Эпилог

Солнце клонилось к закату, окрашивая море в расплавленное золото и нежный розовый. Волны лениво лизали песок, смывая следы маленьких босых ног и оставляя на память кружево белой пены.

Девочка Лэй сидела на старом пледе, поджав под себя ноги, и сосредоточенно лепила башню из мокрого песка. Её каштановые кудри, растрепанные морским ветром, то и дело падали на лицо, и она сердито сдувала их, не отрываясь от важного дела. Рядом, помогая укреплять стены импровизированной крепости, сидел семнадцатилетний Киллиан. Его руки, уже тогда сильные и умелые, сейчас осторожно, почти невесомо, выравнивали края рва, чтобы вода не подмыла фундамент.

Они говорили обо всём. О звёздах, которые появятся на небе через час. О том, можно ли приручить чайку. О том, почему одни ракушки внутри розовые, а другие — белые. И о том, о чём дети говорят редко, но что всегда висит в воздухе между ними, невысказанное, но осязаемое.

— Килли... — Лэй подняла на него свои большие синие глаза, в которых отражалось закатное небо. — А что случилось с твоей мамой?

Он замер на мгновение. Его пальцы перестали касаться песка. Но лицо осталось спокойным — он научился этому задолго до того, как стал тем, кем станет.

— У неё... — он сделал паузу, подбирая слова, которые семилетняя девочка сможет понять, но которые не испугают её. — Остановилось сердце. К сожалению, её не смогли спасти.

Лэй опустила голову, её маленькие пальчики сжались в кулачки, сминая только что выстроенную башню. В её груди, ещё детской, но уже чувствующей чужую боль острее своей, что-то болезненно сжалось. Она не знала этой женщины. Но она знала Киллиана. И этого было достаточно.

— Килли! — воскликнула она, и в её голосе прозвучала та самая, наследственная, почти взрослая серьёзность, которая иногда прорывалась сквозь её детский лепет. — Я не хочу! Я не хочу, чтобы у тебя кто-то умирал! Это нечестно!

Он посмотрел на неё. На эту маленькую, упрямую девочку с перепачканным песком носом, которая уже сейчас пыталась взвалить на свои хрупкие плечи чужую печаль. В её синих глазах блестели слёзы — не жалости, а искреннего, глубокого возмущения несправедливостью мира.

Он улыбнулся. Не той, ледяной улыбкой, которой научится позже. А тёплой, почти детской, предназначенной только для неё.

— Всё в порядке, моя хорошая, — сказал он тихо, протягивая руку и осторожно вытирая её щёку большим пальцем, испачканным в песке. — Всё уже давно в порядке.

Он оглядел разрушенную башню, а потом перевёл взгляд на кучку влажного песка рядом.— Давай строить замок дальше? Сделаем стены повыше, чтобы никакая волна не смыла.

Лэй шмыгнула носом, вытерла слёзы тыльной стороной ладони и решительно кивнула.— Давай. И ров выкопаем. Самый глубокий!

— Самый глубокий, — согласился он.

И они снова принялись за работу. Солнце медленно опускалось в море, чайки кричали над головой, а две фигурки — большая и маленькая — сидели на берегу, строя замок из песка. Замок, которому, как им казалось, не страшны ни волны, ни время.

Они не знали тогда, что через несколько дней её жизнь оборвёт выстрел, а его жизнь превратится в бесконечную охоту за призраками. Они не знали, что пройдёт двенадцать лет, прежде чем он снова увидит эти синие глаза и поймёт, что всё это время искал не мести. А её.

Но в этот момент, на этом берегу, под этим бесконечным небом, они были просто детьми. И у них была вечность. И песочный замок. И обещание, не сказанное вслух, но вплетённое в каждый камень, каждую башню, каждый миллиметр этого хрупкого, временного сооружения: «Я всегда буду рядом».

Даже если вселенная решит иначе. Даже если понадобится перевернуть миллион миров, чтобы снова встретиться.

Конец.