39 глава. Вселенная - конец или вечное продолжение?

(От лица Селесты)

Утро свадьбы. Воздух в нашем президентском номере гудел от энергии, ароматов духов, лака для волос и нервного возбуждения. Визажисты, парикмахеры, помощники с платьем кружили вокруг меня, как пчёлы вокруг улья. Мэй, моя боевая, непредсказуемая подруга, была тут как тут. Она старалась казаться такой же весёлой и взволнованной, как и все, но я заметила — она что-то скрывает. Взгляд её был чуть расфокусированным, она порывисто смеялась и слишком часто проверяла телефон. Что-то случилось прошлой ночью после клуба, но сейчас не время для допросов. Я спрошу позже. Обязательно.

На телефон пришло сообщение. Мое сердце, и так колотившееся как птица в клетке, забилось ещё чаще.

К. >> Милая, поедешь в загс со своей подругой. Я уже буду там ждать.

Сначала — официальная часть, роспись. А вечером — сама свадьба, праздник в отеле. Так мы решили. Небольшая, приватная церемония сейчас, а потом уже большой пир для тех, кого мы смогли пригласить в наш хрупкий мир.

Ко мне подошли помощницы, и начался самый волшебный ритуал. Они осторожно, будто handling хрусталь, помогали мне надеть платье. Большое. Белое. Из тончайшего кружева и шёлка, которое казалось соткано из лунного света и обещаний. Ткань шипела, скользя по коже. Я смотрела на своё отражение в зеркале, и у меня перехватывало дыхание. Это не была я — испуганная девчонка из приюта, чемпионка по стрельбе, беглянка. Это была невеста. Женщина, которая сегодня станет женой.

Пока застёгивали последние крючки и поправляли шлейф, я поймала свой взгляд в зеркале. Он был полон такого тихого, глубокого счастья, что мне самой стало страшно. Страшно, что это сон. Но нет. Это было наяву.

Сегодня я выхожу замуж за любимого. За человека, который прошёл через ад ради меня. Который убивал и воскрешал для меня. Который был моим кошмаром и стал моим спасением. Сегодня мы скрепим эту безумную, всепоглощающую любовь печатью. И пусть весь мир, со своими войнами, предательствами и опасностями, подождёт. Потому что сегодня — наш день. И я буду самой счастливой. Да.

Спустя час мы с Мэй подъехали к загсу. Я вышла из машины, поправляя шлейф, и увидела его. Альфреда. Он стоял у входа, могучий и непоколебимый, как скала, в безупречном тёмном костюме. Но когда его взгляд упал на меня в платье, что-то дрогнуло в его обычно непроницаемом лице. Мэй, что-то прошептав на ухо, убежала внутрь, чтобы занять место.

Я подошла к нему, и он, не говоря ни слова, просто открыл объятия. Я обняла его, чувствуя под щекой грубую ткань пиджака, вдыхая знакомый, надёжный запах — сигары, дорогого одеколона и железной воли. Он был моей скалой задолго до Киллиана.

— Готова, солдат? — спросил он тихо, его голос был грубоват, но в нём звучала та самая, редкая нежность.

Я кивнула, не в силах вымолвить слова. Тогда он подал мне руку. Не как сопровождающий, а как рыцарь, ведущий свою леди. Я положила свою ладонь на его согнутую в локте руку и слегка улыбнулась. Да. С ним я была в безопасности. С ним я могла сделать этот шаг.

Мы вошли в зал церемонии. Он был небольшим, уютным. На скамьях сидели только самые близкие. Трое друзей Киллиана — Колтон, Хантер и мрачный Тревис. Несколько его важных людей, партнёров, инвесторов с бесстрастными лицами. Со мной... со мной была только Мэй, сидящая в первом ряду и пытающаяся улыбаться, и «папа». Альфред. Этого было достаточно. Больше мне никто и не был нужен.

И тогда я увидела его. Киллиан стоял у небольшой арки, усыпанной зимними цветами. В строгом, идеально сидящем чёрном костюме, он был воплощением власти и контроля. Но когда его взгляд встретился с моим... я увидела в его глазах то, что редко кому удавалось разглядеть. Уязвимость. Голую, почти детскую надежду и тот самый страх, что это всё — мираж. Он смотрел на меня, как на чудо, которое вот-вот может исчезнуть.

Альфред довёл меня до него, кивнул Киллиану — короткий, мужской кивок, полный глубочайшего уважения и невысказанного предупреждения «береги её» — и отошёл, чтобы сесть рядом с Мэй.

Я осталась стоять напротив Киллиана, и весь мир сузился до пространства между нами, до биения наших сердец и до того немого вопроса в его зелёных глазах: «Ты уверена?». И мой ответ был в моей улыбке.

Женщина, проводившая церемонию, её голос звучал тихо и торжественно в почтительной тишине зала. Она повернулась к Киллиану.

— Жених, вы согласны взять в жены Селесту Рэйвен, любить её, уважать и хранить верность в горе и радости, пока смерть не разлучит вас?

Киллиан стоял, выпрямившись, его лицо было серьёзным до боли. Он сглотнул, и его голос, когда он ответил, прозвучал чуть хрипло, сдавленно, но без тени сомнения:— Да. Конечно, господи. Да.

Он переживал. Это было заметно по тому, как напряжены были его плечи, как он едва заметно дрожал. Но в его глазах горела такая твёрдая решимость, что у меня на глаза навернулись слёзы. Я сжала его руку, лежавшую в моей, пытаясь передать ему своё спокойствие, свою уверенность.

Затем женщина повернулась ко мне.— Невеста, вы согласны взять его фамилию и звание «жена Киллиана Лэйма», любить его, уважать и хранить верность в горе и радости, пока смерть не разлучит вас?

Я посмотрела на него, на этого человека, который был моим прошлым, настоящим и будущим. На мою судьбу, мое наказание и моё спасение.— Да, — сказала я, и моё слово прозвучало звонко и ясно в тишине. — Согласна. На всё.

— Прошу обменяться кольцами.

Киллиан взял мою руку. Его пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные, слегка дрожали, когда он надевал на мой палец тонкое золотое кольцо с небольшим бриллиантом — простое, но бесконечно драгоценное. Потом я взяла его кольцо и надела ему на палец, чувствуя под кожей сильное биение его пульса.

Церемониальная фраза прозвучала как эхо, но мы её уже не слышали. Как только кольца оказались на местах, он обхватил меня за талию одной сильной рукой и притянул к себе. Его поцелуй был не нежным обещанием, а властным, глубоким, полным облегчения и торжествующей радости заявлением. В этом поцелуе была вся наша история — боль, потеря, ярость, страсть и, наконец, эта хрупкая, завоёванная ценою крови и слёз, тишина.

Когда мы отстранились, зал взорвался тихими аплодисментами, но для нас мир уже сузился до двоих. Мы стояли, лоб в лоб, дыша одним воздухом. Мы были вместе. В браке. Не просто парой. А семьёй. На целую вселенную, которую нам предстояло построить и защитить. И в его глазах я больше не видела уязвимости. Только непоколебимую, огненную решимость. Теперь я была его. А он — моим. Официально. Навсегда.

Вечер опустился быстро, как бархатный занавес, сменив холодный день на тёплую, искрящуюся ночь праздника. Огромный зал ресторана сиял хрустальными люстрами, был наполнен гулом голосов, смехом и музыкой. В центре, за отдельным, немного возвышенным столиком, сидели мы с Киллианом. Я, уже переодетая в другое свадебное платье — всё ещё белое, но более узкое, изящное, без пышного шлейфа, — ковыряла вилкой лёгкий салат.

Рука сама потянулась к бокалу с красным вином, стоявшему рядом. Но его пальцы опередили меня, ловко забирая бокал.

— Ну, Килли!! — проговорила я жалобным, детским голоском, надув губы.

Он покачал головой, и в его глазах промелькнула та самая, смешанная с железной волей нежность.— Нет, милая. Никаких «ну». Никакого вина. Врач сказал.

Я нахмурилась, изображая обиду, но он лишь приобнял меня одной рукой за плечи и другой рукой поднёс ко рту изящную закуску — что-то с лососем и авокадо на крошечном гренке. Я автоматически открыла рот и съела, а он удовлетворённо кивнул, как будто только что совершил важную миссию.

Я достала телефон. На экране не было новых сообщений. Ничего от моего «отца» — того человека, который удочерил меня в пятнадцать, дал фамилию, крышу над головой, а потом... отдалился. Я отправила ему пригласительное. Молчание было его ответом. Ладно. Я отложила телефон, стараясь не думать об этом. Сегодня был мой день. Наш день.

Вокруг царило веселье — гости ели, танцевали, разговаривали. А мы с Киллианом... просто говорили. Сидели вдвоём посреди этого шума, как в центре тихого урагана. Он рассказывал что-то о своих планах после «медового месяца» (который, учитывая обстоятельства, скорее будет «месяцем усиленной охраны где-нибудь на секретном острове»). Я делилась глупыми наблюдениями за гостями. Наши руки были сплетены на столе. Его большой палец водил по моей ладони. Это был не шумный праздник. Это была наша приватная, тихая радость посреди всеобщего ликования. Мы были мужем и женой. И этого было достаточно, чтобы весь мир вокруг казался просто красивым, но не обязательным фоном.

В какой-то момент музыка сменилась на медленную, томную мелодию. Свечи мерцали, отбрасывая на стены наши сплетённые тени. Мы вышли на середину зала, и начался наш танец. Тот самый, который мы репетировали украдкой в пустом зале отеля, пока охрана стояла на постах.

Я положила руку на его плечо, он обнял меня за талию, и мы закружились. Но я не смотрела на гостей, на улыбки, на сверкающие люстры. Я смотрела на него. В его зелёных глазах, обычно таких острых и непроницаемых, сейчас была такая бездонная, тихая нежность, что у меня внутри всё сжалось. От счастья, да. Но и от страха. Острого, леденящего страха.

Страха не оправдать это выражение в его глазах. Не стать той женой, которую он, кажется, видит во мне — сильной, достойной, безупречной. Страха подвести, оказаться слабой, не справиться с грузом его мира, его врагов, его любви. Страха... предать. Не намеренно. Но случайно. Своей слабостью. Своей болезнью. Своим прошлым, которое могло нагнать нас в любой момент.

Он будто прочитал мои мысли. Его рука на моей спине прижала меня чуть ближе, а губы, не отрываясь от моего взгляда, прошептали так тихо, что только я могла услышать сквозь музыку:

— Мы вместе. Навсегда. Ни одна из вселенных, ни одна версия реальности, ни время, ни пространство... ничего не разлучит нас. Я прошёл через слишком многое, чтобы отпустить тебя теперь. Ты — моя константа. Единственная. И я — твоя.

Его слова не были поэтической гиперболой. Он говорил это как факт. Как физический закон мироздания, который он сам для себя установил. В его голосе не было сомнения. Была только та самая, титаническая воля, что способна сдвигать горы и менять судьбы.

И этот страх внутри меня под его взглядом и этими словами... не исчез. Но он преобразился. Из страха слабости он превратился в жгучую, почти болезненную решимость. Решимость быть достойной этой любви. Этой веры. Этого «навсегда». Я прижалась к нему, закрыв глаза, позволяя музыке и его уверенности унести прочь все сомнения. На один танец. На одну эту ночь. А там... будь что будет. Но мы будем вместе.

Когда наша музыка закончилась, и мы, улыбаясь, вернулись за свой столик, на смену зазвучал более живой, ритмичный мотив. Другие пары потянулись на паркет. Мэй, видимо, поддавшись всеобщему веселью и, возможно, желанию забыть прошлую ночь, с улыбкой приняла приглашение Колтона. Колтон, всегда готовый к авантюре, с рыцарским поклоном увёл её в центр зала.

Они закружились. Мэй смеялась, пытаясь попасть в ритм, который Колтон задавал с размахом. Он держал её за руку, другой рукой комично жестикулировал. Это была просто беззаботная, немного дурашливая картина.

И тут я увидела его. Тревис. Он стоял у края танцпола, неподвижный, как статуя, с бокалом чего-то прозрачного в руке. Его взгляд был прикован к танцующей паре. Не к Мэй. К Колтону. К тому, как рука Колтона лежала на её талии, как его пальцы касались её руки.

Я клянусь, по его лицу, по малейшему напряжению в его челюсти, по тому, как его пальцы сжали бокал так, что костяшки побелели, было видно — он был готов убить. Не метафорически. Буквально. Холодная, сконцентрированная ярость исходила от него волнами, настолько ощутимыми, что даже Киллиан рядом со мной слегка повернул голову, почувствовав изменение в атмосфере.

Это не была ревность в обычном понимании. Это была ярость собственника, чью вещь осмелились тронуть. Та самая, о которой он предупреждал Колтона вчера в коридоре, вырвавшаяся теперь наружу, без контроля. «Думать не смей», — сказал он тогда. А сейчас Колтон не просто думал. Он прикасался.

Тревис сделал один шаг вперёд. Один. Но этого было достаточно, чтобы Колтон, почувствовав опасность на спине, обернулся. Его улыбка мгновенно сползла с лица, сменившись настороженностью. Мэй, ничего не замечая, продолжала смеяться.

Киллиан тихо положил свою руку поверх моей на столе.— Тревис, — произнёс он почти беззвучно, и в его голосе прозвучало не удивление, а усталое понимание. Как будто он ожидал чего-то подобного.

В зале, наполненном музыкой и смехом, разворачивалась своя, тихая, но смертельно опасная драма. И Мэй, весёлая и ничего не подозревающая, танцевала в самом её эпицентре.

Тревис двинулся вперёд. Это был не просто шаг. Это было стремительное, беззвучное скольжение хищника. Его рука, свободная от бокала, уже была занесена — не для удара, а для захвата, чтобы отшвырнуть Колтона прочь с той силой, которая не оставляла сомнений в намерениях.

И в этот самый момент, будто по злому (или, может, спасительному) умыслу диджея, песня оборвалась. Резко. Наступила секундная, оглушительная тишина перед началом следующего трека.

В этой внезапной тишине голос Тревиса прозвучал низко, хрипло, но с ледяной чёткостью, которая заставила застыть даже самых развеселившихся гостей поблизости:

— Я же... предупреждал.

Он не кричал. Он просто констатировал факт, глядя прямо на Колтона, чьё лицо теперь выражало уже не настороженность, а чистый, животный испуг. Тревис был слишком близко. И слишком серьёзен.

— Она, — он даже не взглянул на Мэй, которая замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами, — только моя.

Последние два слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Это была не просьба, не заявление о симпатии. Это был ультиматум, высеченный в камне. Приговор, вынесенный всему миру и конкретно Колтону.

Следующая песня заиграла, весёлая и беззаботная, создавая жуткий диссонанс с этой сценой. Тревис опустил руку. Он не тронул Колтона. Ему уже не нужно было. Его сообщение было доставлено. Ясно и недвусмысленно. Он развернулся и с той же мёртвой, бесшумной походкой направился прочь с танцпола, оставив позади ошеломлённого Колтона, перепуганную Мэй и насторожённую тишину в нашем углу зала.

Киллиан вздохнул, сжимая мою руку.— Ну вот, — пробормотал он. — Началось.

В этот момент случилось нечто, от чего у меня перехватило дыхание. Мэй, всё ещё стоявшая рядом с Колтоном, внезапно, будто на каком-то отчаянном, пьяном порыве, схватила его за лицо обеими руками. И, чёрт возьми, поцеловала. Глубоко, властно, на глазах у всех. Это был не дружеский чмок. Это был поцелуй-вызов. Поцелуй-месть. Поцелуй, полный ярости и отчаяния.

Я ахнула, не в силах сдержать звук. Колтон застыл в полном ступоре, его глаза стали круглыми от изумления.

Тревис, который уже делал шаг прочь, резко, словно его дёрнули за невидимую нить, развернулся. Его движение было настолько быстрым и резким, что казалось неестественным. И его взгляд... Боже, его взгляд. В тех обычно пустых глазах вспыхнул настоящий огонь. Не просто ярость. Нечто более тёмное, более всепоглощающее. Дикая, первобытная ярость, смешанная с чем-то вроде... боли? Или оскорблённой гордости? Это было так интенсивно, так лично, что мне, наблюдающей со стороны, стало физически не по себе.

Он смотрел на них несколько секунд, не двигаясь, и в этой тишине, нарушаемой только музыкой, его голос прозвучал негромко, но каждое слово упало, как капля ледяной воды:

— Я накажу тебя, звёздочка.

Он не угрожал Колтону. Он обращался прямо к Мэй. И в этом «накажу» было столько холодной, обещающей расплату жестокости, что по спине пробежали мурашки. Затем он развернулся и ушёл. На этот раз окончательно, растворившись в толпе гостей, как тень.

Я сидела, прижавшись к Киллиану, глядя на Мэй, которая отстранилась от ошеломлённого Колтона с побледневшим, но гордым лицом, и на Колтона, который медленно проводил рукой по губам, не понимая, что только что произошло.

— Что... чёрт возьми, между ними? — прошептала я Киллиану, чувствуя, как тревога сжимает мне горло.

Он лишь покачал головой, его лицо было серьёзным.— Что-то очень старое и очень грязное, милая. И, похоже, Тревис только что получил свой ответный выстрел. Игра стала слишком личной. И слишком опасной.

Когда свадьба для нас формально закончилась (хотя гости, наверняка, продолжали пировать до утра), он взял меня за руку и повёл прочь из шумного зала, по тихим коридорам отеля, обратно в наш президентский номер. Тишина после музыки и гомона была звонкой, наполненной только звуком наших шагов и биением сердца.

Он запер дверь на щеколду, и в этой внезапной, интимной тишине его голос прозвучал низко и твёрдо:— Брачная ночь.

Это были не просто слова. Это была констатация факта, обряд, которого он так ждал. Он повернулся ко мне, его руки обхватили мою талию, и он повёл меня не к кровати, а к большому кожаному дивану у камина, где уже потрескивали приготовленные дрова.

В следующее мгновение я уже не стояла. Сильными, но не грубыми движениями он посадил меня на диван, а сам опустился передо мной на колени? Нет. Он усадил меня так, что я оказалась сверху. Я оседлала его бёдра, оказавшись лицом к лицу, моё пышное белое платье (уже второе за сегодня) раскинулось вокруг нас, как лепестки цветка.

Он сидел, его руки лежали на моих боках, а глаза, в свете огня, горели тем самым, знакомым, всепоглощающим огнём, который теперь был приправлен чем-то новым — официальным правом, торжеством, исполнением долгожданного обещания.

— Моя жена, — прошептал он, и в этих двух словах была вся вселенная. — Наконец-то.

И мы начали нашу брачную ночь не с поспешной страсти, а с этого — с тихого созерцания, с осознания нового статуса, с того, что теперь я действительно, полностью, навсегда принадлежала ему. И он — мне. А всё остальное, что будет дальше, было лишь естественным, долгожданным продолжением этой тишины и этого взгляда.

Его руки, лежавшие на моих боках, мгновенно изменили своё намерение. Они скользнули под слои шёлка и кружева моего платья, быстрыми, уверенными движениями. Его пальцы зацепились за тонкую ткань моих трусиков и одним резким, но точным движением стянули их вниз, не снимая с меня полностью. Почти в ту же секунду его другая рука расстегнула ширинку на его брюках, освобождая его.

Я почувствовала его — каменную, пульсирующую, обжигающе твёрдую эрекцию. Она упёрлась в мою оголённую, уже влажную кожу. От этого контакта всё внутри сжалось в тугой, сладкий узел ожидания.

Он не стал медлить. Не стал снимать с меня платье, не стал перекладывать на кровать. Его руки крепко обхватили мои бёдра, и он, сидя на диване, одним мощным, направленным движением усадил меня на себя. Не опустил медленно. Усадил. Резко, властно, чтобы я почувствовала всё сразу.

Я вскрикнула — коротко, от неожиданности и от этого внезапного, полного проникновения. Он вошёл глубоко, до самого конца, заполнив собой всё пространство. Мы оба замерли на секунду, тяжело дыша. Я сидела на нём, чувствуя, как каждый его мускул, каждый нерв напряжён подо мной. Его глаза, полные той же животной, нетерпеливой ярости, что и в его движениях, были прикованы к моему лицу.

Это была не нежность. Это было заявление. Актом обладания, доведённым до абсолюта. Брачная ночь, которую он так ждал, началась не с прелюдии, а с этого — с немого, физического утверждения нашего союза в самой его интимной, животной форме. И в этой грубой, мгновенной близости было что-то невероятно возбуждающее. Потому что в ней не было места сомнениям, страхам или прошлому. Были только он, я и это пожирающее нас обоих пламя.

Утро. Я проснулась в огромной кровати, в наших покоях. Сознание возвращалось медленно, таща за собой обрывки воспоминаний. Брачная ночь... О, да. Он действительно опробовал всё, что только можно было вообразить, и, возможно, даже больше. Каждая его фантазия, каждый намёк, брошенный за последние недели, был воплощён с методичной, извращённой нежностью и железной волей. Тело ныло приятной, глубокой усталостью, на коже местами оставались следы — от его зубов, от верёвок шёлкового халата, который он использовал не по назначению.

Он лежал рядом, всё ещё спящий. Его лицо в рассветных лучах, падающих сквозь щели в шторах, было удивительно безмятежным. Все морщины напряжения сгладились. Он выглядел... молодым. Почти беззащитным. Таким я видела его редко.

Я осторожно села, стараясь не потревожить его. И в этот момент сердце — не метафорически, а физически — больно, резко сжалось. Знакомая, леденящая боль, от которой перехватывало дыхание. Не паника. Не эмоция. Моё предательское, больное сердце напоминало о себе.

Я автоматически, почти рефлекторно, потянулась к тумбочке, где стояли стакан с водой и аккуратная кучка таблеток — сердечных, витаминов, всего того, что должно было поддерживать во мне жизнь. Рука дрожала. Я приняла их одну за другой, запивая тёплой водой, чувствуя, как ком таблеток скользит вниз по горлу.

«Всё будет хорошо», — эхом отозвалось в голове слова врача. «Вероятность значительно возросла». «Шанс есть». Я пыталась ухватиться за них, как за спасательный круг. Всё будет хорошо. Дети будут здоровы. Я... я доживу до их рождения. Я увижу, как Киллиан держит их на руках.

Я посмотрела на его спящее лицо, на свою руку, лежащую на уже заметно округлившемся животе. Да. Всё будет хорошо. Оно должно было быть хорошим. После всего, через что мы прошли. После этой долгожданной свадьбы. После этой безумной, прекрасной брачной ночи. Вселенная не могла быть настолько жестокой. Не могла.

Я легла обратно, осторожно прижавшись к его теплу, и закрыла глаза, пытаясь заглушить тихий, навязчивый голос страха в глубине души словами врача и памятью о его вчерашних клятвах. «Ничто не разлучит нас». Ничто. Даже эта тень, висевшая надо мной. Особенно она.

Прошло два дня после свадьбы. Мы вернулись в особняк — наше убежище, наша крепость. Я сидела в гостиной, лениво поедая крупную, сладкую клубнику из хрустальной вазы, когда в дверях появился Киллиан. Он только что с работы, всё ещё в строгом костюме, но галстук уже ослаблен, верхняя пуговица расстёгнута.

Я поднялась, подошла к нему и, не говоря ни слова, поцеловала. Просто, по-домашнему, как будто мы делали это тысячу раз. Он улыбнулся в ответ — той самой, тёплой, совершенно недоновской улыбкой.

— Я устроил тебе сюрприз, — сказал он, беря меня за руку.

Он повёл меня через холл, затем вниз, в подвальный этаж. Но не в тот, где был спа-центр с массажистом и бассейном, а в совершенно другой, скрытый в дальнем углу, о существовании которого я даже не подозревала. Моё любопытство разгоралось с каждым шагом.

У массивной дубовой двери он остановился, повернул меня к себе и мягко закрыл мои глаза ладонями.— Не подглядывай, — прошептал он мне в ухо.

Я чувствовала, как дверь открывается, как мы входим внутрь, как меняется акустика — звук шагов стал глубже, пространство стало огромным. Его ладони убрались от моего лица.

Я открыла глаза.

И замерла.

Библиотека. Огромная. Нет, не просто огромная — колоссальная. Стеллажи уходили под самый потолок, теряясь в приятном полумраке. Тысячи, десятки тысяч книг в кожаных переплётах, старинных фолиантов, современных изданий. Тяжёлые бархатные кресла, антикварные лампы с зелёными абажурами, высокие окна, выходящие в зимний сад. Пахло старой бумагой, деревом и чем-то ещё — временем, покоем, магией.

Я стояла, открыв рот, и выдавила первое, что пришло в голову, нелепое и детское:— Мы как... Красавица и Чудовище?

Он усмехнулся, но его глаза оставались серьёзными, мягкими.— Да. — Он сделал паузу, и его голос стал тише. — Только ты у нас то ещё чудовище, милая.

Я двинулась между рядами, заворожённо водя пальцем по корешкам, вдыхая этот пьянящий запах. Я не заметила, как он оказался за моей спиной. Как шагнул ближе. Как пространство между нами исчезло.

Он прижал меня к стеллажу. Моя спина коснулась холодного дерева, а его тело — моё.

И мир остановился.

Дежавю. Всепоглощающее, острое, до мурашек. Полгода назад. Точно так же. В библиотеке. Он украл у меня поцелуй. Тогда я ничего не могла. Я боялась всего — его, себя, мира, в который меня втянули. Я была мышкой, загнанной в угол. Его руки, его взгляд, его дыхание — всё это пугало до дрожи.

Мои каштановые кудри, как и тогда, упали на лицо, закрывая обзор. Его пальцы, медленно, почти благоговейно, отодвинули их, заправляя пряди за уши. Я подняла на него свои синие глаза.

И встретилась с его зелёными.

В них не было той хищной, собственнической требовательности, что полгода назад. Не было игры, вызова, желания подчинить. В них была такая невыносимая, беззащитная нежность, что у меня перехватило дыхание. Он смотрел на меня не как на добычу. Он смотрел на меня как на своё сердце, которое однажды уже вырывали из груди и которое теперь, дрожащее и живое, бьётся в унисон с моим.

— Ты помнишь? — прошептал он, и его губы были так близко.

— Да, — выдохнула я. — Всё.

Он наклонился, и на этот раз не украл поцелуй. Я сама потянулась к нему навстречу.

Между поцелуями, короткими и долгими, прерывистыми и глубокими, он шептал. Его губы касались моих губ, уголков рта, щёк, век — и между этими касательствами рождались слова.

— Я бы не выжил без тебя, — выдохнул он мне в губы. — Все эти годы... я был тенью. Механизмом. А ты вернула мне душу.

Я попыталась ответить, но он снова накрыл мой рот своим, не давая сказать, будто слова были лишними. Но я смеялась — тихо, счастливо, уткнувшись носом в его щеку, чувствуя щекотную щетину. А он заглушал мой смех, ловя его губами, превращая в новый поцелуй.

— Ты — моё утро, — шептал он. — Моё дыхание. Моя единственная, бесконечная, непростительная ошибка и самое верное решение.

Его пальцы перебирали мои волосы, гладили шею, касались ключиц. Не с требовательностью, не с голодом. С благоговением. С тихой, почти испуганной радостью человека, который боится, что чудо вот-вот исчезнет, и потому не может оторваться.

В этом не было пошлости. Не было той грубой, животной страсти, что сжигала нас прошлой ночью. Это было что-то иное. Глубокое. Чистое. Настоящее.

Была только любовь.

Любовь, которую не разлучат океаны и континенты, пули и войны, память и её потеря. Любовь, для которой не существует альтернативных вселенных, потому что в каждой из них, в каждом возможном мире, в каждом повороте судьбы — он найдёт меня. И я найду его.

Я обвила его шею руками, притягивая ближе, и прошептала в его губы:

— Я тоже не выжила бы без тебя, Килли. И не хочу пробовать.

Он замер на секунду, а потом улыбнулся — той самой, светлой, мальчишеской улыбкой, которую видел только я. И мы снова целовались среди тысяч книг, в этой библиотеке, ставшей храмом нашей любви. А за окнами падал снег, и мир, со всеми его войнами и опасностями, мог подождать. Мы заслужили это мгновение. Мы заслужили вечность.

Спустя несколько дней мы сидели с Мэй в маленькой уютной кафешке. За окном кружился снег, пахло корицей и свежей выпечкой. Мэй что-то увлечённо рассказывала, жестикулируя, а я слушала вполуха, прихлёбывая тёплый чай с ромашкой.

А потом сердце сжалось. Резко, холодно, будто ледяная рука стиснула его в кулаке. Я замерла, чувствуя, как перехватывает дыхание. Чёрт. Я забыла таблетки. Утром, в спешке, в этой суматохе дней после свадьбы... я оставила их на тумбочке.

— Эй, подруга, что с тобой? — голос Мэй донёсся сквозь вату, наполненный внезапной тревогой. Её ладонь легла на мою руку.

Я с трудом разлепила губы.— Вызывай скорую. Срочно... очень срочно...

Дальше всё было как в тумане. Обрывки звуков, лиц, движений. Холодный воздух улицы. Вой сирены. Яркий свет в машине скорой. Белые стены. Запах антисептика. Капельница.

Палата.

Я открыла глаза и увидела его. Киллиан сидел рядом, вцепившись в мою ладонь так, будто она была единственной нитью, удерживающей меня в этом мире. Его лицо было бледным, серым, с глубокими тенями под глазами. В его взгляде плескался такой дикий, животный ужас, что у меня внутри всё перевернулось. Я никогда не видела его таким. Даже когда мы удирали от пуль, даже когда он держал меня после кошмаров.

— Всё хорошо, любимый, — прошептала я, пытаясь улыбнуться. Мой голос был слабым, но я старалась, чтобы он звучал ровно. — Правда. Мне уже не больно. Врачи сказали... всё под контролем.

— Глупая. — Его голос сорвался. Он поднёс мою руку к своим губам, целуя пальцы, сжимая их так, словно пытался удержать саму жизнь. — Я же вижу. Но... всё будет хорошо. Ты права. — Он выдохнул, и в этом выдохе была целая вечность страха и молитвы. — Я не отпущу тебя. Слышишь? Никуда.

Я слегка улыбнулась, чувствуя, как его тепло разливается по моей ладони, поднимается выше, согревает грудную клетку, туда, где так недавно хозяйничал холод.— Знаю, — прошептала я. — Ты же обещал.

Он кивнул, не в силах говорить. За окном падал снег. В палате было тихо и спокойно. И пусть эта тишина была наполнена страхом, в ней уже не было безысходности. Была надежда. И была любовь. Та самая, которой не страшны ни забытые таблетки, ни больные сердца, ни любые другие испытания. Потому что он был рядом. И пока мы вместе — всё обязательно будет хорошо.

— Я хочу отметить с тобой Новый год, Килли... — прошептала я, чувствуя, как усталость медленно отпускает тело, а на смену ей приходит тепло от его рук, сжимающих мою ладонь. — Он так скоро... Всего через несколько дней. — Я слегка улыбнулась, пытаясь придать голосу бодрости. — Я тебе уже подарок приготовила. Спрятала в надёжном месте.

Он поднял на меня взгляд, и в его зелёных глазах, ещё минуту назад полных ледяного ужаса, медленно зажглись тёплые, живые искорки. Его губы дрогнули в улыбке — сначала робкой, а потом всё более уверенной.

— Я тебе тоже, — сказал он тихо, но твёрдо. — Обязательно отметим. — Его свободная рука медленно, почти благоговейно, опустилась на мой живот, туда, где под тонкой тканью больничной пижамы уже угадывалась мягкая, круглая выпуклость. — Вчетвером.

Я проследила за его жестом, и до меня дошло. Вчетвером. Я, он... и двое наших малышей, которые пока только чувствуют мир через моё сердцебиение и голос. Через его ладонь, согревающую их дом.

Я рассмеялась. Тихо, устало, но от всего сердца. Этот смех вырвался сам, растворяя остатки страха и боли.

— Вчетвером, — повторила я, накрывая его руку своей. — Значит, ёлка должна быть огромной. И игрушек нужно вдвое больше.

Он кивнул, и его улыбка стала шире, почти мальчишеской.— И мандаринов. И оливье. И дурацких гирлянд, которые мигают всеми цветами сразу.

— И чтобы «Ирония судьбы» по телевизору, — добавила я. — Обязательно.

— Даже если я её ненавижу, — согласился он. — Ради вас троих — вытерплю.

Мы смотрели друг на друга, и в этой палате, пахнущей лекарствами и страхом, вдруг поселился Новый год. Настоящий. С верой в чудо, в исполнение желаний и в то, что даже самые тёмные времена обязательно сменяются рассветом. Мы не знали, что принесёт следующий день. Но этот момент — с его рукой на моём животе, с обещанием ёлки и мандаринов — был нашим. И его у нас никто не мог отнять.

Весь день он провёл рядом со мной. Не отходил ни на шаг. Когда врачи заходили в палату, он впивался в них взглядом, готовый разорвать за малейшую неосторожность. Когда они выходили — снова брал мою руку в свои, гладил пальцы, запястье, говорил что-то тихое, успокаивающее. Я слышала не все слова, но чувствовала его голос — низкий, вибрирующий, как гул трансформатора.

А потом мне стало очень плохо.

Это началось внезапно. Сначала просто слабость, которую я списала на усталость. Но через несколько минут жар ударил в голову, разлился по телу обжигающей волной. Сердце — моё предательское, больное сердце — забилось неровно, пропуская удары, сбиваясь с ритма. Я попыталась сказать ему, что всё в порядке, но губы не слушались. Мир поплыл, краски поблекли, звуки стали ватными.

Я едва не теряла сознание.

Киллиан среагировал мгновенно. Его крик — «ВРАЧА!» — прорвал туман в моей голове острой вспышкой. Я видела, как он мечется по палате, как его обычно собранное, контролируемое тело бьёт крупная дрожь. Врачи влетели через несколько секунд — уколы, капельница, резкий запах лекарств.

А он... он почти плясал надо мной. Не мог найти себе места. То сжимал мою руку до боли, то отпускал, боясь причинить вред. То гладил по волосам, откидывая их с мокрого лба, то резко отступал к окну, впиваясь пальцами в подоконник. Его лицо было белым, как бумага, в глазах плескался настоящий ужас — не тот, скрываемый за маской контроля, а открытый, беспомощный.

— Дыши, милая, — шептал он, сам почти не дыша. — Пожалуйста. Селеста. Лэй. Мышка моя. Дыши.

Я пыталась. Ради него. Ради них. Ради нас.

Медленно, очень медленно жар стал отступать. Сердце выровняло ритм. Дыхание стало глубже. Я открыла глаза и увидела его лицо в нескольких сантиметрах от своего — мокрое от слёз, которые он даже не пытался скрыть.

— Не смей, — прошептал он, и его голос был хриплым, сломанным. — Не смей оставлять меня.

Я с трудом подняла руку и коснулась его щеки.— Я здесь, — выдохнула я. — Я никуда не уйду.

Он прижался губами к моей ладони и замер. Мы сидели так в тишине, нарушаемой только писком кардиомонитора. И в этой тишине было обещание, которое никто из нас не осмеливался произнести вслух. Слишком страшно. Слишком хрупко. Но мы оба знали — мы будем бороться. До последнего вздоха. Вместе.

Уже глубокой ночью, когда больница затихла, а за окном кружил бесконечный снег, ко мне пришло осознание. Не мысль. Не страх. Это было глубже — на уровне инстинктов, на той древней, животной частоте, где тело знает то, что разум отказывается принимать.

Я не доживу до утра.

Это не было паникой. Это была странная, пугающая тишина внутри. Принятие. Усталость, которая наконец-то получила право взять верх.

— Килли...

Он тут же оказался рядом. С кресла у окна — к моей кровати за долю секунды. Его рука накрыла мою, его глаза впились в моё лицо, выискивая боль, угрозу, врага.

— Да, моя мышка? Что такое? Что болит? Позвать врача?

Я посмотрела на него. На его любимое, измученное лицо. На зелёные глаза, в которых сегодня было столько ужаса, сколько не видел никто и никогда. И я поняла, что больше не могу. Не могу носить это одна.

— Я так долго скрывала от тебя... — мой голос был тихим, почти бесплотным. — Ещё полгода назад мне сказали... что я, дай бог, проживу шесть месяцев. Из-за сердца.

Он замер. Его пальцы на моей руке перестали двигаться.

— Я скрывала это от тебя, — продолжала я, чувствуя, как по виску стекает одинокая, горячая слеза. — Думала, так будет легче. А потом... недавно мне сказали, что шанс есть. Из-за беременности. Организм борется. Я так обрадовалась... так поверила...

Слеза стекла по щеке, упала на подушку.— Прости, милый. — Я попыталась улыбнуться, но губы дрожали. — Встретимся в другой вселенной, ведь так? Ты же обещал. В каждой из них.

Он смотрел на меня. Его лицо медленно, словно в замедленной съёмке, теряло все краски. Глаза расширились, челюсть сжалась. Он выглядел так, будто я ударила его ножом в грудь и провернула лезвие.

— Ты... — Его голос был чужим. Сухим. Сломанным. — Ты знала? Всё это время? И молчала?

Я не ответила. Ответ был в моём взгляде.

Он резко отшатнулся. Отпустил мою руку, будто она жгла его. Вскочил на ноги, опрокинув стул.

— Да пошла ты к чёрту! — выкрикнул он, и в его голосе была такая дикая, первобытная боль, что я физически ощутила её удар. — Пошла ты!

И он ушёл.

Дверь с тихим шипением закрылась за ним. Шаги затихли в коридоре. Потом наступила тишина. Абсолютная, оглушительная, бесконечная.

Он бросил меня. Одну. Умирать.

Я лежала, глядя в белый потолок, и слушала, как моё сердце — то самое, предательское — отсчитывает последние удары. Я не плакала. Слёз не осталось. Я просто ждала. Снег за окном всё падал и падал, укрывая город белым саваном, и мне почему-то вспомнился тот день, когда мы впервые приехали в отель. И его обещание. «Ни одна вселенная не разлучит нас».

Он ошибся. Вселенная, в которой я умираю одна, оказалась сильнее.

Внезапно дверь палаты распахнулась. Ворвались врачи — быстрые, сосредоточенные, без тени паники, но с той особой, деловой срочностью, которая бывает только в экстренных ситуациях. Они окружили мою кровать, ловко отсоединяя капельницы, перекладывая меня на каталку.

— Ч-что происходит?! — мой голос был слабым, но в нём звучал страх.

— Внезапно один человек подписал согласие на донорство. Идеальное совпадение по всем параметрам. Срочная операция. Время идёт на минуты.

Они повезли меня. Белые стены коридора поплыли перед глазами. Я смотрела в потолок, чувствуя, как каждая секунда приближает меня к чему-то огромному, неизбежному. К жизни. Или к смерти.

Когда я выживу — а я выживу, — я взгляну в его глаза. Я заставлю его стыдиться. Он предал меня. Ушёл. Оставил умирать в одиночестве. И никакое чудо, никакой донор не сотрёт эту память.

Но сначала... сначала я должна выжить. Для себя. Для наших детей. А уже потом — посмотрим ему в глаза. И спрошу.

Меня завезли в операционную. Холодный, стерильный свет заливал всё вокруг, отражаясь от белых стен и металлических инструментов. Врачи двигались быстро, чётко, без лишних слов. Я лежала на каталке, чувствуя, как меня перекладывают на операционный стол, как холодные руки ставят капельницы, как кто-то меряет давление.

А затем завезли донора.

Соседняя каталка с шумом въехала в операционную. Я машинально, просто чтобы отвлечься от ледяного страха внутри, повернула голову. Просто взглянуть. Просто понять, чья жизнь спасёт мою.

И весь мой мир перевернулся.

Взорвался. Как катаклизм. Как миллион вселенных, схлопнувшихся в одну точку бесконечной, ослепляющей боли.

На соседней каталке лежал он. Киллиан. Его лицо было бледным, почти прозрачным, но на нём — ни тени сомнения. Ни тени страха. Только бесконечная, тихая решимость. Он смотрел на меня. Прямо в глаза. И улыбался. Слабой, усталой, но совершенно спокойной улыбкой.

— Килли... — мой голос прозвучал как сдавленный хрип, как крик утопающего. — Нет...

Я попыталась подняться, оттолкнуть их руки, сорвать капельницы. Но моё тело уже не слушалось. Кто-то ввёл мне в вену что-то прозрачное, и тёплая, вязкая волна начала медленно подниматься от пальцев к груди, к горлу.

— Нет... отмените... пожалуйста... — я задыхалась от слёз, от ужаса, от невозможности это остановить. — Я не хочу! Я без него не хочу!

Он приподнял голову на своей каталке, насколько ему позволили. Его взгляд был таким ясным, таким родным, таким... прощающим. И в нём не было горечи. Не было упрёка. Только любовь.

— Моя хорошая, — сказал он, и его голос, ослабленный, но ровный, пробился сквозь шум аппаратов и мои рыдания. — Живи. Ради наших детей. Ради всего, что у нас было.

Он сделал паузу, его глаза заблестели.— И в следующей... следующей-следующей вселенной... я обязательно найду тебя. Как обещал.

Мой рот открылся в беззвучном крике. Я пыталась выговорить его имя, сказать, что не хочу жить такой ценой, что он не имеет права... Но наркоз накрывал меня тяжёлой, тёмной волной. Мир сужался, терял цвета. Последнее, что я увидела перед тем, как провалиться в пустоту — его улыбку. Ту самую, светлую, мальчишескую, предназначенную только для меня. И его руку, протянутую ко мне, но так и не успевшую коснуться.

Операционная. Свет. Тишина. А потом — ничего. Только обещание, эхом звучащее в темноте. «В следующей вселенной».

«Говорят, что у каждой любви есть своя вселенная. Наша была соткана из пуль и лепестков, из забытых клятв и обретённых имён. Мы умирали друг в друге сотни раз — и каждый раз воскресали, чтобы снова найти путь в темноте. А если однажды звёзды погаснут и время остановится — я всё равно буду знать, что где-то, в следующем витке бесконечности, он уже протягивает мне руку. Потому что такие, как мы, не исчезают. Мы становимся вселенной. И в ней — никаких прощаний».