Глава 24

POV Тайлер:

Дорога до больницы прошла будто в каком‑то темном, угнетающем тумане. Я почти не помнил, как сел в машину, как хлопнула дверь, как завел двигатель. Все происходило автоматически, будто моими руками, управлял кто‑то другой. Мир вокруг размывался в пятна, свет от фонарей растягивался в длинные слепящие линии, а сердце в груди билось так громко, что заглушало шум дороги. Каждый поворот казался слишком резким, каждый светофор мучительно долгим, а машины вокруг, раздражающими препятствиями, специально вставшими на пути в тот момент, когда каждая секунда могла стоить жизни.

Пальцы сжимали руль так сильно, будто я пытался его сломать. Костяшки побелели, запястья ныли, но отпускать я не мог. Руки дрожали, и если бы я позволил себе ослабить хватку хоть на мгновение, машина, казалось, потеряла бы управление. Гул шин по асфальту сливался с рваным дыханием. Я не мог вдохнуть глубоко, каждый вдох превращался в отрывистый, болезненный рывок воздуха. И все, что звучало в моей голове, — это одно имя, одно проклятое имя, которое не прекращало биться внутри черепа: Джин.

Когда я наконец подъехал к больнице, меня накрыла новая волна ужаса. Здание возвышалось передо мной массивной серой коробкой, освещенной блеклыми лампами, из-за чего оно казалось еще холоднее, еще мрачнее. На стеклянных дверях играли блики фар, и на мгновение мне показалось, будто за ними отражается не я, а какой‑то другой человек — бледный, перекошенный страхом, с пустым, потухшим взглядом.

Я выскочил из машины, не чувствуя ног. Воздух возле входа был насыщен запахом дождя и сигарет — кто-то курил, нервно потирая руки, словно даже незнакомые люди знали, что внутри творится что‑то страшное. Двери открылись с тихим шипением, и меня сразу накрыл привычный, удушливый запах больницы, смесь антисептика, лекарств, влажных бинтов и чего‑то холодного, металлического, что всегда заставляло сердце сжиматься.

Коридоры были ярко освещены, почти ослепительно белые, словно специально сделанные такими, чтобы скрыть любую тень, любое пятно, любую эмоцию. Но они не скрывали главного — напряженного, давящего страха, который витал в воздухе. Здесь каждый взгляд, каждая тень на лице людей, каждый шаг медсестры казался важным.

Слишком важным. Люди вокруг будто двигались в замедленной съемке: кто-то шел к рентгену, кто-то возвращался с капельницей, кто-то сидел в углу, прижав телефон к уху и беззвучно плача. А я просто шел вперед, как будто кто-то невидимый толкал меня в спину. Шел, пока не оказался в том самом отделении травматологии, где сейчас за жизнь Джин боролся врач. И с этого момента время остановилось...

Почти до самого вечера я сидел там, на жесткой лавке, и не делал ничего. Просто ждал. Разбивался на части, растворялся в своем страхе. Мне сказали ждать врача, ждать того единственного человека, который в эту секунду мог решить нашу судьбу.Я сидел, сложив руки на голову, дергая себя за волосы, словно пытался выдернуть из себя хоть часть той боли, что разрывала меня изнутри.

Белые стены вокруг будто давили, замыкали пространство, превращаясь в клетку. Сквозь эту стерильную тишину я слышал, как где‑то позади перекатываются носилки, как щелкают колеса тележек, как идет кто‑то в палату с очередным подносом лекарств. Все это звучало слишком громко, слишком резко, раздражающе и в то же время безумно далеким.

Иногда я смотрел на остальных пациентов. Кто‑то хромал, опираясь на костыль, кто‑то шел медленно, придерживаясь стены. Эти люди двигались, жили, разговаривали, а я чувствовал себя застрявшим, прибитым к этой лавке. Я закрывал глаза дрожащими ладонями, зажимал их до боли, лишь бы не дать себе разреветься. Но слезы все равно собирались где-то глубоко, подступали, давили изнутри.

Клянусь... если он выживет... если я его увижу... я забью его до смерти. Своими собственными руками. Я почувствовал, как ярость снова вспыхнула где-то под ребрами — горячая, обжигающая, почти сладкая от своей жестокости.Сердце билось на грани, так быстро, так тяжело, что казалось, вот-вот остановится. Каждый удар отдавался болью в груди.

А за дверью продолжали звучать голоса врачей и писк медицинских приборов. Эти звуки сводили меня с ума. Они будто тянули меня за нервы, рвали их, заставляли дышать все быстрее и быстрее, пока я не начал бояться, что просто потеряю сознание.Я сидел, слушая эту какофонию, и думал, что сходу с ума. Потому что не в силах терпеть эту тишину между звуками, эти вспышки страха, эти удары сердца, эту бесконечную боль. И все, что я мог — это ждать. Ждать, пока за той дверью решают жизнь человека, которого я не могу потерять.

Дверь в конце коридора раскрылась с неприятным, протяжным скрипом, будто сама больница сопротивлялась тому, чтобы позволить правде выйти наружу. Я поднял голову, механически потер лицо ладонями, отгоняя туман, который скопился в голове от бесконечного ожидания, и первым делом увидел врача.

Его белый халат показался мне слишком ярким, слишком чистым, чужеродным в этом давящем коридоре. В следующее мгновение мое тело опередило сознание. Я вскочил так резко, что лавка подо мной снова заскрежетала, едва не подпрыгнув. Ноги словно сами вынесли меня вперед, и прежде чем я успел осознать, я уже схватил врача за плечи и всем своим весом впечатал его в холодную, покрытую микротрещинами стену.

Сердце билось так яростно, что отдавалось у меня в ладонях, а в груди что‑то болезненно натянулось, будто вот-вот должна была лопнуть тонкая жила.

— Доктор... — голос сорвался на хрип, на отчаянный, слишком эмоциональный шепот, который я не смог сдержать. — Скажите, что с пациенткой Джин Гонсалес? Что с ней. Просто скажите...

Врач заметно вздохнул, подняв руки в примиряющем жесте, как человек, столкнувшийся с чьей-то огромной болью. Его глаза были уставшими, но не черствыми, в них проскальзывало человеческое сострадание, и от этого мне было вдвойне страшнее.

— Прошу вас, успокойтесь, — произнес он тихо, но уверенно. — Все самое опасное уже позади.

Эти слова, вместо того чтобы принести облегчение, заставили меня сжаться еще сильнее. «Позади» — лишь пустой звук, когда ты понятия не имеешь, насколько близко было самое страшное.

— Это ваша жена или девушка?

— Девушка...

— У вашей девушки сильные ссадины и ушибы, — начал он, выбирая каждое слово осторожно, будто боялся причинить мне дополнительную боль. — На лице, в районе грудной клетки... Сразу видно, что по ней били руками.

Слова ударили меня сильнее, чем я ударил бы любого человека. В висках застучало, дыхание стало резким и неровным. Я почувствовал, как внутри медленно поднимается волна ярости, горячей, удушающей, растущей с каждым мгновением. Но врач не остановился, он продолжал говорить, и с каждым новым словом мир вокруг меня темнел.

— Падение с лестницы привело к куда более серьезным травмам. У нее множественные ушибы внутренних органов, обширные гематомы. Есть переломы ребер... Сотрясение мозга...

Я слушал, но одновременно не слышал. Словно каждая фраза врача превращалась в острый осколок и вонзалась куда-то поглубже, оставляя меня задыхающимся, беспомощным, растерзанным. Врач опустил глаза, а потом снова посмотрел на меня, взглядом, который я не забуду больше никогда. И от этого взгляда воздух стал тяжелым, липким, словно комом застряв в горле.

— Но самое тяжелое... — его голос стал еще тише. — Самое ужасное — это повреждение матки. И я уверен, что вы еще не знали... Срок был слишком маленьким, всего одна неделя... Она даже сама могла еще не догадываться.

Мир вокруг меня поплыл, словно стены начали медленно отдаляться, и я вдруг оказался в огромном холодном пространстве, где нельзя дышать.

— Из-за ушиба матки... — врач говорил так, будто каждое слово рвалось из него с усилием. — У Джин случился выкидыш.

Я словно провалился в черную дыру. Внутри что-то рухнуло, тихо, но так глубоко, что звук этого незримого разрушения эхом отдался во всем теле. Руки задрожали, пальцы разжались, и я едва удержался на ногах. Слова врача продолжали звучать где-то вдалеке, но я больше не мог их воспринимать. Неделя. Один крошечный срок, о котором мы не успели узнать, не успели обрадоваться, не успели испугаться, не успели даже мечтать. Маленькая зарождающаяся жизнь, которая появилась и исчезла, не оставив за собой даже следа, кроме пустоты, которая расползалась во мне все шире и шире.

Я не чувствовал ни стен, ни пола, ни собственных рук. Только глухую, звериную боль, которая заполняла меня, как черная вода. И среди этой темноты, среди ужаса, отчаяния и ломоты в душе, медленно, но неизбежно, начала подниматься другая эмоция, тяжелая, как чугун, хищная, ледяная. Я знал, кто это сделал... Я знал, чьи руки оставили синяки на ее теле, кто толкал ее, кто избивал, кто довел ее до этой двери, где между жизнью и смертью ее удерживали чужие руки.Я знал...

И от этого знание внутри меня стало гореть ярче, чем любой ад. Я найду его. Я заставлю его почувствовать каждую секунду того, что испытала она. Я не успокоюсь. И клянусь — он не доживет до утра.

Я почувствовал, как мышцы на руках непроизвольно напряглись и пальцы сами сжались в кулаки так сильно, что суставы заныли. Внутри что‑то оборвалось, и крупная, тяжелая слеза неожиданно сорвалась с ресниц, медленно скатилась по щеке и упала куда‑то на пол, растворяясь в холодном линолеуме больничного коридора. Сердце... оно будто вывалилось куда-то вниз, прямо к ногам врача, и лежало там — беспомощное, разбитое, лишенное сил.

Доктор, видимо, понял, насколько сильно меня поразили его слова, я побледнел до призрачной, мертвенной бледности, а ноги, словно больше не принадлежали мне, начали подкашиваться, угрожая оставить меня на полу. Он сделал шаг вперед, осторожно, почти бережно взял меня под локоть и направил к лавочке.

— Присядьте, — произнес он мягко, с тем усталым профессиональным участием, которое бывает только у людей, ежедневно стоящих рядом с чужой болью. — Жизни вашей девушки сейчас ничего больше не угрожает. Операция прошла успешно. Теперь ей нужно интенсивное восстановление, постепенное наблюдение и, в первую очередь, здоровый сон. Вы сможете прийти к ней уже завтра.

Я слушал его, но слова доходили будто сквозь плотную, звенящую тишину. Казалось, они не просто звучат — они режут, медленно, глубоко, отточенным лезвием, оставляющим за собой длинные, кровоточащие порезы.

— А сейчас... — продолжил он, спокойно поправив очки. — Мне нужно идти. Меня ждут другие пациенты. До скорой встречи.

Он ушел, оставив за собой запах антисептика и ощущение пустоты, а я остался сидеть, будто подсаженный на иглу немоты. Каждое произнесенное им слово вспыхивало перед глазами, ранило, раскалывало голову изнутри, и я снова почувствовал, как воздух становится тяжелее, словно в легкие кто-то закачал в бетон.Она была беременна...Беременна от меня...Маленькая жизнь, которую я даже не успел представить. Смешной маленький срок — одна неделя, едва ощутимый, почти невесомый, но все же жизнь. Наш ребенок. Наш. И он... он отнял его.  Отнял еще до того, как я смог узнать. До того, как мы смогли улыбнуться, испугаться, обсудить, что делать дальше. До того, как у нас появился шанс хоть как-то подготовиться. Он отнял у меня даже возможность знать.

Грудь сдавило так, будто сверху положили плиту. Я поднял руки и закрыл лицо ладонями, но это не остановило того, что нахлынуло. Все поплыло, словно я оказался под водой, барахтаясь в мутной гуще, где нет ни воздуха, ни света. И впервые в жизни я не смог удержать эмоции. Не смог подавить их, затолкать глубже, как делал всегда. Не смог быть сильным. Из моих глаз хлынули слезы — настоящие, горячие, горькие, бесконтрольные. Они лились потоком, заливали ладони, стекали по запястьям, и с каждой секундой мне становилось только хуже. Слезы были не просто болью... Они были утратой. Они были виной. Они были яростью, от которой ломило кости. Они были тем, что я не смог ее защитить.

Я сидел на этой жесткой, холодной лавке, согнувшись, словно пытаясь удержать разваливающееся сердце, и не мог остановиться. В коридоре кто‑то проходил мимо, кто-то говорил с медсестрой, кто‑то зашел в палату, но я не видел ничего, только размытые силуэты, только шевеление теней.

Весь мир для меня превратился в один сплошной поток боли, который я был вынужден переживать, не имея ни сил, ни способностей его остановить.И среди этой боли, сквозь эти слезы, сквозь ощущение пустоты, разрывающей грудь, внутри меня медленно, но неумолимо поднималась новая клятва — тяжелая, холодная, такая же безжалостная, как тот, кто разрушил нашу жизнь.Я знал, что сделаю. Знал, чем это закончится.Знал, что не успокоюсь, пока не заставлю его почувствовать все то, что сейчас чувствовал я.Потому что такое не прощают. Такое не забывают.И из такого не возвращаются прежним.

После ухода врача я сидел еще несколько минут, не в силах собрать себя по частям. Казалось, что каждый нерв в моем теле дрожал, готовый порваться при малейшем движении. Но какое-то глубокое, инстинктивное чувство, похожее на зов, толкнуло меня подняться. Я должен был ее увидеть. Хоть одним глазом. Хоть через щелку двери. Хоть на секунду. Ноги были ватными, будто обмотанными мокрыми тряпками, но я все же поднялся, сделал первый шаг.

Коридор перед глазами плыл, лампы на потолке казались слишком яркими, а стены слишком белыми. Я шел, будто в вязкой воде, цепляясь взглядом за таблички на дверях, пока не увидел нужный номер. Ее палата. Я остановился прямо перед дверью. Рука зависла в воздухе, пальцы дрогнули. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы набраться сил и осторожно, едва слышно, приоткрыть дверь. Щель расширилась, и я увидел ее.

Джин лежала на больничной койке, утопая в белоснежных, слишком жестких простынях. Ее тело выглядело маленьким, почти хрупким, как будто боль выела из нее все тепло, всю силу. Кожа была бледной до прозрачности, скулы резко очерчены, губы потрескались и стали блеклыми, как будто высохли от страданий.

На лице — следы побоев. Темные синяки, чуть припухшие, болезненно выделялись на ее белой коже, и сердце у меня сжалось настолько сильно, что я не смог вдохнуть. Несколько тонких царапин пересекали щеку, оставив красные, следы чьей-то жестокости. Рука Джин лежала вдоль тела, к ней была подключена капельница. Прозрачная трубка мягко переливалась в свете лампы, по ней медленно стекала капля за каплей жидкости, насыщая ее организм тем, что я не мог дать — силой, лекарством, спасением.

На груди под тонкой больничной рубашкой были видны датчики, плотно прижатые к коже. Монитор рядом тихо пиликал, отсчитывая ритм ее сердца — размеренный, слабый, почти безжизненный. Каждое «пик» ударяло по моим нервам, как молотком по стеклу, и мне казалось, оно звучит слишком громко, слишком резко, будто сердце Джин кричит, а я не могу ей помочь. Аппарат вентиляции обдувал ее медленным потоком воздуха, от которого тонкие нити ее волос едва заметно подрагивали. Комната была наполнена приглушенным механическим шумом, шумом жизни, которую удерживали машины, а не я.Она лежала без сознания, неподвижная, словно погруженная в глубокий, бесконечный сон, куда мне не добраться. И я... я не выдержал.

Грудь резко сдавило, словно кто-то внутри сжал сердце в кулаке и с силой выдернул. В глазах потемнело, руки затряслись, и я понял, что если зайду дальше, рухну прямо там, у ее постели.В горле поднялся ком, настолько огромный, что я едва мог сглотнуть. Воздух стал ядовитым, тяжелым, будто больница пыталась задушить меня запахом антисептика и чужой боли. Мне пришлось сделать шаг назад, чтобы не свалиться. Я тихо, почти бессильно прикрыл дверь, словно боялся потревожить ее сон. На секунду задержал руку на холодной металлической ручке, но это только усилило боль. И я сорвался.

Шаги по коридору были быстрыми, почти бегущими. Я шел, не разбирая дороги, людей, звуков. Все слилось в гулкий, давящий поток. Лампы мелькали над головой, стены метались перед глазами, а дыхание сбилось, превратилось в рваные, некрасивые вдохи. Я вылетел в холл, почувствовал запах ночного воздуха, едва заметный сквозь закрытые двери, и это лишь подстегнуло меня. Я толкнул плечом створку, выбежал наружу — почти споткнулся, но не остановился. Холод ударил в лицо. Острый, живой, режущий. Но он не смог заглушить того, что происходило внутри. Потому что внутри меня гремел ураган. Боль, вина, ярость, страх — все смешалось, давя на грудь, не давая дышать.

Я вышел за пределы больницы, но ощущение удушья не исчезло. Наоборот, стало сильнее.Мне хотелось кричать. Бить стены. Рвать асфальт руками. Грызть воздух. Но я просто стоял, дрожащий, потерянный, разбитый.И понимал одно: «Я не смогу простить.» Никогда.Ни секунды. Ни вздоха. Я уже не просто хотел найти его — это стало неизбежностью. Необходимостью. Чем-то, что горело во мне ярче, чем сама боль.

Мир превратился в расплывчатое пятно света и шума, а я просто сейчас бежал. Без мысли, без направления, как раненый зверь, ищущий, где укрыться от собственной боли. Я не помню дороги до клуба. Будто кто-то другой управлял моим телом, толкал вперед, заставлял двигаться сквозь ночь, через пустые улицы, мимо машин и неоновых вывесок. Город превратился в бессмысленный хаос, шум становился тише, чем звон в голове, а голова гудела так, будто там взорвали гранату. И я абсолютно не помнил тот момент, когда оказался в зале клуба. Помню только, как увидел подвешенную боксерскую грушу. И все.

Словно внутри меня сорвались последние тормоза.Я ударил ее кулаком. Раз...Два...Еще...И еще...Груша качнулась, издала глухой звук, но этого было мало, бесконечно мало. Я бил сильнее, злее, быстрее, выкрикивая его имя, будто этим мог призвать его сюда, в этот зал, под эти грубые лампы, под мои руки. Я рвал воздух горлом, выкрикивал не слова — звериный вой, хрип, вздохи, наполненные болью, которую невозможно вынести. Костяшки начали гореть, кожа на них натянулась, треснула, и кровь выступила на поверхности — теплая, густая, яркая. Капли оставались на коже груши, размазывались красными мазками, будто я пытался стереть ими свою вину, свою ярость, свою слабость.Я не знаю, сколько времени прошло. Минуты? Час? Два? Время растянулось в бесконечную череду ударов, тяжелых вдохов, рыданий, которые я не мог остановить. Грудь сотрясалась, плечи дрожали, дыхание рвалось на части. Из глаз снова и снова катились слезы — не одиночные, а плотным потоком, будто внутри прорвало плотину.

Я бил и бил, даже когда руки уже перестали слушаться, когда пальцы немели, а каждый удар отдавался в плечах электрическим разрядом. Бил, пока в висках не начало звенеть, пока мир не начал расплываться. И только когда кто-то резко схватил меня за предплечье, я остановился.

— Хватит. — Голос был низким, узнаваемым. — Стоп. Брат, умоляю остановись...

Это был Томас. Но я его не слышал. Его слова били по ушам как слабый звон колокольчика, не способный перекрыть рев, который рвал меня изнутри. Я продолжал бить грушу, снова и снова, кулак врезался в кожу с глухим хрустом, каждая капля боли отзывалась эхом в груди. Хватит? Хватит чего? Пронеслось в голове. Мне не хватит боли, пока я не уничтожу все это внутри себя. Пока я не выкричу ее утрату, пока не выплесну ярость, которая сжала сердце в кулак и оставила пустоту вместо жизни!

Каждый удар был воплем, криком, попыткой заглушить собственные мысли: образ Джин, ее лицо в больнице, ее слабое дыхание, крики врачей, шум машин скорой помощи. Я видел, как время растягивается, как боль становится физической, обжигает плечи, грудь, пальцы.

— Хватит! — снова кричал Томас. Его глаза были полны тревоги, но он уже понимал, что силой меня не остановить.

— Ты думаешь, я могу остановиться? — прокричал, продолжая наносить удары. — Нет! Я не могу. Я не хочу. Не сейчас. Не после того, что произошло.

Пока этот мир все еще дышит несправедливостью — я не остановлюсь! Мир вокруг исчез. Остались лишь я, груша и крики. Я кричал, выкрикивая его имя, имя того, кто все это сделал. Каждое «ты» и «почему» — как нож, вонзающийся в горло, в сердце, в душу. Я бил сильнее, быстрее, не замечая боли в костяшках, не замечая пота, не замечая усталости.

Томас отступил на шаг, его руки опустились. Я видел в его глазах страх, но и понимание. Я больше не был тем, кто может остановиться. Я был бурей, вырвавшейся наружу, разрушительной и бесконтрольной. Я кричу, потому что не могу молчать. Я бью, потому что мне нужно выжить внутри этой боли. Я продолжаю, потому что только так я еще жив. И с каждым ударом я чувствовал, как внутри меня сгорает что-то старое, что-то сломанное, но на его месте остается лишь пустая, раскаленная готовность к мести.

— Бой состоится через два дня, — произнес он спокойно, но в голосе слышалось железо.

От этих слов меня будто ударило током. Все тело вздрогнуло — резко, рвано, непроизвольно. Внутри что-то сжалось в комок, тяжелый, ледяной.Томас смотрел прямо в мои глаза, сквозь меня, будто видел то, что я скрывал от себя самого. И ему не нужны были вопросы, не нужны были объяснения, он и так понимал, что происходит со мной, что происходит внутри, что за ночь стояла за моими плечами.