моя сила, которая тянет меня на ринг, даже когда сердце кричит остановиться.

Я люблю Джину... Это чувство не просто внутри — оно пронзает меня насквозь, как свет, пробивающийся через щели в старой двери. Оно делает меня живым. И одновременно уязвимым до боли. Я не хочу причинять ее глазам еще слез. Не хочу снова видеть, как ее губы подрагивают от страха за меня. Не хочу ранить ни ее, ни себя.Но выбор... Его просто нет... Он давно исчез. Растворился, как дым, в тот момент, когда я понял, что не могу отказаться от боя, который он так отчаянно добивался. Как будто Кевин не просто вызывал меня на бой, он вырывал из меня часть прошлого, часть горечи, часть ненависти, которую я так долго носил в груди. Я не могу отменить это.Не могу сбежать. Это выше моих сил.

И когда я снова смотрю на свои дрожащие пальцы, на натянутые шнуровки, на перчатки, пахнущие кожей и судьбой, я понимаю: это дрожь не страха.Это дрожь человека, который наконец-то готов встретить то, от чего бежал слишком долго.

В нашем кабинете с Томасом, как всегда, царил полумрак, густой и вязкий, будто его можно было тронуть пальцами. Воздух висел тяжелой серой пеленой. Табачный дым клубился под потолком и опускался вниз, медленно, лениво, как туман над болотом. Обычно мне было все равно. Я привык к этому месту, к его мрачности, к запаху старой мебели и дешевых сигарет, которые Томас выкуривал одну за другой.

Но сегодня...

Сегодня все внутри меня натянуто до болезненной хрупкости. Любой звук, запах, тень — все раздражает, словно кожа стала тоньше, а нервы обнаженнее. Даже знакомый табачный дух, который я раньше почти не замечал, теперь будто разъедал глаза и мысли, добавляя новый уровень к тому беспокойству, что кипит под ребрами.

Правда, в этот раз в кабинете играла музыка — не просто фоновый шум, а трек моего любимого диджея. Качественный бит, насыщенный, глубокий. Бас проходил через пол, поднимался по ногам, будто пульс чужого сердца вибрировал в моей груди. Но даже он... даже он не мог вытянуть меня из хаоса, в котором я застрял. Музыка, которую я обычно обожал, сейчас только подчеркивала внутренний разлад. Как будто ритм напоминал мне, что мое собственное сердце бьет гораздо мощнее и беспокойнее, чем любые колонки Томаса.

Я опустил лицо на холодную поверхность стола, чувствуя, как от него по коже пробегает ледяная дрожь. Металл был гладким, чужим, и этот холод будто пытался вытянуть из меня лишнее: мысли, напряжение, страх, все то, что тяжелым комом давило на грудь. Но не выходило.

Я дышал тяжело, неровно, словно воздух стал гуще, чем обычно. Пальцы сжимались в кулаки так яростно, что суставы хрустели, будто напоминая мне о том, что я жив, что я не разваливаюсь на части, хотя ощущение было именно таким.Собраться с мыслями казалось невозможным.Будто между мной и реальностью стояла стеклянная стена, пропускающая только хаос.Моя голова была забита одним-единственным образом. Ее слезы. Прозрачные, беспомощные, такие настоящие, что они до сих пор будто обжигают мне кожу.

Ее взгляд — растерянный, умоляющий, полный страха, которого я никогда раньше в ней не видел.Ее дрожащие пальцы, впивающиеся в одеяло больничной палаты, будто она пыталась удержаться за него — за жизнь, за надежду, за хоть что-то, что не ускользнет из-под рук. Каждый раз, когда я моргал, передо мной вспыхивала эта картина. Я видел ее так ясно, словно находился снова там, рядом с ее кроватью, где белые простыни казались слишком чистыми для такой боли. И от этого разрывалось внутри все. Холод стола не спасал. Глубокие вдохи не спасали.Да и я сам, уже давно не мог себя спасти.

Все эти два дня я почти не спал, разве что проваливался в тяжелое, мутное забытье на час-два. И каждый раз выныривал из него так резко, будто меня швыряло обратно в реальность ледяным ударом. Мысли. Снова и снова. Одни и те же. О том, как этот ублюдок... Как он посмел к ней прикоснуться.

Стоило только мелькнуть этому образу — даже не воспоминанию, а больной фантазии, которую мозг сам же и подсовывал, все внутри меня вспыхивало. Кровь закипала, поднимаясь к голове огнем. В висках стучало так, будто кто-то бил молотком изнутри. Меня трясло, по-настоящему, до судорог в плечах.

Челюсть сводило так сильно, что я был уверен, еще  немного, и зубы раскрошатся. Скулы ныли, мышцы лица сводило, но я ничего не мог с этим сделать. Это было будто не я, а зверь внутри, который не находил, куда выплеснуть ярость.И чем больше я пытался выдохнуть, успокоиться, оттолкнуть эти мысли, тем ярче, тем отчетливее перед глазами вставала та сцена, которую я никогда не видел, но ощущал всеми нервами, всеми ломкими фрагментами своей злости.Эти два дня стали пыткой. И самое ужасное, я понимал, что эта пытка закончится только на ринге.

Я провел ладонями по лицу, пытаясь хоть немного вернуть себе опору, но кожа под пальцами казалась чужой — натянутой, горячей, болезненной, будто она принадлежала кому-то, кто прошел через ад и не успел вернуться. Ладони дрожали. С каждым вдохом живот сводило тугой петлей, и эта петля стягивалась с каждой мыслью, каждым всполохом ярости, который вспыхивал во мне без предупреждения.

— Ты в порядке? — голос Томаса прорезал туман в голове.

Я услышал его, но не почувствовал в себе сил ответить. Да и смысл? Какая, к черту, разница, в порядке я или нет? От меня остались одни осколки — острые, режущие, нестабильные. Внутри будто кто-то сжег все тормоза, все предохранители, и теперь все держится только на ярости, которая движет мной, как мотор, работающий на чистой ненависти. И чем дальше в мыслях я уходил в тот день... Тем отчетливее перед глазами вставала Джин — избитая, с побелевшими губами, с пустым, стеклянным взглядом, который не должен принадлежать ей...

Тем сильнее меня захлестывало ощущение, что я просто не имею права отступить. Если я его не остановлю, я сломаюсь. Я не смогу дальше смотреть ей в глаза. Не смогу смотреть в зеркало. Не смогу жить с этим. И плевать, что будет со мной.Плевать на последствия, на травмы, на бой, на Кевина, на весь этот мир, который сейчас сжался в точку. Сегодня — только я, он... И финал, которого уже невозможно избежать.

Пауза в кабинете растянулась так надолго, что время будто перестало существовать. Воздух стал вязким, тяжелым, словно его можно было зачерпнуть ладонью или разрезать ножом. Она давил на грудь, на виски, на все вокруг, превращая пространство в застекленную витрину, где любой звук казался бы кощунством.

Музыка продолжала играть где-то на фоне — глухо, приглушенно, будто сквозь толстую стену. Бас ритмично ударял в стены, но теперь он звучал не как музыка, а как гул собственного сердца, который невозможно контролировать. Лампа над столом мерцала, выдавая нестабильным светом то холодные вспышки, то тусклые тени. Каждый ее рывок будто подчеркивал напряжение, которое висело между нами, как натянутый трос. Никто не шевелился.

Даже Томас, обычно беспокойный, с сигарой в пальцах, не делал ни малейшего движения. Дым, спиралью тянущийся вверх, застыл, словно замороженный в воздухе. Казалось, он тоже понимал: стоит ему дрогнуть — и все рухнет. Вся хрупкая нить, на которой сейчас держалось происходящее, порвется. И в этой тишине, в этой неподвижности, я чувствовал, как во мне все закипает еще сильнее. Как будто пауза сама по себе была пыткой.

Я наблюдал за ними обоими, не отрывая взгляда.Сначала за братом. Он сидел с прямой спиной, будто стальной каркас держал его изнутри. Брови были сведены так резко, что казалось, они могли прорезать воздух, а напряженная линия челюсти говорила о том, что он сдерживает что-то большее, чем просто гнев. Внутри него кипела сосредоточенность, а снаружи — железная дисциплина.

Потом за Синди. Она пыталась казаться спокойной, словно легкий штрих карандаша на листе, но трещины проявлялись в мелочах. Пальцы нервно постукивали по колену, взгляд постоянно скользил — сначала по мне, затем по телефону, потом по полу, словно проверяя, что вокруг безопасно. Она боялась. Не за себя. За нас всех. За каждого, кто оказался рядом. И я не мог винить ее за это.Ни за каплю тревоги, ни за тремор в руках. Ни за взгляд, полный напряжения и беспомощной осторожности.

В этом страхе была правда. И в нем — правда о том, что мы находимся на краю чего-то, что не позволит больше делать вид, что все под контролем.Я сделал глубокий вдох, пытаясь проглотить дрожь, что пошла по спине, и сказал себе: держись. Не ради себя. Ради них. Нее...

В своей жизни я еще ни разу не испытывал такой ненависти к человеку. Такой густой, вязкой, животной. Она пугала даже меня самого — не потому, что была разрушительной, а потому, что была слишком естественной, почти родной. Будто я носил ее в себе всю жизнь, а сейчас она наконец нашла выход. Эта ярость была как яд. Медленный, холодный, но смертельно точный. Он растекался по венам, пропитывал кожу, забирался под ребра, и чем глубже проникал, тем сильнее я ощущал, что теряю контроль над собой.

Каждый раз, когда я вспоминал Джину — ее разбитые губы, багровые синяки на теле, ее дрожащие пальцы, цепляющиеся за мою футболку, будто за последний островок безопасности, внутри меня что‑то надрывно трещало. Будто часть меня ломалась, гнулась, стонала, не выдерживая тяжести происходящего. Эти образы пережигали изнутри все человеческое, оставляя только ярость, только желание действовать, только одно болезненно-чистое чувство: он не имеет права просто так уйти от этого. Мне хотелось разорвать его на куски. Но дело было не просто в мести.Не в крови. Не в грубой расплате. Нет... Я хотел, чтобы он прочувствовал каждую секунду той боли, которую причинил ей. Чтобы он понял, что сделал. Чтобы в его глазах наконец появилась та самая беспомощность, тот же ужас, что был в ее взгляде.Не потому, что это правильно. А потому, что иначе я никогда себе этого не прощу.

— Я хочу скорее выйти на ринг и закончить со всем этим дерьмом...Я его убью!

Слова повисли в воздухе тяжелой гирей. Не угрозой, обещанием. Решением, которое давно зрело во мне и наконец нашло голос. Томас чуть дернулся, будто от удара. Его ладонь машинально крепче сжала бедро Синди, не в собственническом жесте, а словно он искал опору, чтобы не дать себе сорваться.

— Не говори так, — тихо сказал он, но голос предательски дрогнул. Это был не приказ. Не попытка остановить. Это был страх.

Синди резко подняла взгляд, глаза мгновенно наполнились тревогой, будто мои слова открыли перед ней дверь, за которой она никогда не хотела бы видеть меня. Ее пальцы застыли на колене, перестав постукивать, слишком тихо для паники, но слишком резко для спокойствия. Я смотрел на них обоих и понимал, что они чувствуют. Но понимание не делало ни черта легче.

— Ты не понимаешь, — сказал я, но в голосе не было злости, только опустошенная решимость, натянутая до предела. — Это не просто бой. Не просто ринг. Он перешел черту. И я не могу позволить ему ходить по земле так, будто ничего он не сделал.

Томас откинулся на спинку кресла, провел ладонью по лицу, будто стирал с себя что-то тяжелое.

— И что? Ты думаешь, это все решится? — Его голос стал ровнее, но глаза оставались тревожными. — Ты выйдешь туда, убьешь его и потом что?

— А потом... — я медленно выдохнул, чувствуя, как гнев снова расправляет плечи внутри меня, — мне все равно, что будет потом.

Синди качнула головой, еле заметно, но в этом движении было больше эмоций, чем в словах.

— Джин не все равно, — мягко сказала она. — Ты ей нужен живым. Понимаешь? Живым. Не в тюрьме, не под следствием, не в коме. Ты нужен ей рядом.

Я закрыл глаза. На секунду. На вдох. На попытку удержать мир от разрыва. Но когда я снова открыл их, не изменилось ничего.

— Она нужна мне тоже, — сказал я. — И именно поэтому я должен сделать то, что должен.

Комната замолчала. Свет лампы мерцнул. Музыка будто стала тише. И в этой тишине я впервые почувствовал вкус конца. Или начала нового, необратимого.

Томас по‑свойски вновь стал придерживать Синди за бедро, но весь его взгляд был прикован ко мне. Тяжелый, задумчивый, изучающий. Он переживал.И это было видно даже сквозь маску спокойствия, которую он умел держать перед кем угодно.Но сейчас — не передо мной. Молчание стало невыносимым. И я, чувствуя, как напряжение давит на грудь, медленно поднял глаза и тихо, но жестко произнес:

— Поэтому считаю нет смысла все это обсуждать. Я уже все решил!

Мой голос прозвучал так низко и хрипло, что даже мне стало не по себе. Холодное, выверенное, обдуманное решение, за каждую из тех двух ночей, когда я не мог заснуть и просто лежал, представляя, что он сделал с моей девочкой.Внутри меня бурлила ненависть, такая густая и обжигающая, что я едва удерживал себя, чтобы не вырваться наружу.

— Тайлер... — начал он, но я поднял руку, останавливая его.

— Я видел ее, Том, — сказал я тихо, но каждое слово давило, словно камень на груди. — Видел, что он с ней сделал. Видел ее шрамы, ее слезы, ее страх. И я не могу просто сидеть и ждать, пока кто-то решит, что с ним делать.

Синди тихо всхлипнула и отвернулась, пряча лицо. Я видел ее слезы. Томас сжал кулаки, потом резко ударил одним из них по столу. Дерево глухо треснуло под его ладонью.

— Скажи мне прямо, — его голос стал резким, тяжелым, — ты идешь на бой, чтобы победить... или чтобы сесть в тюрьму? — брат смотрел в мои глаза без намеков, без слов. И я смотрел так же прямо.

Внутри меня уже не осталось сомнений...

Синди резко поднялась на ноги, словно подброшенная собственной яростью. Ее глаза блестели от гнева и слез, щеки вспыхнули, а руки дрожали так, будто она удерживала внутри целый шторм. Томас попытался удержать ее за запястье, но она резко выдернула руку и шагнула ко мне, не боясь ни моей силы, ни ярости, ни той тьмы, что сейчас кипела во мне.

— Синди... даже не думай показывать бой Джине, — произнес я низко, стараясь говорить спокойно, но голос все равно дрогнул от напряжения. Губы сложились в злую линию, а сердце, казалось, ревело в груди, отдаваясь пульсирующей болью в висках. — Ей и так нелегко. Я не хочу, чтобы она переживала еще больше.

Но мое желание лишь сильнее разозлило ее. Синди подошла ближе, почти вплотную, и ткнула пальцем мне в грудь, будто проверяя, живой я или просто сгусток холодной ярости.

— Сейчас, разбежалась я тебе тут! — ее голос звенел, срывался, дрожал, но не слабостью, яростью. — Знаешь, что? Я не она. И сейчас я тебе вправлю мозги как следует. Потому что это из‑за тебя все произошло! Из‑за тебя пострадала моя подруга! Из‑за тебя она рыдает уже не первые сутки!

Мне словно в лицо плеснули кипятком. Тело вспыхнуло изнутри. Вены на руках и шее, казалось, вздулись, натянулись под кожей, пульсируя от вскипевшей ярости. Кулаки стиснулись так сильно, что ногти впились в ладони. Я чувствовал, как скрипят зубы и с каждым вдохом становилось тяжелее удержать зверя внутри себя. Но я молчал.Внимательно слушал... Не потому что мне было нечего сказать, а потому что любое слово сорвалось бы в рык.

Синди продолжала, не отдавая себе отчета, насколько близко подошла к краю:

— Ты должен был быть рядом с ней! Ты должен был защитить ее! А где ты был, Тайлер, когда этот урод ее избивал? Где?! — Она ударила ладонью по столу, от чего стакан задребезжал, а сигаретный дым поплыл вниз.

Ее слова били точно в то, что и так уже давно болело, что я сам себе повторял, как приговор. Каждая фраза резала глубже, чем мог бы рассечь нож. Но я все равно молчал. Только тяжело дышал, чувствуя, как грудная клетка поднимается и опускается так резко, будто я только что бегал.

Томас наконец сорвался и поднялся на ноги, схватив Синди за локоть и потянув назад:

— Хватит! Ты перегибаешь!

Но она рванулась снова, вырываясь из его захвата, и почти выкрикнула мне в лицо:

— Она страдает! А ты сейчас думаешь не о ней, а о своей долбаной мести! Ты хочешь убить его? Хорошо! Но тогда скажи мне как, черт возьми, это поможет Джине? Как?!

Она дрожала, вся от пяток до плеч. И только теперь в ее глазах стало видно настоящее: не злость... а страх. Такой же дикий, такой же разрушающий, как у меня. Только направленный не на врага, а на меня. И все же ее слова задели глубже, чем я ожидал. Потому что она попала в самую суть.В то, чего я боялся сильнее всего. Медленно, почти по миллиметру, я поднял голову, и наши взгляды встретились. Мои глаза, темные и затянутые бешенством, смотрели с такой тишиной, что Синди впервые за все время отвела взгляд.

Когда я заговорил, голос мой был низким, хриплым, но удивительно спокойным:

— Если бы я знал... хотя бы на секунду раньше... — я сжал кулаки так, что костяшки побелели, — он бы уже не дышал. И не потому что я хочу мести. А потому что она... — я закрыл глаза, чтобы удержать себя, — она для меня все.

Синди прикусила губу. Томас тяжело выдохнул, взялся за виски. И на мгновение в комнате стало так тихо, что можно было услышать, как тикают часы в коридоре. Я поднялся. Пол подо мной будто провалился, так сильно на меня давила собственная ярость. Но я выпрямился, расправил плечи, будто уже стоял на ринге.

— Ты права, — тихо сказал я, глядя на Синди. — Я не был рядом. И я виню себя за это сильнее, чем ты можешь представить. Но назад уже ничего не вернуть.

Я сделал шаг, тяжелый, гулкий, будто цементный пол отозвался ударом.

— А впереди у меня только одно. — Мой взгляд стал твердым, ледяным. — Сегодня я выйду на ринг. И я поставлю с ним точку.

Блондиночка, недовольно поджав губы, вскинула подбородок и хищно сверкнула глазами, будто хотела что‑то добавить, еще раз ужалить меня словами, но передумала. Повернулась так резко, что ее волосы взлетели и упали волной на плечи, и уверенной, звонкой походкой вышла из кабинета.

Дверь за ней хлопнула почти театрально. Я слышал ее шаги в коридоре — быстрые, нервные, полные злой решимости. Синди наверняка уже придумывала какой‑то «план обороны», как она сама бы это назвала: как спрятать трансляцию боя, как отвлечь Джину, как не дать ей увидеть весь этот кошмар. Но мы оба понимали, ей никогда не справиться с разъяренным мной. И уж точно не с Томасом. Поэтому для нее лучшее, что она могла сделать, — это просто уйти вовремя. Но ее слова...Ее колючие, обидные, жгучие слова, продолжали ехом стучать в моей голове. Удар за ударом.Она права...

Джин вошла в мою жизнь тихо, осторожно, почти робко. Но зацепила так глубоко, так точно, что вырвать ее из моего сердца уже невозможно. И я не хочу. Я вспомнил, как она смеялась — открыто, искренне, как ребенок. Как ее глаза блестели от радости, как они умели одним только взглядом сбивать мне дыхание, ломать оборону, разоружать меня быстрее, чем любой удар на ринге.А потом передо мной снова всплыло другое ее лицо. Синее, побитое, в слезах. Тело — в синяках. Плечи — дрожащие. Голос — сломанный.И я почувствовал, как что‑то внутри меня хрустнуло. Как будто в груди ломался хребет зверя, который больше не мог сидеть в клетке.

Томас медленно поднялся, обходя стол. Его шаги были тяжелыми и в то же время уверенными, такими бывают движения человека, который привык отдавать приказы, и привык, что их слушают.

— Значит так, Ромео недоделанный, — прорычал он, вставая прямо передо мной.

Я сморщился, но не поднял глаз.

— Только посмей нарушить правила. Ты меня слышишь?

Я подавил глубокий, обреченный вздох. Не хотел сейчас спорить. Не хотел оправдываться. Просто кивнул — коротко, почти незаметно.Но Томаса это не устроило.

— Нет уж, — он резко наклонился вперед, будто заглядывая мне в душу. — Ты мне ответь. И дай слово.

— Я воздержусь с ответом...

— Ты не думай, что мне плевать, — голос Томаса стал ниже, тяжелее, насыщеннее стальным оттенком. — Я так же, как и ты, переживаю за Джину. И поверь, брат, я сам готов разорвать этого урода на части.

Я сжал кулаки, но не перебивал его.

— Но от этого никому легче не станет. Ни тебе. Ни ей. Ни нам. — Томас приблизился еще на шаг. — Ты мне покажи красивый бой, слышишь? Чистый бой. Одержи над ним победу.

Он ткнул пальцем в мою грудь, ровно туда, где под кожей сейчас билось бешеное сердце.

— А с ним пусть разбирается суд и полиция. Так нужно. Это правильно, Тайлер. Ты должен понимать...

Но все, что я понимал — это что внутри меня буря. И она уже слишком давно ищет выход.

— Брат, ты вообще меня не понимаешь...

— Заткнись, бл*ть, — Томас рявкает так, что стены будто вздрагивают. — Это ты не понимаешь. Ты чего хочешь? За решетку попасть?

— Мне плевать! — я взрываюсь, кулаки сами собой сжимаются. — Значит сяду!

Это вылетает так резко, что в воздухе будто что‑то хрустит. Я впервые сказал это вслух и звучит это так же дико, как я себя чувствую. Томас резко приближается еще ближе, его глаза вспыхивают холодным огнем:

— Да включи ты уже мозг, идиот! Кому ты сделаешь лучше? Ты, блин, про нее подумал? — он стучит пальцем мне в грудь. — Тебя посадят не меньше чем на пять лет. А может и больше. И что? Какого ей будет? Как она это переживет, а?

— Томас... — начинаю я, но он не дает мне закончить.

Брат буквально взрывается. Он хватает за ворот майки, и одним движением поднимает меня из-за стола. Тут же прижимает к деревянной поверхности, так что она глухо скрипит. Его дыхание горячее, злое...

— Включи мозг, я тебе говорю! — орет он прямо в лицо. — Тайлер, очнись!

Его пальцы врезаются в ткань и кожу так сильно, что я чувствую, как майка натягивается, словно вот-вот порвется.

— Я не хочу лишиться брата! — он почти рычит. — Там, — он резко кивает на дверь, даже не глядя в ту сторону, — собрались люди, которые в тебя верят. Они пришли не на казнь смотреть. Они пришли увидеть красивый бой, понимаешь? Настоящий.—Его слова гремят в голове, как удары по металлу.— Они пришли увидеть чемпиона, а не убийцу тупоголового качка!

Я моргаю, пытаясь хоть немного согнать пелену ярости с глаз. Томас делает шаг назад, давая мне пространство, но взгляд не отпускает, прожигает, прижимает, требует ответа.

— Докажи Кевину, что этот реванш для тебя — пыль. Что он для тебя никто. Ты победитель. Ты всегда им был. И сегодня должен быть снова.

Он отходит в сторону, к своей куртке, роясь во внутреннем кармане. На секунду в кабинете становится тихо , только наши тяжелые, порубленные дыханием вдохи заполняют комнату.Томас возвращается ко мне и вытягивает руку. На ладони несколько маленьких белых таблеток.

— На. Выпей, — говорит он уже тише, но в голосе по‑прежнему сталь. — Они снимут часть злости. Чуть-чуть остудят голову. Ты должен выйти на ринг чистым, собранным. Не бешеным зверем. Воином.

— Это что за колеса мать твою? Ты решил мне дурь дать? А вот это уже не законно. Ты в своем уме? - напряженно выплюнул вопрос, ощущая, как в душе закручивается воронка раздражения.

— Вот дебила кусок. Это успокоительные. Пей сказал. И иди готовься. И только посмей нарушить правила, сам лично убью тебя, чтобы не мучился в тюрьме.

Закинув в себя таблетки и запив их водой, я с силой провел ладонью по лицу, пытаясь хоть как‑то собрать мысли. Горечь на языке смешалась с растущим раздражением. Повернувшись к брату, я поднял пустую ладонь, показывая, что выполнил его приказ. Он только кивнул — коротко, грубо, будто я был не человеком, а инструментом, который либо работает, либо летит на свалку.

— Ну и отлично, — буркнул он. — Теперь шагай. Времени вообще нет.

Я уже почти дошел до двери, но внутри все кипело так, что просто уйти не получилось. Я замер, пальцы легли на холодную ручку. И, не оборачиваясь, тихо бросил:

— Правила, говоришь... Я все понял. Но если все пойдет не так, не тебе решать, что со мной будет.

В комнате повисло тяжелое молчание. Я не видел его лица, но чувствовал, как будто воздух стал плотнее.

— Просто иди, — наконец резко произнес он. — Пока я не передумал и не отменил к чертям этот реванш.

Я выдохнул и толкнул дверь, оставляя все недосказанные слова за спиной. Я тихо прикрыл дверь и вдохнул глубоко, надеясь, что таблетки сработают быстрее, чем страх. Коридор казался слишком длинным, тени, слишком живыми. Но выбора у меня не было. Сегодня все должно было решиться.