Глава 25

Я очнулась от тяжелого, но знакомого жжения в теле — последствий той самой ночи, о которой я пыталась не думать, но помнила до мельчайших деталей. Белые стены палаты плавали перед глазами, словно на них лег тонкий туман, а запах лекарств и хлорки обдал холодом, заставив вздрогнуть. Каждое движение отзывалось острой болью, но я все-таки приоткрыла веки шире, пытаясь осмотреться. Металлическая кровать, капельница, мягкий свет лампы — все казалось слишком реальным, чтобы надеяться, что это сон. Я знала, почему лежу здесь, знала цену каждого синяка на теле... и все равно страх накатывал новой волной, едва я позволяла себе вспомнить.

Легко раздавать советы со стороны, когда не видишь, как у другого человека дрожат руки, как подступает тошнота от воспоминаний, как боль прожигает каждую клетку тела. Никто не слышит того глухого, отчаянного крика, который я прячу внутри, боясь, что если позволю ему вырваться, то просто разорвусь на части. Прошло лишь несколько дней с той ночи, но время будто растянулось, превратилось в вязкое, удушающее болото, из которого невозможно выбраться. Я уже не помню, когда в последний раз дышала спокойно. Помню только, как, задыхаясь от стыда, страха и обиды, умоляла своего лечащего врача не пускать ко мне никого — ни знакомых, ни тех, кто якобы хотел помочь. Мне хотелось исчезнуть, раствориться в тишине белых стен, спрятаться настолько глубоко, чтобы никто не мог добраться до моей боли. Потому что если мир увидит меня сейчас... я боюсь, что не выдержу его взгляда.

Только сегодня Синди сумела прорваться ко мне в палату, буквально выпросила у врачей эту встречу. Я слышала ее взволнованный голос с коридора и собралась, будто перед казнью. И теперь, когда она стоит в шаге от моей кровати, мне становится не по себе от самого ее присутствия. Не потому что я ее не люблю — наоборот. Просто рядом с ней я слишком отчетливо ощущаю собственную разбитость. И вот я сижу, как забитый птенчик, прижавшись спиной к холодному изголовью больничной койки, обхватив колени руками, будто это единственная опора, что у меня осталась. Я не поднимаю на нее взгляд, стараюсь слиться с простынями, стеной , воздухом — лишь бы не встречаться с ее глазами, которые знают меня слишком хорошо. Она моя лучшая подруга... но сегодня я не могу позволить себе распасться у нее на глазах.

Мне не подобрать слов, чтобы описать, что происходит со мной сейчас. Кажется, будто внутри меня огромная дыра, в которую проваливается весь мой мир. Физическая боль, лишь слабая тень по сравнению с той, что разрывает душу на лоскуты. Я потеряла ребенка... моего ребенка... от человека, которого любила так отчаянно, что сама не замечала, как он стал частью каждого моего дыхания. И самое страшное, я даже не успела узнать о нем. Не успела представить, как он будет улыбаться, какой голос у него был бы, чьи глаза он унаследовал бы.

Эта мысль ломает меня сильнее любых ударов. Я пытаюсь удержать в себе все эмоции, стиснуть зубы, не дать вырваться наружу тому первобытному крику, который поднимается из самой глубины. Я не хочу выплеснуть это перед Синди... Перед самым дорогим человеком, который стоит рядом и смотрит на меня, будто боится дотронуться, чтобы не причинить еще больше боли. Но я чувствую, что еще немного и меня прорвет, и я рассыплюсь прямо у нее на глазах, как стекло, которое перестало держать форму.

Еще раз внимательно всматриваюсь в Синди, будто пытаюсь разглядеть в ней ту самую девушку, которая раньше могла одним словом успокоить мои тревоги, одним объятием снять напряжение с груди. Ее индивидуальность, яркость, искренность — все это когда-то казалось мне спасением. Но сейчас... сейчас ее присутствие лишь обнажает мою боль. Я чувствую, как внутри поднимается горечь, и ловлю себя на мысли, что проклинаю тот день, когда решила переехать в Лондон — день, когда все будто пошло под откос.

— Милая, как ты?.. — почти шепотом произносит Синди, будто боится потревожить мою хрупкость. Она протягивает мне таблетку обезболивающего, губы дрожат, глаза блестят тревогой. — Выпей... Доктор сказал принимать их каждые три часа.Ее голос срывается на последнем слове, и мне становится еще тяжелее дышать, как будто каждая ее забота режет по живому, напоминая, насколько я сейчас беспомощна.

Она еще что-то говорила, но смысл ее слов тонул где-то далеко, словно под водой. У меня просто не хватало сил вникать. Я смотрела в одну точку, на безупречно белые стены своей палаты, и они постепенно становились единственным, что удерживало меня в реальности. Такой странной, пустой реальности, в которой не осталось ни цвета, ни звука, ни будущего.

Эти несколько дней превратились... в мой личный ад. Даже слово это кажется слишком маленьким, слишком слабым, чтобы передать то, что происходит внутри. Я перестала чувствовать течение времени... Дни расплывались, сливались между собой, превращались в бесконечный серый шепот боли. Я не выходила из палаты, не отвечала на звонки, не разговаривала ни с кем из персонала. Лишь пару раз попросила врача не пускать ко мне никого и это была единственная воля, на которую меня хватало.

Я существовала по инерции: спала, иногда ела по настоянию медсестер, а все остальное время... просто плакала. Тихо, безмолвно, пока глаза не превращались в два оголенных нервных окончания. Слезы были моим дыханием, моей немой исповедью, единственным, что хоть как-то выпускало наружу ту бездну, в которую я проваливалась все глубже.

— У него сегодня с ним бой... — слова Синди прорезали тишину, будто лезвие. Я резко распахнула глаза и повернула голову в ее сторону, чувствуя, как внутри что-то болезненно дернулось. Только теперь, всматриваясь в ее глаза по-настоящему, я увидела то, чего раньше не замечала: боль, тревогу, усталость... и слезы, такие же горькие, как мои. Синди не спала все эти дни — это было написано на ее лице, в темных кругах под глазами, в дрожи ее голоса. — Джина... я боюсь за него... он не остановится. Томас пытался его убедить, но решительность Тайлера убила в нем все надежды...

Слова ее звучали будто издалека, но каждый звук больно бил в грудь. Тайлер... Даже мысль о нем была слишком тяжелой. Я чувствовала, как по моим щекам потекли новые слезы — горячие, отчаянные, бессильные. Я не могла ответить, горло перехватил ком, будто кто-то сжал меня руками изнутри. Лишь тихие всхлипы вырывались наружу, едва слышные, но прорезавшие комнату острее любых слов.

Все происходило словно в тумане, в густом, душном, затягивающем. Мир вокруг размывался, а внутри меня поднималась паника, пожирающая все, что еще оставалось живым. Я не знала, что страшнее то, что уже случилось... или то, что может случиться с ним. Страх, зародившийся глубоко внутри, рос стремительно, будто яд, растекающийся по венам. Он убивал каждую клетку моего тела, оставляя меня пустой, беспомощной.

От слов Синди меня пронзил такой холод, что даже пуховое одеяло не смогло вернуть тепло. Руки и ноги свело от дрожи, а сердце будто провалилось куда-то в живот. Тишину палаты внезапно нарушил резкий, нетерпеливый стук в дверь. Я вздрогнула так сильно, что боль прострелила грудь. Когда дверь со скрипом распахнулась, я подняла взгляд и встретилась глазами с тем, кого так отчаянно боялась увидеть и одновременно отчаянно ждала.

Тайлер...

Он стоял на пороге, словно тень самого себя. Ни следа той жизнерадостной, дерзкой улыбки, которой он всегда встречал меня. Его лицо было напряженным, взгляд потухшим, будто последние несколько дней выжгли все внутри него до пепла. Мы молчали, смотрели друг на друга, не в силах вымолвить ни слова. Он застыл, цепляясь за дверную ручку, словно боялся, что, если отпустит, рухнет прямо на пол.

Эта встреча... она была неизбежна. Я понимала это. Знала, что он не успокоится, пока не увидит меня своими глазами. Что будет приходить снова и снова, несмотря ни на запреты врача, ни на еле слышные просьбы Синди. И вот он здесь — реальный, живой, сломленный. И от этого мне стало еще страшнее.

Но, оказавшись с ним лицом к лицу, я ощутила только одно — дикое, почти животное желание исчезнуть. Раствориться в воздухе, провалиться сквозь землю, исчезнуть под белыми простынями больничной койки, лишь бы не видеть его сейчас. Я не была готова к этой встрече. Не была готова к объяснениям. К словам, которые придется произнести вслух... К тому, чтобы снова вернуться в тот адский день, прожить его заново, вытащив наружу все, что я тщетно пыталась утопить в слезах. От одной мысли об этом по телу пробежал ледяной озноб. На лбу выступила испарина, а руки затряслись, словно я стояла не в палате, а на краю обрыва.

Тайлер смотрел на меня так, будто пытался заглянуть прямо внутрь туда, где рана еще кровоточила. В его глазах была тревога, отчаяние... и что-то еще, что больно царапало мое сердце. И пока я смотрела в эти глаза, мне хотелось только одного, чтобы существовала волшебная палочка, способная одним взмахом стереть его из моей жизни. Или меня — из его. Чтобы не было этой боли, этой встречи, этого взгляда, в котором я тонула, зная, что не выдержу.

Я не хотела, чтобы он ломал свою жизнь ради меня. Не хотела, чтобы его гнев ослепил его настолько, что он перестал видеть пропасть, к которой сам же и идет. Я знала: Тайлер тоже чувствует эту душевную боль, что стягивает грудь, лишая воздуха. Но я также знала и другое...Он не остановится. Он пойдет до конца. Пока не найдет Кевина. Пока не убьет его. И тогда... тогда поставит крест на себе. На своей свободе. На всей своей жизни.

— Уходи, — выдавила я хрипло, голосом, который звучал так, будто сломался вместе со мной. После этих слов у меня на миг будто перестало биться сердце. Словно я отдала ему последнее, что у меня было, надежду.

Брюнет смотрел на меня как дикарь, загнанный в ловушку, с какой-то первобытной яростью и болью, сводя челюсти так сильно, что на скулах проступили резкие тени. В его глазах я видела смятение, бурю противоречий, отчаянные попытки понять, что делать: подойти? обнять? закричать? уйти? Его дыхание было тяжелым, рваным. И каждая секунда казалась вечностью.

Эти секунды растянулись, стали вязкими, мучительными. Когда я почувствовала, что больше не выдержу его взгляда, я попыталась хоть как‑то собрать остатки сил. Сжалась, будто маленький ребенок, и вдавила свое тело в матрас, словно надеялась исчезнуть в нем. Мгновенно натянула одеяло до самого лица, зарываясь под него, как в спасательный кокон. Хотела спрятаться от него, от правды, от боли... от всего мира. И от самой себя тоже.

Для него в этот момент время, казалось, потеряло всякий смысл. Оно просто остановилось, сдавшись под тяжестью его паники. Я видела это даже сквозь ткань одеяла — его дыхание, неровное, прерывистое, будто он пытается удержаться на поверхности, чтобы не утонуть в собственных эмоциях. В такой панике он, кажется, никогда прежде не пребывал.

Услышав мои тихие, еле различимые всхлипы, Тайлер медленно, шаг за шагом, приблизился к моей койке. Каждый его шаг звучал так осторожно, словно он боялся, что я исчезну, если он подойдет слишком резко. Глупо было даже надеяться, что он послушает меня, развернется и уйдет. Тайлер никогда не умел отступать, особенно от тех, кого любил до безумия.

Он остановился над моей кроватью, склонившись так близко, что я почувствовала, как едва дрогнул воздух вокруг. Он протер вспотевшие ладони о свои темные штаны — жест, который выдал его нервозность, страх, растерянность. Закрытые мною глаза не могли видеть его, но все тело ощущало его присутствие — сильное, беспокойное, почти отчаянное.

— Я вас оставлю, — тихо сказала Синди, положив ладонь на плечо друга.

Она постояла секунду, словно чего-то ждала, и потом тихо вышла из палаты, не бросив на меня ни взгляда. И от этой ее осторожной отстраненности мне стало еще тяжелее дышать, будто даже она боялась прикоснуться к моей боли. Теперь в палате остались только мы двое.

И тишина между нами, такая плотная, что казалось — она вот-вот треснет.

Тайлер резко, но бережно обхватил мое лицо ладонями и стиснул так, будто хотел удержать меня от распада на части. Он повернул мою голову к себе, заставив встретиться с ним взглядом — прямым, обжигающе тяжелым. Его зеленые глаза искрились болью, отчаянием, страхом... и от этого внутри меня что‑то рванулось, стало невозможно дышать.

— Я никуда не уйду. Ты меня слышишь? — его голос сорвался, дрогнул, но в нем все равно звучала железная решимость.

Мои тихие всхлипы в одно мгновение превратились в истерику. Казалось, вся сдерживаемая боль прорвала плотину и хлынула наружу, не давая возможности вдохнуть. Мир кружился, стены сжимались, воздух резал легкие.Он не дал мне рухнуть. Подхватил меня, буквально сдернув с койки, и притянул к себе на колени, заключив в объятия такой силы, что на секунду стало страшно, будто он удерживает меня от падения в бездну. Его руки дрожали, но не отпускали. Он прижимал меня к себе всем телом, пытаясь своим теплом заглушить мой разрывающийся крик.

Нежно, до дрожи бережно, он перебирал мои волосы пальцами — медленно, успокаивающе, как будто боялся причинить еще больше боли. Его губы касались моего лба, висков, щек — осторожно, будто он пытался поцелуями собрать каждую мою слезу, каждый сломанный кусочек. Он буквально исследовал мое лицо, пытаясь хоть так поддержать меня, пока я билась у него в руках, захлебываясь истерикой. В его объятиях было слишком много боли. И слишком много любви. И это делало все еще невыносимее.

Наверное, вся больница слышала мой рев — такой отчаянный, рваный, будто кто-то выдирал из меня душу. Тайлер прижимал меня к себе изо всех сил, пытаясь заглушить мои рыдания своим телом, своими руками, своим дыханием. Он гладил меня по голове, обнимал так крепко, что я чувствовала, как дрожат его мышцы. Он шептал, умолял, просил не плакать... но я не могла остановиться.Я выплескивала наружу всю боль, которая накапливалась во мне эти дни, эти ночи, эти бесконечные часы, когда я оставалась один на один со своей потерей. Я выла, не стесняясь, не сдерживая себя, словно зверь, которому наконец разрешили отпустить все, что он так долго держал внутри, пожаловаться...

— Тише, тише... моя девочка... — шептал он, и голос его дрожал вместе со мной.

Тайлер крепче прижал меня к груди, словно боялся, что я исчезну у него из рук. Его ладони плавно скользили по моим плечам, по спине, по дрожащим коленям, он будто пытался согреть каждый сантиметр моего тела, выровнять дыхание, сшить меня обратно из разорванных кусочков.И в этот момент мой плач был единственным языком, на котором я еще могла говорить.

Его губы накрыли мои, и мир вокруг будто растворился. Голова закружилась, а по всему телу пробежали мурашки, от которых дрожали даже пальцы на руках. Я так отчаянно нуждалась в нем, в его тепле, в его защите, но все еще не могла перебороть тревогу и боль, которая буквально сжигала меня изнутри. Его губы были теплые, упругие, и казалось, что с каждым прикосновением он заново вдыхает в меня жизнь, забирая всю тяжесть, что накопилась за эти дни.

Я закрыла глаза и наконец вдохнула его родной запах, смесь одеколона и чего-то живого, настоящего, что мгновенно успокоило меня. Этот аромат стал якорем, выводящим из состояния подавленности, возвращая хотя бы кусочек ощущения безопасности.

Мы словно огородили себя от всего внешнего мира. Сейчас существовали только я и он. Тайлер держал мое избитое, уставшее тело своими сильными руками, словно хотел защитить меня от всего, что способно причинить боль. Каждое его движение, каждый легкий нажим, каждое прикосновение несло в себе уверенность: он здесь, он не уйдет, он не позволит мне упасть. И постепенно, несмотря на все, что со мной произошло, в моем сердце начало проклевываться ощущение спокойствия, крошечное, хрупкое, но живое.

Я ласково провела пальцами по его густым темным волосам. Сердце сжалось от боли, так тяжело было видеть его, этого сильного, несгибаемого бойца, сломанным, подавленным, потерявшим почву под ногами.

— У меня сегодня бой. Джина... я его убью, — прорычал он, низко, со злостью, от которой по коже побежали мурашки. Он не отстранился, не убрал рук, будто боялся, что если отойдет хоть на шаг, я исчезну.

От одного только имени Кевин меня прошиб холодный пот. Я вспомнила его взгляд, тот, что до сих пор проникал в мои кошмары и меня бросило в настоящий ужас. Все тело зябко дрогнуло, будто кто-то провел льдом по позвоночнику.

— Пожалуйста... умоляю тебя... не делай этого, — мой голос сорвался, стал таким же дрожащим, как мои руки. — Полиция приходила ко мне, я уже написала заявление. Пусть этим займутся они... прошу тебя, оставь все как есть...

— Нет, — тихо, но твердо сказал он. — Я пришел к тебе сказать кое-что. Я не знаю, как сегодня закончится бой... но знай. Я тебя люблю... и буду любить всегда.

У меня перехватило дыхание. Сердце поднялось куда-то к горлу, и мне казалось, что я сейчас задохнусь от переполняющих эмоций. Я обняла себя за плечи, будто пыталась удержать собственное тело от распада. Ледяные пальцы дрогнули, когда я посмотрела на него, на эти зеленые, полные решимости глаза и поняла, что ничто, ничто на свете не сможет его остановить.Он уже сделал свой выбор. И это пугало меня больше всего.

— Тайлер... — я сделала глубокий, дрожащий вдох, будто набиралась смелости прыгнуть в пропасть, — Пожалуйста... ради меня...не нужен этот бой. Не нужна месть. Давай просто забудем. Уйдем от всего этого. Начнем сначала. Будем жить дальше... вместе. Умоляю.

Голос предательски охрип, последние слова едва сорвались с губ. Он сидел всего в нескольких жалких сантиметрах от меня. Такой близкий и в то же время недосягаемый. Его взгляд неотрывно цеплялся за мое лицо, как будто он забыл, что такое моргать. Будто боялся упустить хоть долю секунды, хоть одно мое выражение, одну слезу, один вдох.

И в этот момент мне стало страшно по‑настоящему.Я словно перенеслась в другое измерение — туда, где время тянется, как раскаленный металл, где каждая секунда жжет, потому что я вижу то, от чего хотелось отвернуться. Его невозможно остановить.Это читалось в каждой черте его лица: в напряженной линии челюсти, в тяжелом дыхании,в сжатых кулаках, в зеленых глазах, в которых бушевал шторм. Он всем своим видом кричал, что решение уже принято. Что пути назад нет. Что он идет до конца, даже если этот конец сожжет и его, и все, что ему дорого.

И впервые я поняла: это месть не только за меня.Это месть за него самого — за ту боль, унижение, страх и ярость, которые он носил в себе все эти дни, пока я лежала в больнице, а он сгорал заживо.Я увидела, как он отводит взгляд, всего на секунду, будто собирая остатки самообладания. Его плечи дрожали, дыхание стало тяжелее... и я ясно почувствовала: он разрывается между любовью ко мне... и ненавистью к нему. И победит то, что сильнее. Я просто еще не знала, что именно.

В этот момент я действительно не могла ни ругаться, ни сопротивляться, ни кричать. У меня просто не осталось на это сил. Все внутри было выжжено досуха, истощено до последней капли. Да и смысла в этом не было, я знала, как бесполезно пытаться спорить с ним, когда он что‑то решил.

— Пообещай мне... — мой голос дрогнул, сорвался, — что ты не оставишь меня. Что не наделаешь глупостей... пожалуйста.

Внутри все резко сжалось, будто чьи‑то холодные пальцы обхватили мое сердце. Я закрыла глаза, пытаясь собрать хоть кусочек смелости. На какое‑то мгновение я выключила все: слух, зрение, дыхание. Даже боль отступила. Я застыла, как раненый зверек, который боится услышать смертный приговор. Я ждала его ответа, затаив дыхание, будто от него зависела моя жизнь.Тайлер молчал. Это молчание давило, словно потолок опустился и навис надо мной. Я чувствовала, как он смотрит на меня, пристально, мучительно, будто его собственные мысли сражаются друг с другом.

Наконец, он медленно выдохнул, как человек, которому приходится произносить слова, их же боясь. Он коснулся моей щеки тыльной стороной ладони едва, почти невесомо. Его пальцы дрожали.

— Джина... — тихо, болезненно. — Если бы я мог обещать тебе это... я бы поклялся. Но я не могу врать тебе. Никогда.

Мое сердце рухнуло вниз. Он опустил голову мне на плечо, его дыхание горячим облаком коснулось моей кожи.

— Я никогда тебя не оставлю. Никогда, — прошептал он. — Но насчет остального... я не знаю, что со мной будет, когда увижу его.

И я поняла: он и правда не знает, сможет ли остановиться. А может — уже и не хочет останавливаться.

— Обещаю,что всегда буду твой... — выдохнул он наконец. Его голос дрогнул, будто каждое слово давалось ему через боль. Он прикусил губу, а пальцы впились в мой локоть так сильно, что я невольно вздрогнула, будто он боялся, что я исчезну прямо у него в руках. — А ты пообещай, что не будешь смотреть сегодняшний бой.

Эти слова повисли между нами, разрезая воздух. Все внутри во мне болезненно сжалось. Из глаз снова брызнули слезы, обжигая щеки. Я открыла рот, чтобы ответить, но горло перехватило, и я не смогла произнести ни звука. Грудь свело отчаянной, разрывающей болью. Мне хотелось сказать ему все... Весь страх, всю любовь, весь ужас перед тем, что ждет сегодня вечером. Хотелось закричать, упасть к нему на грудь, умолять еще раз. Но вместо этого я только вскинула взгляд, изумленно глядя на своего брюнета, на его измученное лицо, на глаза, в которых пылала неукротимая решимость.

Я опустила взгляд, пряча глаза, потому что если бы он увидел мою боль, я бы сломалась полностью. И, глотая слезы, едва слышно прошептала:

— А вот об этом... я обещать тебе не буду...

Слова были тихими, как дыхание, но я знала, он услышал. Услышал... и замер. Его пальцы ослабили хватку, дыхание сбилось, а в глазах мелькнула та самая эмоция, от которой у меня сжалось сердце: отчаяние. Он понимал, что я не смогу сидеть в стороне, когда его жизнь будет висеть на волоске. И понимал, что любовь — такая же сила, как и месть. Иногда — даже страшнее...