Бонусная глава

Спустя шесть лет.

Осень в Нью-Йорке была золотой и прохладной. Листья кленов кружились в воздухе, прежде чем лечь на мокрый асфальт, и город дышал привычной, деловой суетой.

Девушка в элегантном бежевом пальто вошла в вестибюль огромного бизнес-центра. Её каблуки цокали по мраморному полу с уверенностью человека, которому принадлежит этот город. Впрочем, не только город.

Ей было двадцать шесть. Её фигура, облачённая в безупречно сидящий костюм цвета слоновой кости, была изящной и женственной — ничто не напоминало о той болезненной худобе, что когда-то была её тенью. Тёмные волосы, собранные в строгий, но мягкий пучок, открывали линию шеи. Лицо с точеными скулами, чуть тронутое румянцем осеннего ветра, было спокойным и сосредоточенным. Только синие глаза хранили в себе ту самую, бездонную глубину, что заставляла замирать сердца.

Она совместила три империи. Лэймов. Вайдеров. Конгиссен. Три клана, три мира, три войны, которые она превратила в одно — самое могущественное, самое влиятельное объединение, какое только знал этот теневой бизнес. Говорили, что у неё стальная хватка отца и ледяной ум Альфреда. Говорили, что она не проиграла ни одной сделки и не оставила в живых ни одного врага.

Война, начавшаяся шесть лет назад, закончилась здесь, за этим столом, её рукой. Она не просто выжила. Она победила. И уничтожила всех.

Девушка прошла к лифтам, не глядя по сторонам. Но взгляды — сотни невидимых взглядов — приклеивались к ней. Мужчины в дорогих костюмах, партнёры по бизнесу, случайные прохожие — все они смотрели на неё. С восхищением. С желанием. С тем особенным, жадным любопытством, с которым смотрят на что-то недосягаемое, прекрасное и опасное.

Она не замечала их. Или делала вид, что не замечает. За шесть лет она привыкла к этому взгляду мира — смеси вожделения и страха. Её сердце, пережившее смерть и воскресшее благодаря чужой жизни, билось ровно и спокойно.

Но разве сердце, не принадлежащее ей, имело право любить?

Разве женщина, носящая в груди чужое сердце, может снова довериться этому чувству? Каждое его биение напоминало о цене, однажды заплаченной за её существование. О человеке, который отдал ей последнее, что у него было. Обещание.

Лифт бесшумно открыл двери. Она шагнула внутрь, и сталь отразила её силуэт — идеальный, собранный, безупречный. На её пальце, под тонкой кожей перчатки, блестело золотое кольцо. Она никогда его не снимала. Даже когда спала. Даже когда купалась в море. Даже когда хоронила врагов.

Лифт понёс её вверх, в небо, где стеклянные стены открывали вид на город, принадлежащий ей. На её империю. На её трон, построенный из пепла и памяти.

Она закрыла глаза и позволила себе одну секунду слабости. Вдох. Выдох.

— Я скучаю, — прошептала она в тишину.

Ей никто не ответил. Только сердце в груди — чужое, живое, бесконечно любимое — пропустило один удар. И продолжило биться дальше.

Ведь он обещал. В следующей, следующей-следующей вселенной.

А эта вселенная... эта всё ещё ждала.

Она села за стол. Осенний свет заливал кабинет, отражаясь от стеклянных стен, но она не замечала ни панорамы города, ни дорогого интерьера. Её пальцы, ещё минуту назад уверенно выстукивающие отчёты, замерли над клавиатурой.

В дверь постучали. Коротко. Резко. Она подняла голову.

Колтон.

Тот самый веселый, громкий, бесшабашный парнишка, который когда-то шутил про проституток на мальчишнике и танцевал с Мэй под глупые песни, теперь стоял перед ней сломленным. Шесть лет стерли с его лица всю ту беззаботность, оставив лишь глубокие тени под глазами и горькую складку у губ. Смерть друга сломала его. Но он никогда не винил её. Он понимал.

— В чём дело, Колтон? — её голос был ровным, привычно-деловым. Только пальцы чуть сильнее сжали край стола.

Он не ответил. Молча подошёл, положил перед ней сложенный лист бумаги и небольшую коробку. Его рука дрогнула, когда он ставил их на стол.

— Сама... — его голос сел. — Сама прочти это.

Он развернулся и вышел, прежде чем она успела сказать хоть слово. Дверь закрылась с тихим, почти неслышным щелчком.

Она смотрела на лист. Обычная офисная бумага, сложенная вчетверо, пожелтевшая по краям. Шесть лет. Он хранил это шесть лет.

Её пальцы, никогда не дрожавшие даже под прицелом, сейчас едва заметно вибрировали, когда она разворачивала письмо.

Почерк. Неровный, торопливый, с наклоном вправо — она узнала бы его из тысячи. Буквы срывались, сбивались, будто рука, писавшая их, спешила закончить, пока не передумала.

«Привет, моя хорошая.

Я пишу это перед тем, как подписать бумаги на донорство. Не знаю, разберёшь ли ты мой почерк — я всегда писал как курица лапой, ты смеялась. Но я попрошу Колтона отдать это тебе, когда ты... когда ты будешь готова. Или когда ты меня отпустишь. Если вообще сможешь когда-нибудь меня отпустить.

Я люблю тебя.

Эти три слова — всё, что у меня было, всё, что есть и всё, что будет. Я бы пожертвовал своей жизнью тысячу раз. В этой вселенной. В следующей. В аду, если туда попаду. Мне неважно, где мы встретимся — лишь бы вместе.

Ты всегда говорила, что я обещал найти тебя в каждой из вселенных. Я помню. Я не нарушаю обещаний, мышка. Даже таких безумных.

Не плачь. Ты знаешь, я ненавижу, когда ты плачешь. Просто живи. Ради наших детей. Ради всего, что мы построили. Ради той дурацкой библиотеки, которую я тебе подарил. И ради того замка из песка — помнишь? Мы так и не достроили стены, а волна всё смыла. Но мы же начнём заново. В следующей раз.

Обязательно начнём.

Навсегда твой,Килли.»

Она не заметила, когда слёзы начали капать на бумагу, расплываясь синими чернилами. Она не слышала собственного дыхания — прерывистого, рваного, вырывающегося из груди вместе с беззвучным именем.

Её пальцы разжались, и из коробки на стол выскользнуло кольцо. Тонкое, белое золото, с выгравированной внутри надписью, которую она никогда не видела.

«с Новым годом»

Она сидела в огромном пустом кабинете, сжимая в руках пожелтевшую бумагу, и сердце в её груди — его сердце — билось так громко, что, казалось, его слышит весь город.

— Дурак, — прошептала она в тишину. — Какой же ты дурак, Киллиан Лэйм.

За окном падал первый снег. Совсем как тогда, в декабре, когда они впервые приехали в отель. И ей вдруг показалось, что если она сейчас обернётся, он будет стоять в дверях — в чёрном пальто, с мокрыми от снега волосами, с той самой, светлой, мальчишеской улыбкой.

Она обернулась.

Там никого не было.

Только снег за окном. И сердце, бьющееся в унисон с её собственным. На двоих. Навсегда.