Глава 22

Лондон встретил нас холодом и влажной, тягучей серостью. Вместе с ним вернулось и ощущение той самой суровой реальности, от которой мы так стремились убежать. Тайлер довез меня до нашей с Синди квартиры, коснулся губ напоследок, чуть дольше, чем обычно, и, пообещав скоро вернуться, растворился в своих неотложных делах. А мне оставалось лишь распутывать клубок, который я сама когда-то неосторожно затянула.

С дрожащими пальцами я набирала номер Кевина.Каждое нажатие клавиши отдавалось оглушительным звуком, будто тишина вокруг специально усиливала мои страхи. Сердце стучало так яростно, что казалось, его грохот разносится по всей комнате. Еще вчера я жила в светлой, почти сказочной реальности, в мире тепла, закатов и его объятий. А теперь меня разрывала другая правда: телефон в руках, звонок человеку, которого я обманула, и мучительное ощущение, что один неверный шаг способен обрушить все, что еще держится.

Секунды тянулись мучительно долго, растекаясь в бесконечность. В голове вспыхивали мысли одна за другой: «Что он скажет?» — «Почему я не смогла поступить иначе?» — «Как теперь уберечь Тайлера от его ярости?» И среди этого беспорядочного грохота эмоций становилось ясно: мне придется собрать все мужество, какое у меня осталось, и встретиться лицом к лицу с последствиями собственных выборов.

— Я вас слушаю, Джина... — его голос прозвучал по телефону, такой пронизывающий, что по телу пробежала дрожь. Я судорожно выдохнула, стараясь собраться.

— Привет... — тихо прошептала, чувствуя, как сердце бьется в груди как сумасшедшее.

— Что ты хочешь мне сказать? — сухой, безэмоциональный тон Кевина буквально сковал меня. Каждое слово отдавалось холодом, который стучал в кости.

— Я... просто хотела тебя услышать... — выдавила из себя с трудом, стараясь сдержать дрожащий голос. Главное сейчас не выдать ни страха, ни раздражения. Внутри меня бушевал хаос. Поступаю ли я правильно? Не знаю. Но слова Синди звучали в голове как предупреждение: их бой — это последнее, что может произойти. Я должна исправить все. Не думать о том, чтобы сказать «нет», не позволяю себе даже намек на непослушание.

Я уже солгала ему, сказала, что улетела к родителям, а сама была с Тайлером. Каждый раз, когда я думала об этом, сердце сжималось. Я должна все исправить. Я должна уберечь своего брюнета. Даже если самой придется пережить страх и тревогу. Я не могу позволить, чтобы кто-то пострадал из-за моих ошибок.

— Ты думаешь, я не узнал, где ты была? — его голос стал низким, почти ядовитым. — Бой не назначен, реванш не подтвержден, а значит... ты все еще моя. И можешь заранее идти на кладбище и копать себе могилу за свои поступки. Так меня еще никто не смешивал с грязью, а я тебя предупреждал.

— Но я... я была с родителями... я не лгу... — слова срывались, цепляясь за воздух, ломались прямо на языке. Голос дрожал, будто я говорила не ртом, а растрескавшимся стеклом. Я пыталась удержаться, сохранить хоть какое-то достоинство, но ложь, тяжелая и вязкая, поднималась в горле тошнотворным комком.

Пауза длилась слишком долго. С каждой тянущейся секундой мне казалось, что Кевин слышит не только мои слова, он слышит мой страх.

— А сейчас ты где? — спросил он, спокойно, почти лениво.

— Дома... — ответ сорвался шепотом, как будто я призналась в преступлении и уже заранее боялась последствий.

Наступила еще одна тишина, короткая, но обжигающая, как удар.

— Ну тогда жди... — Кевин тихо, почти весело хмыкнул. Это короткое смешок-эхо скользнуло мне по позвоночнику острым холодком, будто царапнуло ногтем по нервам. И он сбросил вызов.

Тишина в квартире стала оглушающей, почти физической, будто кто-то набросил на стены тяжелое одеяло, заглушив даже собственное дыхание. Я стояла посреди комнаты, вцепившись в телефон окаменевшей рукой, и чувствовала, как ледяная пустота медленно расползается по груди, обжигая сердце холодом.

Его слова, только что сорвавшиеся в трубку, снова и снова всплывали в сознании, как раскаленные угли: кладбище... могила... такая грязь... жди...Что он хотел этим сказать? Насколько глубоко он готов провалиться, чтобы причинить боль?С каждой секундой напряжение сгущалось, становилось тяжелым, как сырой туман перед бурей. Это уже была не тревога — страх, плотный и липкий, будто тягучая смола, обволакивал изнутри, мешая дышать. И я знала, убежать от него невозможно. От Кевина не спрячешься. Если он что-то решил, он найдет меня в любом городе, в любой точке мира.

На секунду мелькнула мысль позвонить Тайлеру, все рассказать, удержаться за его голос, но я тут же оттолкнула эту идею, будто обожглась. Это было бы худшим, что я могла сделать. Стоит Тайлеру узнать правду и он бросится в бой, не раздумывая, с яростью, которой так жадно добивается Кевин.Оставалось лишь собрать последние силы, спрятать дрожь, склеить себя по кусочкам и попытаться выглядеть хотя бы отдаленно целой. Мне нужно будет говорить хоть что-то, хоть несколько слов, когда вновь начнет решаться моя судьба. Уговаривать... просить... умолять оставить нас в покое.

Но выдержать это напряжение я не смогла. Колени подогнулись, и я рухнула на диван, позволяя слезам вырваться наружу. Они текли без остановки, соленые и горячие, словно пытались вытравить из меня страх. Тело содрогалось от рваных рыданий, мысли хаотично метались, разбиваясь о тишину, а мир вокруг медленно растворялся, будто осталась только я и моя беспомощная, разрывающая душу боль.

— Господи, Джина! — влетев в комнату, Синди остановилась так резко, будто наткнулась на стену. — Что опять случилось?!

Я не смогла сразу ответить. Только судорожные всхлипы вырывались из груди, прерывая дыхание. Я чувствовала, как сердце бьется слишком быстро, слишком громко так, что кажется, оно вот-вот пробьет ребра и выскочит наружу. Внутри все клокотало, как будто море штормило под кожей, не оставляя ни единой надежды на спокойствие.

Я зажмурилась, не потому, что хотела спрятаться, а потому что от нахлынувших эмоций все равно ничего не видела. Мир расплывался, растворялся, исчезал. Шум крови ударял в уши, заглушая и голос Синди, и собственные мысли. Казалось, я проваливаюсь в глубокую, липкую темноту, где нельзя ни дышать, ни кричать, ни даже жить.На выдохе, дрожащим, едва слышным, почти безжизненным голосом я прошептала:

— Синди... он меня убьет. Он сказал жди...Он едет...

— О чем ты говоришь? — Синди вскрикнула так резко, будто это не мои слова, а удар пришелся прямо по ней. Она кинулась ко мне, схватила за плечи и начала трясти, отчаянно, осторожно, как будто боялась разломать меня пополам, но все же старалась вытащить из того мрака, в который я стремительно падала.

Но глаза я открыть не смогла. Голова была тяжелой, неподъемной, будто к ней привязали камень. Слезы катились сплошным потоком — беспощадным, рвущим, таким сильным, что казалось, вот-вот размоют меня до основания. Будто внутри меня дни и ночи стояла хрупкая плотина, и именно сейчас она рухнула, не выдержав накопленного ужаса.

— Он придет за мной сейчас... — слова вырывались рывками, порванным дыханием, словно каждое отнимало у меня еще один глоток воздуха. — Я его обманула...Я его боюсь...

— Д-ж-и-и-на... пожалуйста... успокойся... — голос Синди едва держался, и в нем появился страх, которого я никогда раньше не слышала. Почти мольба. Почти крик. — Ты меня слышишь? Что произошло? Скажи! Скажи мне хоть что-то!

Но я только сильнее сжалась, втянулась в себя, как раненое животное, которое ищет хоть какое-то укрытие. Я обхватила себя руками так крепко, что костяшки побелели, и спрятала лицо в ладонях, будто если закроюсь достаточно плотно, мир перестанет существовать, а вместе с ним и все, что я боюсь произнести. Мне казалось, что если я скажу это вслух, если позволю словам обрести форму......то это станет необратимо реальным. Слишком реальным...

А правда была такой же холодной, как Лондон за окном. Я действительно боялась, что Кевин придет. И что в этот раз все зайдет слишком далеко.

— Я не могу ему признаться...Я боюсь последствий... — слова вырываются из меня рывком, таким резким, будто где-то внутри сорвался старый, проржавевший замок, который я отчаянно держала обеими руками, боясь, что правда прорвется.

Фраза ломается на выходе — тонкая, надрывная, как крыло мотылька, которое больше не способно держать воздух. Он бьется, взмахивает, в отчаянии рвется вверх... и всякий раз рушится, осыпаясь холодной пылью под светом лампы. Внутри поднимается волна — тяжелая, вязкая, темная. Я не понимаю, что в ней больше: липкого страха, гулкого сердца или разъедающего отчаяния. Все слилось в единый ком, который растет, словно вода в затопленной комнате. Она поднимается выше и выше, медленно, мучительно, пока не упирается в ребра, нащупывая слабое место, чтобы прорвать меня изнутри.

Каждый вдох — будто хрип...Каждый выдох — потеря почвы под ногами...И я знаю, ещё мгновение и она разорвет меня, как сосуд, в который лили слишком долго и слишком много.

Воздух вокруг становится плотным, вязким, как густой туман, в котором каждый звук будто тонет, замедляется, теряет очертания. Голос подруги доходит до меня приглушенно, словно она сидит не рядом, а где-то за тонкой стеной. Она протягивает ко мне руку, медленно, осторожно, как к дикому животному, которое может от страха укусить или убежать, и при этом отчаянно нуждается в тепле.

— Эй...Джин...— шепчет она, и этот шепот будто касается моей кожи, едва ощутимо.— Объясни. Почему ты так думаешь? Что ты ему сейчас сказала?

Я отворачиваюсь. Комната вокруг будто слегка смещается, теряя прямые линии, словно ее кто-то несильно толкнул. Свет из окна рассыпается по полу мягкими пятнами, но они почему-то кажутся мне холодными, как снег под тусклым зимним солнцем. В горле собирается комок — плотный, тугой. Я пытаюсь говорить, но сначала получается только тихий, сорванный вдох.

— Потому что... — начинаю я медленно, словно вытаскивая слова из густой смолы, где они застряли, — Если я признаюсь ему... если я скажу хотя бы часть того, что происходит ... — Я закрываю глаза. Под веками вспыхивает короткая, болезненная вспышка,будто кто-то ударил по стеклу, и оно пошло трещинами от центра. Я почти слышу этот звон — хрупкий, звенящий, печальный.— ...тогда это перестанет быть просто мыслями. Это станет настоящим. Настоящим, понимаешь? — голос мой дрожит, но не от слабости, а от того, что я подбираюсь к тому, чего сама боюсь касаться.— А настоящее невозможно спрятать. Оно не растворится, не исчезнет, не притворится чем-то другим. Оно будет стоять передо мной, как зеркало, в которое мне придется смотреть. И я... — я чуть сгибаюсь вперед, будто пытаясь удержать себя руками, я не уверена, что выдержу собственное отражение.

Подруга молчит. Ее пальцы касаются моей спины едва, осторожно и в этом прикосновении больше понимания, чем в любых словах.

— Ничего не понимаю... Успокойся прошу тебя...

— Я не могу ему признаться... — рывком выплескиваю слова, голос дрожит от паники и отчаяния. — Ты понимаешь? Не могу! Нельзя!

Это крик тупика — резкий, глухой, почти нечеловеческий. И одновременно — хрупкая нить, не выдерживающая собственного веса и разбивающаяся о внутренние камни.Я кричу так, будто во мне что-то рвется, волна, выброшенная штормом на острые скалы. Каждая фраза с хрустом ломается, бьется о пустоту и оседает во мне мертвым, холодным шлейфом безысходности.

Синди смотрит на меня так внимательно, что ее глаза кажутся бездонными в которой тонут мои надежды и страхи. Этот взгляд не поддержка и не утешение, он последнее напоминание: ты сама заперлась в этом безвыходном лабиринте, и выхода уже нет.

— Ты же сама ему соврала? Зачем? Кому это нужно было, Джина? Не думаю, что Тайлер не способен тебя защитить. Нужно было сказать, правду!

Подруга делает шаг ко мне — один, тихий, уверенный. Внешне спокойна, но я чувствую, как внутри у нее все трещит. Мы обе сорваны, измучены, каждая своим страхом.

— Да! — голос мой срывается, в нем осколки истерики. — Потому что он бешеный. Потому что правда его убьет... или меня. Он обещал это сделать...Я его боюсь, очень и я должна была защитить Тайлера.

— Господи, Джин...

Да, я врала. Бесстыдно, отчаянно, как тонущий, который хватается за любую щепку. Врала всем, когда говорила, что не боюсь его. Но страх живет во мне как отдельное существо: холодное, шепчущее, терпеливое. И все же еще страшнее — тот монстр, который скрывается под красивой оболочкой человека с идеальной улыбкой. Никогда бы не сказала, что под этой маской может быть зверь. Маньяк, который не моргнув глазом сломает жизнь — чужую, мою, чью захочет.

Паника нарастает, захлестывает волнами, словно я стою по горло в темной воде.

Я смотрю на Синди. Она все так же неподвижна, но в ее взгляде вспыхивает не жалость, а раздражение, почти злость. И как бы больно ни было это видеть, я понимаю, она просто устала. Устала спасать. Устала быть рядом с человеком, вокруг которого проблемы роятся, как мухи.

— Синди... я знаю. Ты не обязана тянуть все это на себе. Я сама уже не могу. Я просто не знаю... куда идти. Что мне делать, но понимаю, что доставляю тебе кучу проблем.

Мой голос рвется, я вцепляюсь в подушку так, будто она способна удержать меня на поверхности. Гул в ушах становится плотнее, и среди него только голос... Его голос...Его угрозы....Те самые слова, что остались в голове, как шрамы.

Сил бороться больше нет... Я измотана...

Я хочу только одного — исчезнуть. Убежать туда, где меня никто не найдет, спрятаться в родительском доме, в их крошечной, забытой богом хижине, где даже тени проходят мимо.

— Да? Тогда поехали к твоему любимому! — внезапно резко бросает Синди. — Вот кто должен отвечать за это все. Пусть он и решает эти проблемы.

Раздражение, тонким лезвием, прорезает меня изнутри.

— Он... он меня убьет. Он его убьет. Ты разве не понимаешь? Ему нужен реванш. И он добьется любым способом, чего бы это ему не стоило.

И вдруг — хлопок двери. Звук такой громкий, будто в комнату влетела пуля. Мы обе вздрагиваем. Медленно, как в замедленной съемке, оборачиваемся и весь мир тут же сжимается в одну точку.

Кевин стоит в проеме. Стоит и смотрит...В этих глазах, ни капли эмоций. Только холод, тягучий, как нефть. Я перестаю дышать. Синди бледнеет, как бумага. Ее губы едва заметно дрожат. Но парень не обращая на нас внимания,он делает шаг...Еще один... Не снимая обуви, оставляя грязные, размазанные следы на полу. И каждый его шаг звучит так, будто это по моей груди проводят тяжелым молотом.

«Господи... помоги...»

Думать больше не удается. Все вспыхивает мгновенно. Он хватает меня за волосы, сильным рывком тянет вверх, и в голове разгорается белый огонь боли, словно молния, пронзающая все внутри. Удар... Пол... Вторая волна боли и тут же третья, без промедления, разрушительная, как гнетущий шторм.

Вся реальность трещит по швам, будто земля под ногами начинает раскалываться. Боль становится вязкой, словно тянущийся мед, душит и мешает дышать. Все вокруг и внутри — мутное, смазанное, невозможно определить, что вверх, что вниз. Я теряюсь в этом мире, не понимаю, живу ли еще или уже поглощена тьмой. Меня бросают, швыряют словно ненужную вещь, безжалостно, как будто я — мусор, который нужно выбросить. Стены и пол встречают меня с одинаковой жестокостью.

Я пытаюсь отползти, цепляясь пальцами за холодный пол. Ногти оставляют царапины — мощные, резкие, будто взывающие о помощи. Но все тщетно — мое тело слушается лишь половиной сознания. Оно словно предает, отказывается двигаться по воле.

Я чувствую, как Синди пытается помочь, ее руки протягиваются, чтобы спасти меня. Но он словно не замечает ее, словно невидим и глух. Его глаза смотрят только на меня яростно, словно я единственная цель его ярости, его объект, который нужно уничтожить.

Он видит только меня. Только мое тело, мой страх, мое страдание. Все остальное словно исчезло. Я лишь мишень, бесконечный источник его ярости, его раздираемой бескомпромиссной злобы.

— Ты нарушила обещание?! Спала с ним?! Спала?! — его голос взрывается в воздухе, будто раскаты грома. Леденящий крик пронзает тишину, и в тот момент, когда кажется, что все остановилось, он снова хватает меня за волосы, сильным движением наклоняет мою голову так, что я вынуждена смотреть ему прямо в глаза.

Глаза его, словно зеркало дикого зверя, в них видно хищное неистовство, скрытое за маской ярости. Он смотрит на меня с такой яростью, что внутри сжимается сердце, и я понимаю, что внимание к нему, лишь маска для его внутренней дикости.

— Отвечай, Джина. Или будет хуже, — его голос звучит настойчиво, с упорством бесконечной тьмы. Он поднимает руку, и мне кажется, что скоро наступит окончательная точка этого кошмара.Горло сжимается, дыхание сбивается, слова застревают в глотке. Я могу лишь мельком видеть в его взгляде хищника, который неотвратимо приближается.

Он вновь наносит удар. Не один, а сразу несколько, с силой, которая будто рвет меня изнутри. В крови, которая мгновенно приливает к губам, я чувствую залитый ужас, ведь я уже не уверена, где мои руки, мои ноги... Кажется, я потеряла контроль над своим телом, как будто оно принадлежит кому-то другому.

— Остановись... — вырывается у меня слабым шепотом, словно последний побег кислорода. Но его ответ , новый удар, такой мощный, что даже кровь подо мной хлещет струей, закапав на роскошный ковер, пока он мягко возвращается в тень.

— Отвечай! Ты спала с ним?! — его голос кажется грохочущим в моей голове, пока перед глазами все расплывается. В последний миг я вижу ее. Синди, которая бросается на него, цепко вцепляется в его плечи, крича что-то невнятное, но звуки теряются, словно ускользающие в туман.

Шанс — мельчайшая искра надежды появляется. Я словно инстинктивно поднимаюсь, ноги подкашиваются, но я гонюсь за этим немым спасением лестницей, которая кажется единственным выходом, единственным шансом на свободу. Я мчусь, как раненый зверь, за которым гнались всю жизнь к своей последней надежде.

Слышно его дыхание... его шаги... его ярость, которая с каждым мгновением становится все громче, все ближе. Сердце бешено колотится, кровь стучит в ушах, и я все равно бегу — без оглядки, без страха, лишь с одним желанием, ускользнуть.Я прыгаю и почти достигаю следующего пролета лестницы подъезда. Но нога срывается, и весь мир вокруг меня раскалывается в мгновенной катастрофе. Ступени встречают меня жестоко и безжалостно, будто пытаются остановить, не давая подняться дальше.

Боль пронизывает все тело. Хруст костей, звуки слома — почти приглушенные, как эхо кошмара. Темнота окутывает все вокруг, и я чувствую, что уже не владею собой. Тело словно чужое, будто я, марионетка, управляемая чужой волей. Сознание начинает тонуть, уходя в туман бездны. Перед последним погружением я слышу его — дикое, яростью сердце. Его голос разрывает все мое пространство:

— Тебе не жить...