38 Глава. Сумасшедшая

Два дня. До нашей свадьбы осталось всего двое суток. Воздух в отеле, казалось, вибрировал от предвкушения и скрытой суеты. На этаже ниже поселились друзья Киллиана — те самые, из Берлина, как говорил Киллиан. Колтон, Хантер и Тревис. Они оказались... неожиданными. Колтон был душой компании, громким, ироничным, сразу заполонившим пространство своими шутками и вопросами. Хантер — сдержанным, наблюдательным, но с тёплой, редкой улыбкой. А Тревис... Тревис почти ничего не говорил. Он просто был. Словно тень, но тень, которая чувствовалась и которую все уважали. Они были приветливы, особенно узнав, кто я такая, но в их глазах, особенно у Тревиса, читалась та же осторожность, что и у всех, кто знал Киллиана по-настоящему.

Сегодня — кульминация предсвадебной вакханалии. Девичник и мальчишник. Мы с Киллианом решили остаться до самого дня свадьбы здесь, в отеле, в нашем маленьком, роскошном мире. А сейчас мы сидим в его импровизированном кабинете, который был частью президентского номера. Здесь было всё: огромный стол из тёмного дерева, кожаные кресла, панорамный вид на застывшее озеро.

Он сидит за столом, его внимание приковано к экрану ноутбука. На его лице — сосредоточенная серьёзность, пальцы быстро стучат по клавишам. Последние распоряжения, проверки безопасности, какие-то финансовые операции. Даже в канун мальчишника и за два дня до свадьбы его мир не останавливался.

Я сижу у него на коленях. Не отвлекая, не требуя внимания. Просто устроилась боком, облокотившись спиной на его грудь, чувствуя ритмичное движение его дыхания и тепло, исходящее от него. Моя рука лежит на его бедре, а его свободная рука — не та, что на мышке, — обнимает меня за талию, изредка совершая ленивые, почти неосознанные поглаживания. На столе рядом с ноутбуком стоит моя чашка с остывающим чаем с мятой.

Это была наша тишина. Наш островок покоя перед бурей праздников и перед тем главным днём, который изменит всё окончательно. Шум клавиш, биение его сердца под моей щекой, запах его кожи и кофе — это был мой самый безопасный и самый счастливый уголок.

Всё было идеально. Тишина, нарушаемая только стуком клавиш и нашим дыханием. Покой.

И вдруг — настойчивая, резкая вибрация его рабочего телефона на столе. Киллиан, не отрывая взгляда от экрана, потянулся, взял аппарат, на ходу взглянул на имя и, не меняя выражения лица, ответил. Затем положил телефон обратно на полированную поверхность стола, но не прервал звонок. Он поставил его на громкую связь и вернул руки к клавиатуре, продолжая что-то быстро печатать. На экране телефона горело имя: КОЛТОН.

Из динамика раздался громкий, весёлый, уже слегка подвыпивший (или просто возбуждённый) голос:— Братан! Привет! Слушай, мы тут в номере будем устраивать мальчишник по полной, как полагается! Проституток заказывать, да? Самых дорогих, самых... э-э-э... умелых! Чтобы тебя как следует проводить в последнюю вольную ночь!

Мир замер. Стук клавиш прекратился. Киллиан замер, его пальцы зависли над клавиатурой. Всё его тело напряглось, как струна. Он даже не повернул голову, но я почувствовала, как изменилось его дыхание.

мои губы почему-то задрожали. Не от страха. От чего-то острого, холодного и очень неприятного, что вползло в наш тёплый, безопасный уголок. Слово «проститутки» прозвучало так громко, так похабно, так... чужеродно. Оно висло в воздухе между нами, нарушая всё.

В трубке послышался смех и какие-то одобрительные возгласы на заднем плане — видимо, Хантер и молчаливый Тревис. Колтон, ничего не подозревая, продолжал:— Ну что, Киллиан? Кинешь контакты своих проверенных? Или сам всё организую? Только скажи бюджет — не стесняйся!

Тишина в нашем кабинете стала звенящей. Киллиан медленно, очень медленно поднял голову и посмотрел на телефон, лежащий на столе. Его лицо было каменным.

— Колтон, — его голос прозвучал негромко, но с такой ледяной, сконцентрированной яростью, что мурашки побежали по моей спине. — Ты долбаёб.

Он протянул руку и одним резким движением сбросил звонок. Голос Колтона, начавший что-то возражать, оборвался на полуслове. В комнате воцарилась оглушительная, тяжёлая тишина.

Затем он развернул кресло, и его руки — обе — обхватили меня. Нежно, но очень крепко, прижимая к себе, будто пытаясь защитить от только что прозвучавших слов. Он наклонил голову, чтобы посмотреть мне в лицо. А на моём лице... на моём лице было написано всё. Дрожь губ перешла в предательское подрагивание подбородка. Глаза наполнились жгучими, обидными слезами, которые я отчаянно пыталась сдержать. Вся та иррациональная, дикая боль от одной лишь мысли, что он... что он мог даже подумать о таком. О них. В нашу последнюю ночь перед свадьбой.

Он увидел это. Увидел готовность расплакаться, увидел мгновенно вскочившую на глаза тень недоверия и страха. Его собственное лицо, ещё секунду назад искажённое гневом, смягчилось. В его глазах промелькнула такая глубокая, почти паническая вина и нежность, что у меня в горле встал ком.

— Милая... — прошептал он, его большой палец осторожно стёр предательскую слезу, скатившуюся по моей щеке. — Селеста. Ты слышала, что я ему ответил? Ты же слышала. Этот идиот... он просто шутит. Так, по-дурацки. Он не знает... он не понимает. Для меня нет никого. Никогда не было. И не будет. Только ты. Понимаешь? Только ты.

Он прижал мою голову к своему плечу, и я чувствовала, как бешено бьётся его сердце — от злости на друга и от страха, что причинил мне боль. Его объятие было клятвой, извинением и щитом одновременно. А его слова, тихие и твёрдые, медленно размывали ледяную глыбу нелепой ревности, успевшей вцепиться в сердце.

Его руки скользнули ниже, обхватив меня за ягодицы, и он притянул меня к себе ещё ближе, почти вдавив в своё тело. И этого было достаточно. Тот последний, хрупкий барьер, что сдерживал слёзы, рухнул. Они хлынули потоком — горячие, обильные, бессвязные. Я уткнулась лицом в его шею, в знакомый запах кожи и дорогого мыла, и просто дала волю этому дурацкому, неконтролируемому потоку. Всё тело сотрясали тихие, прерывистые всхлипы. Я стала шмыгать носом прямо о его кожу, и мне было стыдно, но остановиться не могла.

— Прости... — прорыдала я ему в шею. — Я не знаю... что со мной... Я последнее время стала очень эмоциональной...

— Гормоны, — тихо, почти с улыбкой в голосе, подсказал он, его губы коснулись моей височной кости. — Наверняка. Это нормально. Всё нормально.

И он, как всегда, начал гладить меня. Его большие, тёплые ладони начали свой успокаивающий ритуал. Одна рука медленно водила по моей спине, чувствуя каждый позвонок под тонкой тканью свитера. Другая скользила по моим бёдрам, по талии, потом поднялась, чтобы пальцы запутались в моих растрёпанных волосах, массируя кожу головы у основания черепа. Каждое его прикосновение было медленным, размеренным, гипнотическим.

Постепенно истерика стала стихать, сменяясь глухими, редкими всхлипами, а потом и просто тяжёлым, ровным дыханием. Я осталась лежать на нём, вся размякшая, впитывая его тепло и эту бесконечную, терпеливую нежность. Он не требовал, чтобы я успокоилась. Он просто был рядом, давая мне выплакаться, сглаживая своими ладонями острые углы моих внезапных страхов. И в этой его способности принимать даже такие мои глупые, гормональные срывы, была любовь гораздо более глубокая, чем любая страсть.

Я медленно подняла голову, оторвав мокрое от слёз лицо от его шеи, и посмотрела ему прямо в глаза. Его зелёные, всегда такие пронзительные и часто холодные, сейчас были мягкими, полными понимания и той самой, непоколебимой преданности.

— Мы с Мэй... будем в соседнем номере, — прошептала я, всё ещё немного всхлипывая. — И если я зайду... и там будет... — я не смогла договорить, снова представив неприятную картину.

Он покачал головой, и на его лице появилось выражение суровой, почти отеческой решимости.— Там не будет ни одной женщины, — сказал он твёрдо, без тени сомнения. — Ни одной. Я не позволю. Это слово. Они могут делать что угодно, но это — табу. Для меня.

Его большой палец снова провёл по моей щеке, стирая остатки слёз. Движение было таким нежным, таким заботливым, что вся абсурдность ситуации накрыла меня волной. От контраста — его свирепая клятва охранять мальчишник от проституток и это вот, вот это нежное вытирание слёз, — я не сдержалась. Сначала это было неуверенное, хриплое хихиканье, а потом оно переросло в настоящий, звонкий смех. Смех сквозь слёзы, смех от облегчения, от его «милоты», от всей этой сумасшедшей, прекрасной нелепицы, что была нашей жизнью.

Он смотрел на меня, и его губы тоже дрогнули в улыбке, сначала недоуменной, а потом — широкой и светлой.— Вот так-то лучше, — пробормотал он, прижимая мой лоб к своим губам. — Моя смешная, ревнивая, беременная невеста. Я тебя на руках туда отнесу, если надо, чтобы ты лично убедилась.

(От лица Киллиана)

Вечер. Мы собрались в люксе, который арендовали парни. Воздух уже пахло дорогим виски, жареной картошкой с трюфелями из ресторана отеля и той особой, развязной атмосферой предстоящего «прощания с холостяцкой жизнью», которую я ненавидел, но терпел ради них. Мы уселись за огромный стол, уставленный едой и бутылками. Колтон, Хантер, Тревис и я.

Колтон, уже изрядно набравший градус за ужин, заговорил первым, размахивая сигарой.— Да в чём, блин, проблема-то?! — провозгласил он, обращаясь ко мне с видом оскорблённого ценителя традиций. — Без шлюх — не интересно! Это же мальчишник! Последняя ночь свободы! Надо всё по полной!

Я даже не стал ничего говорить. Просто, медленно улыбнувшись самой холодной своей улыбкой, я приподнялся с кресла и занёс руку, будто собираясь дать ему подзатыльник. Чисто символически, конечно. Но с таким выражением лица, что у Колтона даже сигара на мгновение замерла в воздухе.

— Я тебе дам, «по полной», — проворчал я, опуская руку и снова садясь. — Моя Селеста и так беременна, и ей нельзя переживать ни на йоту. А если я даже узнаю, что кто-то здесь думает о таком... — я обвёл всех взглядом, — то ваша «последняя ночь свободы» превратится в первую ночь в гипсе. Понятно? Если хотите трахаться — идите в клуб. За свой счёт. И подальше отсюда.

Наступила неловкая пауза. Колтон надул губы, но смолк, понимая, что шутка не прошла. Хантер усмехнулся в свою рюмку, явно ожидавший такого исхода.

И тогда, как всегда, вмешался Тревис. Он молча налил всем по большому бокалу дорогого скотча, пододвинул один мне, а потом медленно, с той своей невозмутимой манерой, поднял свой.— За невесту, — сказал он просто, своим низким, хрипловатым голосом. — За будущую жену. И за то, чтобы она всегда улыбалась. Остальное — лишний шум.

Это было так по-тревисовски — одним предложением смягчить ситуацию, напомнить о главном и поднять тост, против которого невозможно было возразить. Я кивнул ему, взял бокал. Колтон, немного смущённо, тоже поднял свой. Хантер присоединился.

— За Селесту, — сказал я, и в этот момент все посторонние мысли о «традициях» мальчишника испарились, оставив только тёплую, мужскую солидарность и радость за меня. Мы выпили. И вечер, наконец, пошёл в нормальном, приемлемом русле — разговоры, воспоминания, крепкий алкоголь и полное отсутствие нежелательного женского общества. Как я и обещал.

Звонок заставил меня вздрогнуть. На экране горело «мышка» Я тут же ответил, отойдя на пару шагов от шумного стола.

— Да, моя принцесса? Уже соскучилась? — проговорил я, и мой голос, сам того не замечая, стал тихим и бархатным, каким он бывал только с ней.

Я почувствовал на себе три пары глаз. Колтон, Хантер и Тревис уставились на меня, будто увидели впервые. Возможно, для них эта версия меня и правда была в новинку.

Но в трубке раздался не её голос. Это был взволнованный, почти визгливый голос Мэй:

— Быстрее сюда!! Очень срочно!!

Всё внутри похолодело. Я даже не попрощался. Просто выронил «Надо идти» и ринулся к двери, сметая всё на своём пути. Мысли неслись со скоростью пули. А вдруг... а вдруг с ней что-то случилось? С детьми? Ей плохо?

Я вылетел в коридор и через несколько шагов ворвался в соседний номер. Дверь была приоткрыта.

Внутри, посреди комнаты, стояла одна Мэй. В коротких кожаных шортах и облегающем топике. На её лице не было паники, только какое-то хищное, оценивающее выражение. Она сузила глаза и быстрыми шагами подошла ко мне так близко, что нарушила все границы личного пространства.

Адреналин ещё бушевал в крови, и от резкой смены ожиданий у меня вырвалась плоская, нервная шутка:— Я не знал, что парни заказывают шлюх в соседний номер.

Мэй фыркнула, не обращая внимания на мои слова. И тут... о чёрт. Она наклонилась и начала нюхать меня. Буквально. Её нос проследовал по моему плечу, потом по воротнику рубашки. Я рефлекторно отпрыгнул назад, как от огня.

— Что, чёрт возьми, ты творишь? — вырвалось у меня, уже с ноткой настоящего раздражения.

Она выпрямилась, скрестив руки на груди, с видом победительницы.— Проверяю тебя на женские духи! — объявила она, как будто это было самое логичное действие в мире. — Нечего моей подруге волноваться и ревновать! Я беру её эмоциональное состояние под свой личный контроль!

Я стоял, пытаясь перевести дух и осмыслить эту абсурдную сцену. Весь мой страх, вся ярость от возможной угрозы разбились о каменную стену её идиотской, но до безобразия преданной заботы о Селесте. Из-за этого чокнутого «теста» я чуть не поседел.

— Она... где Селеста? — с трудом выдавил я, всё ещё глядя на Мэй как на опасное, непредсказуемое явление природы.

Из проёма двери в соседнюю комнату, ведущей, судя по всему, в ванную, вышла Селеста. Она была в коротком шёлковом халате цвета слоновой кости, который едва доходил до середины бедра. Халат был небрежно перехвачен поясом, обрисовывая каждый изгиб её тела. А тело... оно было мокрым. Капли воды блестели на её ключицах, на гладкой коже ног, несколько тёмных пятен проступали на тонком шёлке в районе груди. Её волосы, собранные в высокий, небрежный пучок, тоже были влажными, несколько прядей прилипли к шее.

Мой взгляд упал на неё, и всё внутри резко, болезненно сжалось, а потом ударило вниз волной жара. Член моментально, предательски напрягся, наполняясь кровью, тесня ткань брюк. Чёрт возьми. Столько времени без настоящего секса, только её ласки и моё отчаяние в темноте... а тут она, такая, вся мокрая, пахнущая мылом и собой, в этом проклятом халатике...

Её голос, слегка удивлённый, вернул меня к реальности.— Что здесь происходит?! — спросила она, глядя то на меня, стоящего как идиот посередине комнаты, то на Мэй с её победным видом.

— Подружка, я проверяю твоего недожениха на измену! — с гордостью доложила Мэй, будто только что обезвредила бомбу.

Эта безумная девушка, которая неделю назад дрожала при виде меня в ресторане, теперь вела себя как рыцарь на страже чести своей дамы. Абсурд.

Селеста покачала головой, и на её губах появилась та самая, мягкая, понимающая улыбка, которая всегда сводила меня с ума.— Ну, Мэй... дай Киллиану отдохнуть! — сказала она, но её взгляд скользнул по мне, и я увидел в нём искорку того же самого, знакомого огня, что горел сейчас во мне.

Она подошла ближе. Аромат её тела, чистый, с оттенком чего-то цветочного из геля для душа, смешался с запахом её мокрых волос. И мой член, конечно, стоял. Каменея, наливаясь, требуя внимания, предательски выпирая сквозь ткань. Она остановилась в паре шагов, и её взгляд, кажется, на секунду задержался именно там, на том самом месте, прежде чем снова подняться на моё лицо. В её синих глазах промелькнуло что-то — не смущение, а скорее... удовлетворённое любопытство. Она видела. И знала.

— Всё в порядке? — спросила она уже тише, только для меня.

Я смог только кивнуть, сглотнув ком в горле, чувствуя, как горит лицо от смеси возбуждения и дичайшего неудобства перед этим дурацким «тестом» Мэй. Моя «последняя вольная ночь» обещала быть адом воздержания. Особенно если она будет ходить рядом в таком виде.

Мозг отказывался работать. Он был забит картинками, от которых кровь гудела в висках и пульсировала в самом неподходящем месте. Её ноги, мокрые и гладкие, выходящие из-под шёлка. Представление о том, как я грубо, с одного толчка, вхожу в её влажную, тёплую киску прямо сейчас, прижимая её к стене. Или сзади, держа за эти мокрые волосы, слушая, как она стонет. Как моя ладонь шлёпает по её округлой, уже такой соблазнительной заднице, а она, задыхаясь, называет меня своим хозяином...

Слова вылетели сами, на автопилоте, пока сознание было поглощено этим развратным кино:— Вообще-то... я... пришёл сюда, чтобы проверить тоже самое... да...

Я даже не осознал, что ляпнул, пока не увидел, как брови Селесты медленно поползли вверх. Её губы приоткрылись от лёгкого изумления.

— Проверить, нет ли у нас шлюх? — переспросила она, и в её голосе прозвучала смесь недоверия и начинающейся весёлой иронии.

Тут до меня дошло. Херня. Полная, беспросветная херня. Я стоял с торчащим членом и бормотал что-то о проверке на проституток в её номере, где кроме неё и её слегка неадекватной подруги никого не было. Мэй фыркнула, подавив смех.

Жар от возбуждения моментально сменился жаром глубочайшего смущения. Я почувствовал, как краснею до корней волос. Эта ночь определённо шла не по плану.

— Нет, я... — я попытался собраться, отведя взгляд от её халата, что было невероятно сложно. — Я имел в виду... Колтон дурак, он мог... ну, в смысле... — Я замолчал, понимая, что только усугубляю.

Селеста смотрела на меня, и теперь в её глазах уже не было сомнений — только чистое, сияющее веселье. Она подошла ещё ближе, настолько, что почувствовала, должно быть, исходящее от меня тепло и напряжение.— Успокойся, детектив, — прошептала она так, чтобы слышала только я. — Здесь только я. И я вся твоя. Но... позже. Когда этот ужасный мальчишник закончится. А пока... — она провела пальцем по моей рубашке, вызывая дрожь, — иди к своим друзьям. И веди себя прилично.

Она отступила на шаг, и её взгляд снова, намеренно, скользнул вниз, прежде чем она обернулась к хихикающей Мэй. Я остался стоять, с каменным членом, с пылающими щеками и с полной уверенностью, что следующие несколько часов будут самым жестоким испытанием на выдержку в моей жизни.

Я вернулся в номер к парням, стараясь сохранить на лице подобие невозмутимости. Колтон и Хантер уже переключились с дурацких тем на обсуждение каких-то новых рынков в Азии, а Тревис слушал, изредка вставляя точные, весомые замечания. Мой вход прервал их на полуслове.

— В порядке? — спросил Хантер, оценивающе глядя на меня. Видимо, я выглядел не слишком стабильно.

Я просто кивнул, не в силах выдавить слова, и направился прямо к столу с выпивкой. Не наливая, а взяв первую попавшуюся бутылку скотча, я нацедил себе полную рюмку и опрокинул её в себя залпом. Огонь распространился по горлу и груди, но не смог сжечь те картинки, что плясали у меня перед глазами. Я тут же налил вторую и так же быстро отправил её вслед за первой.

Чёртовы фантазии. Они не уходили. Они становились только отчётливее, подогретые её видом, её запахом, тем, как она смотрела на мой стояк. Мой мозг, не спрашивая разрешения, прокручивал самый откровенный порнофильм. Я видел, как ставлю её на четвереньки, в эту самую «догги-стайл», которую мы уже опробовали... как её мокрые от душа ягодицы выгибаются навстречу мне, а я с силой вхожу в неё с одного толчка. Как моя ладонь со всего размаху шлёпает по её плоти, оставляя красный отпечаток, и она вскрикивает — не от настоящей боли, а от того дикого смешения боли и удовольствия, которое сводило её с ума. Как она потом, уже лежа подо мной, обхватывает мой член своими внутренними мышцами, сжимая так, что искры из глаз, и стонет моё имя, или... или это другое слово... «хозяин»...

«Чёрт», — подумал я, чувствуя, как член снова наливается, совершенно не собираясь успокаиваться. Я слишком давно не имел её. Не по-настоящему. Только её ласки, её поцелуи, её невероятный рот... но не этого. Не того полного, животного соединения, когда я чувствую каждую её внутреннюю дрожь, а она каждое моё движение. Перемирие, беременность, врачи — всё это создало вокруг нас хрустальный колпак запретов. И сейчас этот колпак трещал по швам от одного только её вида в мокром халате.

Я опустился в кресло, отхлебнув уже третью, на этот раз меньшую, порцию виски, и попытался вникнуть в разговор о логистических цепочках. Но мои мысли упорно возвращались в соседний номер. К ней. И к тому, что мне предстоит пережить эту ночь, зная, что она там, в нескольких метрах, и что до нашей свадьбы, до момента, когда врачи, наконец, дадут добро, ещё целая вечность. Эта ночь обещала быть не мальчишником, а чистилищем.

Телефон в кармане брюк тихо завибрировал. Я машинально достал его, ещё наполовину погружённый в беседу о дивидендах и в свои похотливые фантазии. На экране горело её «имя». Мышка.

Сообщение было коротким:«Кстати, я тебе не говорила про главный подарок на свадьбу?»

Брови поползли вверх. Что ещё за подарок? Я быстро набрал ответ, мои пальцы скользили по экрану быстрее мысли:«Ты о чём?»

Ответ пришёл почти мгновенно. Я прочёл его. И воздух резко, со свистом, ворвался в мои лёгкие, будто меня ударили под дых.

«Вчера была в клинике. Разрешили половой акт. Иногда. И да, я видела, твою... эрекцию.»

Всё вокруг — голоса друзей, запах сигар и виски, свет ламп — на секунду потеряло чёткость. Мир сузился до этих слов на экране. Разрешили. Половой акт. Иногда.

И последняя фраза... «видела твою эрекцию». Она не просто видела. Она заметила. И теперь, чёрт возьми, писала об этом так... так спокойно. С этой своей смесью невинности и абсолютной, сводящей с ума уверенности.

Я сидел, уставившись в телефон, чувствуя, как по всему телу пробегает разряд — уже не просто похоти, а чего-то более глубокого, дикого, всепоглощающего. Это был не просто зелёный свет. Это было обещание. Обещание той самой близости, по которой я изнывал. И она преподносила это как «подарок». Главный подарок.

Я поднял взгляд. Колтон что-то говорил, жестикулируя. Хантер кивал. Тревис смотрел на меня своим проницательным взглядом. Они ничего не знали. Они не знали, что только что весь мой мир перевернулся. Что мальчишник, все эти глупые разговоры о свободе, мгновенно потеряли всякий смысл. Потому что единственная свобода, которую я хотел, единственная «последняя ночь», которая имела значение, теперь была не запретом, а дразнящей, осязаемой перспективой. И она была в соседнем номере. В мокром шёлковом халате.

Я медленно выдохнул, пытаясь вернуть контроль над лицом. Но внутри всё ликовало и бушевало. Свадьба была через два дня. А главный подарок... он, оказывается, уже был готов к вручению. И я сгорал от нетерпения.

Мои пальцы дрожали, когда я набирал ответ, сгорая от её слов:

«Я хочу тебя прямо сейчас, моя девочка. Хочу войти в тебя.»

Ответ пришёл не сразу. Я сидел, сжимая телефон в потной ладони, игнорируя любопытный взгляд Колтона. Наконец, экран снова ожил.

«Ночью. Я сейчас отрываюсь перед замужней жизнью. А пока...»

«Пока» зависло в воздухе, оставляя пространство для мучительного ожидания. И через минуту — пришло фото.

Я открыл его. И всё внутри снова перевернулось.

Фото было сделано в зеркале ванной комнаты. Она стояла боком, всё в том же шёлковом халате цвета слоновой кости. Но пояс... пояс был развязан. Концы шелковистых лент свободно свисали по бокам. И халат был приоткрыт. Не полностью, но достаточно. В зеркальном отражении я видел длинную, гладкую линию её ноги, открытую от бедра до щиколотки. Видел изгиб её ягодицы, обтянутой теперь уже не тканью, а лишь тонким намёком на тень под шёлком. Видел боковую часть её живота, ту самую, с едва заметной выпуклостью, и нижний край её груди. Всё остальное скрывала ткань, но эта намёк на наготу, это «почти» было в тысячу раз эротичнее любой откровенной наготы.

Она смотрела в зеркало, в камеру, и на её губах играла та самая, хитрая, знающая улыбка. Она знала, что делает со мной. Знала, что я сижу среди друзей, с торчащим от возбуждения членом, и получаю это... это обещание. Этот предвкушение.

Я не мог оторвать глаз. Каждая деталь впитывалась, прожигая сетчатку: капли воды на её коже, отражённые во вспышке, тёмная тень между ног, угадывающаяся под тонким шёлком, выражение её лица — одновременно невинное и порочное.

Я выругался про себя, чувствуя, как член болезненно пульсирует, требуя внимания. «Ночью», — сказала она. До ночи оставалось несколько часов. И они будут самым долгими часами в моей жизни. А это фото... оно будет терзать меня каждую секунду из них. Я сделал скриншот, спрятал телефон, и снова потянулся к виски, но теперь уже не для того, чтобы заглушить фрустрацию, а чтобы как-то охладить этот безумный пожар, который она только что разожгла одним изображением. Теперь я знал — её «девичник» был не такой уж и невинный. И наша предстоящая ночь обещала быть такой, что мальчишник рядом покажется детским утренником.

Когда Колтон, уже изрядно развеселившийся, потянулся, чтобы налить мне очередную, щедрую порцию виски, я поднял руку, прикрывая рюмку ладонью.

— Нет, бро, — сказал я твёрже, чем планировал. — Мне ночью надо быть трезвым.

Колтон замер с бутылкой в воздухе, его лицо выразило преувеличенное оскорбление.— Эй! — воскликнул он. — Мы же собирались тусить всю ночь! «Последняя вольная ночь», не забыл? Выпить, поболтать, вспомнить старые времена!

Хантер усмехнулся, понимающе качая головой. Тревис просто смотрел на меня своим непроницаемым взглядом.

Я откинулся на спинку кресла, и на моём лице, наверное, появилась та самая, редкая, беззастенчивая ухмылка.— Послушай, — начал я, глядя Колтону прямо в глаза. — Как ты думаешь, что я выберу: долгожданный, разрешённый врачами, первоклассный секс со своей невероятной женщиной.. или с вами, отморозками, до самого утра?

Наступила секундная тишина. Потом Тревис, не меняя выражения лица, произнёс своим низким, мерным голосом:— Секс... с нами?

Его абсолютно серьёзная интонация, задающая такой абсурдный вопрос, сработала как детонатор. Сначала Хантер фыркнул, потом громко рассмеялся Колтон, и даже я не смог сдержать хриплый смешок. Тревис лишь едва заметно дрогнул уголком губ.

— Ладно, ладно, — сдался Колтон, ставя бутылку на стол и разводя руками в капитуляции. — Понимаю, братан. Приоритеты есть приоритеты. Только потом не жалуйся, что пропустил лучший мальчишник в истории!

— О, я не сомневаюсь, что вы его устроите, — сказал я, уже вставая. Мои мысли уже были далеко — в соседнем номере, с тем фото в голове и с её обещанием. — Но мой личный «мальчишник» обещает быть... значительно интереснее.

Я кивнул им, получив в ответ смесь смеха, подбадривающих возгласов и молчаливого кивка от Тревиса, и вышел из комнаты. Воздух в коридоре показался прохладным и свежим. Трезвый, собранный, с пылающим от нетерпения телом, я направился к двери, за которой ждала моя главная, и единственно желанная, «последняя вольная» авантюра.

Из номера резко, чуть ли не с разбега, вышла Мэй. Она была всё в тех же коротких кожаных шортах и топике, её светлые волосы слегка растрепались от веселья. Увидев меня, она резко затормозила и смерила меня тем же самым презрительным, оценивающим взглядом, который применяла ранее. Её ноздри снова напряглись, будто она мысленно пыталась уловить запах чужих духов или греха.

Я не смог сдержать короткую, хриплую усмешку. Эта девушка была готова защищать честь своей новой подруги до последнего, и в этом было что-то трогательное, хоть и совершенно безумное.

— Всё чисто, инспектор? — спросил я, проходя мимо, не останавливаясь.

Она фыркнула в ответ, но ничего не сказала, лишь бросила на меня последний, полный подозрения взгляд, прежде чем направиться в сторону своего номера.

Я толкнул дверь и зашёл внутрь. Воздух в комнате был другим — тёплым, влажным, пахнущим её гелем для душа, её духами и чем-то ещё... ожиданием. Тишина после шума мальчишника была густой и сладкой. Я закрыл дверь на щеколду, и звук щелчка прозвучал в тишине как начало чего-то нового. Моё сердце забилось чаще. Она была здесь. И «ночь», о которой она писала, только что началась.

Я услышал лёгкий плеск и шум воды из-за двери ванной. Решила помыться снова перед...? Мысль промелькнула, но тут же была сметена более мощной волной. Нет, малышка. Никаких больше ожиданий. Не после того фото, не после этих часов мучений.

Не снимая обуви, я начал расстёгивать рубашку на ходу, скидывая её на пол в коридоре. Ремень со звоном упал следом. Я направился прямо к двери ванной, не стуча, просто толкнул её.

Тёплый, влажный пар окутал меня. Она стояла под струями душа спиной ко мне, её мокрые каштановые кудри прилипли к спине и плечам. Вода стекала по изгибам её тела, по тонкой талии, по мягким, округлившимся бёдрам. Она что-то напевала себе под нос, вероятно, не заметив моего вторжения.

Я не стал ничего говорить. Просто стянул с себя оставшуюся одежду и шагнул под струи, прямо за её спину. Моя кожа встретилась с её мокрой, горячей кожей. И мой член, каменный, налитый кровью, стоящий всё это время как памятник нетерпению, упёрся прямо в ягодичную щель, в ту самую мягкую, мокрую ложбинку между её ягодицами.

Она вздрогнула всем телом, её пение оборвалось на полуслове. Но не отпрянула. Наоборот, её спина слегка прогнулась, прижимаясь ко мне ещё сильнее. Она обернула голову, чтобы взглянуть на меня через плечо. Капли воды скатывались по её ресницам.

— Килли... — прошептала она, но в её голосе не было укора, только глубокое, тёмное удовлетворение.

Я обхватил её за талию одной рукой, прижимая к себе, а другой провёл по её мокрому животу, чувствуя под пальцами тот самый, драгоценный изгиб. Мой член пульсировал, упираясь в неё, обещая то, чего мы оба так ждали. Ожидание закончилось. Сейчас. Здесь. Под обжигающими струями воды.

Я развернул её к себе сильным, но не грубым движением и прижал спиной к прохладной кафельной стене душевой. Вода продолжала литься на нас, создавая водопад между нашими телами. Я отступил на шаг, чтобы пожирать её взглядом.

За всё это время... Боги. Она изменилась. Не просто «округлялась» от беременности. Она расцвела. Вес набрался в самых правильных местах. Грудь, которая всегда была изящной, теперь стала полнее, тяжелее, с тёмными, набухшими сосками, притягивающими взгляд. Её бока, которые раньше были почти впалыми, теперь стали мягкими, соблазнительными изгибами. А ляжки... о, эти ляжки. Они стали полными, сильными, такими, в которых хотелось утонуть лицом, которые обещали безумную мягкость и тепло. И её задница... она стала просто божественной. Округлой, высокой, соблазнительной, мокрой и сияющей под струями воды.

И она была выбрита. Везде. Гладкая, как шёлк, кожа там, в самом интимном месте, без единой преграды. Это зрелище, эта абсолютная, мокрая нагота, эта воплощённая, зрелая женственность, которая была вся моя... оно снесло последние остатки терпения.

Я почувствовал, как из головки моего члена выплёскивается струйка предсемени, смешиваясь с водой и стекая по её ляжке. Это был непроизвольный, животный отклик моего тела на её вид.

— Смотри, что ты со мной делаешь, — хрипло прошептал я, глядя ей прямо в глаза, полные такого же темного, нетерпеливого огня.

Я не стал больше ждать. Мои руки обхватили её под ягодицы, и я легко, одним движением, приподнял её, прижав к стене. Её ноги инстинктивно обхватили мои бёдра. Теперь мы были на одном уровне. Её горячее, мокрое тело прижалось к моему, а кончик моего члена, пульсирующий и обжигающе твёрдый, нашёл своё место — упёрся в ту самую, гладкую, запретную до сих пор плоть. Не вошёл ещё. Просто прижался, обещая, угрожая, моля.

Её дыхание стало прерывистым, губы приоткрылись. Она не сказала ни слова. Просто смотрела на меня, вся отдаваясь, вся готовая. И я понял, что больше ни секунды не выдержу.

Я начал входить в неё. Медленно, преодолевая сопротивление, которое было... острее, плотнее, чем я помнил. О Боги, мне кажется, или она стала туже? От этой мысли, от этого невероятного, сжимающего объятия изнутри, из моей груди вырвался низкий, сдавленный стон. Я не стал его сдерживать.

Она в ответ обвила мою шею руками, вцепившись в меня, и её собственный стон смешался с шумом воды. Её ноги сжали мои бёдра крепче.

обхватив её полные, мокрые ягодицы. Я сжал их, чувствуя под пальцами упругую плоть, а потом раздвинул, чтобы получить ещё больший доступ, чтобы войти глубже. И я вошёл. До самого упора. Пока мои бёдра не прижались к её ляжкам, а я не почувствовал, как её внутренности обжимают меня целиком, пульсируя в такт нашему бешеному сердцебиению.

Мы замерли на секунду, просто дыша. Вода лилась на нас, но мы её не чувствовали. Весь мир свелся к этой точке соединения, к этой невероятной тесноте и теплу внутри неё. Я прижал лоб к её мокрому плечу, вдыхая её запах, смешанный с паром.

— Чёрт... Селеста... — прорычал я ей в ухо, мои пальцы впились в её ягодицы. — Ты... ты невыносимо хороша.

я начал двигаться. Сначала медленно, выходя почти полностью и снова вгоняя себя в эту райскую тесноту, потом быстрее, набирая ритм, который диктовало моё тело, вымотанное ожиданием. Каждый толчок, каждый скользкий, мокрый звук наших тел, каждый её сдавленный крик был музыкой, ради которой я был готов на всё.

Долго ждать не пришлось. Напряжение, копившееся неделями, взрывная смесь её вида, её тугости и этого разрешённого, наконец, соединения — всё это переполнило чашу слишком быстро. Я кончил с низким, рычащим стоном, вжимая её в стену, и ощутил, как огромная, горячая порция семени вырывается из меня и вливается в неё, заполняя её глубины. Спазмы были почти болезненными по своей интенсивности.

Я оставался внутри ещё несколько секунд, пока пульсация не стихла, тяжело дыша. Потом осторожно вытащил член и прижал ладонь к её животу.

— Ничего не болит? — прошептал я хрипло, глядя ей в глаза, полные тёмного удовлетворения и лёгкого изумления от быстроты произошедшего.

Она покачала головой, её губы дрогнули в слабой, понимающей улыбке. «Всё в порядке», — сказал этот жест.

Я вышел из неё и, не отпуская, протянул руку, чтобы выключить воду. Внезапная тишина после шума душа оглушила. Она, вероятно, подумала, что на этом всё закончилось — быстрая, страстная разрядка после долгого воздержания. Она попыталась опуститься на ноги.

Но я не дал. Мои руки, всё ещё лежавшие на её бёдрах, мягко, но решительно направили её вниз, не на пол, а на колени передо мной. Она упала на колени на мокрый кафель, удивлённо глядя снизу вверх.

И её взгляд тут же упал на мой член. Который, к её изумлению (и, кажется, восторгу), уже снова был твёрдым. Налитым, возбуждённым, с каплями нашей смеси на головке. Отдохнуть ему требовалось недолго — не тогда, когда передо мной была она, такая, вся мокрая, покорная и моя.

Я провёл рукой по её мокрым волосам, откидывая их с лица.— сказал «иногда», — напомнил я ей, и мой голос звучал низко и обещающе. — Но не сказал «один раз». И уж точно не сказал «быстро». У нас вся ночь, мышка. И я намерен использовать каждую её секунду.

Она закусила нижнюю губу, и в её глазах, поднятых на меня снизу, вспыхнула смесь покорности, вызова и того самого тёмного любопытства, что всегда сводило меня с ума. Её руки, тёплые и влажные, обвили мой член у основания. Прикосновение было неуверенным, но от этого не менее восхитительным.

О, Боже. Само это зрелище. Она, на коленях на мокром кафеле, вся вылизанная и влажная, с моей спермой внутри себя, смотрела на мой стояк как на трофей... это зрелище уже само по себе заслуживало отдельного оргазма.

Она наклонила голову, и её неумелый, неопытный ротик приблизился к головке моего члена. Она не делала этого часто, и каждая такая попытка была для меня драгоценной. Я видел, как её губы дрожат от нервного возбуждения, как её язык нерешительно высовывается, чтобы коснуться солоноватой кожи.

Я положил руку ей на затылок, не давя, просто ощущая шёлк её мокрых волос.— Не торопись, — прошептал я, голос срывался от нахлынувшей волны чувств. — Просто... почувствуй. Это твоё. Только твоё.

Она кивнула, почти незаметно, и затем, с решимостью, которая тронула меня до глубины души, обхватила губами головку. Тепло её рта, неумелые движения языка, сама её готовность сделать это — всё это обрушилось на меня с новой силой. Я зажмурился, позволив голове откинуться назад, и просто наслаждался. Наслаждался её покорностью, её попыткой доставить удовольствие, этим диким контрастом между её невинностью и тем, что происходило.

Её ротик, маленький и неискушённый, смог принять только около половины моей длины. Она начала сосать. Неумело. Её движения были робкими, язык двигался без чёткого ритма, зубы иногда слегка задевали кожу. Любая из тех женщин, что были у меня до неё, наверное, сделала бы это техничнее, искуснее, с большей страстью или расчётом.

Но... но то, как её губы старательно обхватывают меня, как её щёки втягиваются от усилия, как её глаза, полные концентрации и смущения, смотрят на меня снизу вверх... И самый главный факт — что это она. Селеста. Моя девочка, которую я считал мёртвой, которая прошла через ад и вернулась, которая сейчас, на коленях в душе, с моей спермой внутри, пытается своим неопытным ртом доставить мне удовольствие... Этот факт перевешивал любую технику.

Это давало ей не просто преимущество. Это возносило её на недосягаемую высоту. Эти неумелые, трогательные попытки стоили больше, чем самый профессиональный минет в мире. Потому что в них была её любовь. Её желание отдаться. Её абсолютное доверие.

Я провёл пальцами по её щеке, чувствуя, как мышцы работают.— Вот так, мышка, — прошептал я, голос хриплый от нахлынувшей нежности, смешанной с жгучим возбуждением. — Медленно... Не спеши. Ты делаешь всё идеально.

Её взгляд встретился с моим, и в её глазах что-то дрогнуло — облегчение, может, гордость. Она кивнула, почти незаметно, не выпуская меня изо рта, и продолжила, уже с чуть большей уверенностью. И для меня это было самым откровенным, самым интимным и самым возбуждающим актом на свете. Не было никого лучше. Не могло быть.

Она сделала неожиданное движение. Собравшись с духом, она резко протолкнулась вперёд, глубже, чем когда-либо. И мой член, преодолев сопротивление, достиг её глотки. Её маленький ротик растянулся почти до самого основания, обхватив меня полностью. Я почувствовал, как её горло судорожно сжалось вокруг головки, пытаясь приспособиться к вторжению.

По её щеке, уже мокрой от воды, медленно потекла слеза. От дискомфорта, от невозможности дышать, от чрезмерного усилия. Но вместо того чтобы отстраниться, она... попыталась посасывать с ещё большим, отчаянным усилием. Её взгляд, полный слёз и решимости, впился в меня. Она пыталась взять всё. Принять всё. Дать мне всё, даже через собственную боль и неумение.

Этот вид — её покорное, плачущее лицо, её полный рот, её абсолютная, саморазрушительная отдача — ударил по мне с невероятной силой. В этом было что-то святое и порочное одновременно. Любовь, переходящая в одержимость. Доверие, граничащее с самоуничтожением.

— Легче... легче, милая, — хрипло прошептал я, ладонь нежно легла на её щёку, стирая слезу. — Не надо так. Ты и так даёшь мне всё. Всё, что нужно.

Но она, кажется, не слышала или не хотела слышать. Она продолжала, с тихими, подавленными звуками, пытаясь угодить, пытаясь проглотить, пытаясь стать совершенной для меня в этом моменте. И от этого её несовершенного, полного слёз и усилий минета, моё возбуждение взлетело до небес. Потому что это была не просто физическая стимуляция. Это была душа, отданная мне на растерзание. И я был и тронут до глубины, и возбуждён до боли.

Она задвигалась чуть быстрее, увлечённая процессом, и в какой-то момент её неуверенные движения привели к ошибке. Её зубы, совсем слегка, но ощутимо, прикусили мой член.

Боль была резкой и неожиданной, но в тот же миг она смешалась с чем-то другим — с диким, неконтролируемым спазмом наслаждения, который прокатился по всему моему телу. Это был тот самый переломный момент, триггер. Я резко, сдавленно простонал, и кончил. Волна за волной, горячее семя хлынуло прямо в её сжатое горло.

Я инстинктивно попытался отстранить её, ослабив хватку на её затылке, давая сигнал отойти. Но она... моя глупышка, она попыталась проглотить. Возможно, из желания угодить, или из какого-то смутного представления о том, как это «должно» быть.

Конечно же, она не справилась. Семя, смешанное с её слюной, оказалось слишком большим объёмом. Она подавилась, её тело содрогнулось, и она резко отпрянула, откашливаясь. Белые, густые капли моей спермы выплеснулись из её рта, стекая по её подбородку, по шее, смешиваясь с водой и её слезами. Она сидела на коленях, кашляя, с мокрым, перемазанным лицом, с выражением растерянности и лёгкого стыда.

Вид был одновременно отвратительным и невероятно эротичным. Её полная капитуляция, её неудача, её абсолютная уязвимость в этот момент... Это задело какие-то самые глубинные, тёмные струны во мне. Я опустился перед ней на колени, не обращая внимания на мокрый пол, и взял её лицо в свои руки.

— Глупышка моя, — прошептал я, и в моём голосе не было ни капли упрёка, только сокрушённая нежность и дикое возбуждение. — Зачем? Ты и так подарила мне всё. Смотри, какой беспорядок ты навела.

Я провёл большим пальцем по её подбородку, собирая каплю спермы, и поднёс её к её губам. Она смотрела на меня широко раскрытыми, влажными глазами, но не отстранилась.

Она не отстранилась. Её взгляд, всё ещё влажный от слёз и смущения, упал на мой палец, испачканный её же стараниями. Потом её маленький розовый язык высунулся и осторожно, почти робко, облизнул подушечку, убирая белое пятно. Она даже слегка, совсем чуть-чуть, пососала кончик, прежде чем отпустить.

Я не смог сдержать короткую, хриплую усмешку. Эта смесь невинности и внезапной, инстинктивной похотливости сводила с ума.

— У тебя с беременностью какие-то... ультра-возбуждения открываются? — спросил я, мой голос звучал низко и чуть насмешливо, но в глазах горел неподдельный интерес и та самая, знакомая жадность.

Она залилась густым, алым румянцем, который разлился по её щекам, шее, даже по ушам. Она опустила взгляд, но не отрицала. Её молчание было красноречивее любых слов. Да, что-то в ней изменилось. Гормоны, новые ощущения в теле, сама эта дикая близость после долгого воздержания — всё это пробудило в ней какую-то новую, более откровенную и голодную сторону.

Я провёл рукой по её мокрым волосам, откидывая их с лица.— Мне нравится, — признался я просто. — Очень. Ты становишься... смелее. И ещё более соблазнительной. — Я наклонился и поцеловал её в лоб, а потом, не сдерживаясь, в губы, чувствуя на них свой же вкус. — Но теперь нам обоим пора отмыться. По-настоящему. А потом... — я бросил взгляд на её перепачканное тело, — мы продолжим. Уже на сухой территории.

(От лица Селесты)

Утро. Свет пробивался сквозь плотные шторы, окрашивая комнату в мягкие, золотистые тона. Я проснулась медленно, ощущая приятную, глубокую усталость в каждом мускуле. И осознала себя — абсолютно голой. Простыня скользила по коже, а тяжёлая, тёплая рука Киллиана лежала на мне. Не просто лежала — она обхватывала мою задницу, его пальцы слегка, почти бессознательно, сжимали мягкую плоть даже во сне.

Но он не спал. Я почувствовала это по его дыханию — ровному, но неглубокому, и по тому, как его большой палец начал медленно водить по моей коже, как будто рисуя невидимые узоры. Я приоткрыла глаза и встретилась с его взглядом. Он уже смотрел на меня. Его зелёные глаза в утреннем полумраке были тёмными, задумчивыми, полными того спокойного, бездонного удовлетворения, которое бывает только после долгой, насыщенной ночи.

После того душа... мы больше не «трахались» в привычном, грубом смысле. Но то, что было дальше... это нельзя было назвать просто ласками. Это был медленный, тщательный, почти ритуальный обмен удовольствием. Его пальцы, его язык, его невероятное терпение... и мои ответные, всё ещё неуверенные, но всё более смелые попытки. Мы исследовали друг друга заново, как будто первый раз, но с тем знанием и той жаждой, что накопились за месяцы вынужденного воздержания. И это было... ничуть не хуже. А в чём-то даже лучше. Глубже.

— Утро, — прошептал он, и его голос был хриплым от сна и невысказанных эмоций. Его рука сжала меня чуть сильнее, утверждая владение. — Как ты?

Я улыбнулась, прижимаясь спиной к его груди, чувствуя, как его уже полувозбуждённый член упёрся мне в поясницу.— Отлично, — ответила я честно. — А ты?

Он не ответил словами. Просто наклонился и коснулся губами моего плеча, а его рука продолжила свой медленный, гипнотический массаж. В воздухе висела тишина, наполненная воспоминаниями о ночи и предвкушением нового дня — дня, который был на один шаг ближе к нашей свадьбе. И к тому, чтобы всё это стало нашей новой, постоянной реальностью.

— Пора в душ, — прошептала я, поворачиваясь к нему лицом и проводя пальцами по его щеке с утренней щетиной. — Завтра свадьба, любимый. Надо сегодня всё десять раз перепроверить.

Но его взгляд, тяжёлый и сосредоточенный, был прикован не к мыслям о списках гостей или цветочных композициях. Зелёные глаза смотрели на меня с тем самым, знакомым, хищным любопытством. Его мысли, похоже, были заняты совершенно другим.

— А у нас... будет брачная ночь? — спросил он, и в его голосе прозвучала не шутка, а самый что ни на есть серьёзный, деловой интерес. Как будто он планировал важную сделку.

Я фыркнула, не в силах сдержать смех. Вся серьёзность момента разбилась о абсурдность его вопроса после всего, что было прошлой ночью.

— Дурак! — выпалила я, шлёпая его ладонью по плечу, но беззлобно. — Какая ещё «брачная ночь»?! После всего этого... — я жестом обозначила нашу с ним постель и всё, что в ней происходило, — ты ещё спрашиваешь? У нас уже была... предсвадебная неделя!

Он не улыбнулся. Наоборот, его лицо стало ещё серьёзнее. Он перевернул меня на спину, навис сверху, поддерживая себя на локтях.

— Это не считается, — заявил он с невозмутимым видом. — То было... подготовка. Разминка. Брачная ночь — это официально. После росписи. Это другая категория.

Я смотрела на него, не веря своим ушам. Этот человек, способный на самые дикие и нежные поступки, сейчас говорил о брачной ночи как о каком-то ритуальном акте, который нужно отметить в календаре.

— И что, по-твоему, в ней будет такого особенного? — спросила я, играя с ним.

Он наклонился так близко, что его губы почти коснулись моих.— Всё, — прошептал он, и в его голосе зазвучали те самые, тёмные, обещающие нотки. — Всё, что ты можешь себе представить. И много чего такого, что не можешь. Потому что после завтра ты официально моя жена. И это даёт мне... дополнительные права.

От его слов по коже пробежали мурашки. Он, кажется, и правда верил в какую-то магию штампа в паспорте. И, чёрт возьми, его уверенность была заразительной.

Я снова провела рукой по его шершавой от щетины щеке, чувствуя, как под пальцами играют мышцы. В его глазах горел тот самый огонь — смесь собственничества, обещания и чисто мужского азарта от предстоящего «официального» завоевания.

— Что ж, — сказала я, и мои губы растянулись в ответную, немного хищную улыбку. — Ночью и проверим... эти твои «дополнительные права».

И прежде чем он успел среагировать, я ловко выскользнула из-под него, выпорхнула из его объятий, как рыба в воду, и босиком, под смех, который наконец прорвался у меня из груди, побежала в ванную.

— Беглянка! — услышала я его хриплый возглас с кровати.

Дверь в ванную захлопнулась за мной, но я не стала её запирать. Пусть знает, что его «добыча» не так уж и недоступна. Я включила воду, и под шум струй услышала, как он тяжёлыми шагами идёт к двери. Он остановился по ту сторону, и я почувствовала его присутствие, даже не видя.

— Ты ещё за это ответишь, — прозвучал его голос сквозь дверь, низкий и полный тех самых обещаний, что заставили сердце ёкнунуть.

Я улыбнулась своему отражению в запотевающем зеркале. Завтра — свадьба. А сегодня... сегодня был последний день перед тем, как стать его законной женой. И, судя по всему, он собирался отметить его со всей присущей ему интенсивностью. А ночью... ночью мы действительно проверим, что изменится с печатью в паспорте. И я, чёрт возьми, ждала этого с тем же трепетом, что и он.

Спустя час. Вся его ночная пошлость, все эти шёпоты о «дополнительных правах» и извращённая нежность куда-то испарились, будто их и не было. Я шла по коридорам отеля, уже одетая в простые, удобные вещи, погружённая в мысли о завтрашнем дне.

И тут я услышала его. Тот самый крик. Не злой, не истеричный, а низкий, сдавленный, лезвийно-острый. Тот, от которого у подчинённых стынет кровь в жилах, а у врагов сжимаются кулаки. Меня он, конечно, не пугал. Разве что... заставлял сжиматься внутри в предвкушении совсем другого. Боже, этот человек действительно заразил меня пошлыми ассоциациями даже на такое.

Я свернула за угол, ведущий в один из банкетных залов, который готовили к завтрашнему дню. И увидела картину.

Киллиан стоял посреди зала, окружённый группой людей в безупречных костюмах и униформах — организаторы, старший повар, управляющий отеля, флорист. Он был в своей обычной чёрной рубашке, закатанной по локтям, но в этой простой одежде он выглядел грознее любого в парадном мундире. Его лицо было бледным от сдержанной ярости, скулы резко очерчены.

В его руке были зажаты несколько салфеток. Он тряс ими перед лицом ближайшего организатора.— Почему, — его голос резал тишину, не повышаясь, но от этого становясь только страшнее, — я узнаю о том, что салфетки не того оттенка сливочного, только сейчас?! За сутки до события?! Вы что, работы хотите лишиться? ВСЕ?!

Последнее слово прозвучало как хлопок бича. Люди вокруг буквально съёжились. Повар, крупный мужчина, опустил глаза. Флористка, бледная как смерть, теребила край блузки. В воздухе висел запах страха и дорогой полировки.

Он был в своей стихии. Не мой нежный, одержимый Килли. А Киллиан Лэйм. Хозяин. Человек, для которого мелочей не существовало, особенно когда дело касалось меня. И эта его ярость из-за оттенка салфеток, эта тираническая забота о каждой детали «нашего» дня... От этого у меня в груди стало странно и тепло, и тревожно одновременно. Он строил для нас идеальный мир. И сметал всё, что могло в нём оказаться неидеальным. Даже салфетки.

Я подошла к нему сзади, чувствуя на себе взгляды всего персонала. Их глаза, полные ужаса и предостережения, буквально кричали: «Не трогай его! Не сейчас!». Они знали его годами. Знакомого, ледяного, беспощадного босса, который в гневе был подобен разъярённому зверю.

Но я коснулась его плеча. Легко, кончиками пальцев, через ткань рубашки.

Он замер. Вся его спина, ещё секунду назад напряжённая, как тетива, вздрогнула. Гневная тирада оборвалась на полуслове. Он медленно, очень медленно обернулся. Его лицо, ещё не успевшее сменить маску ярости, было обращено ко мне. В зелёных глазах бушевала буря, но когда он увидел меня, что-то в ней дрогнуло.

Я посмотрела на него снизу вверх, позволив на лице расцвести той самой, немного виноватой, немного кокетливой улыбке, которую он никогда не мог игнорировать.

— Любимый... — прошептала я, и мой голос прозвучал тихо, но отчётливо в звенящей тишине зала. — Я соскучилась... Пошли в номер?

И произошло чудо. Буря в его глазах утихла, сменившись чем-то тёплым, почти растерянным. Жёсткие линии вокруг рта и глаз разгладились. Он... растаял. Прямо на глазах у изумлённой публики. Его большая рука накрыла мою, всё ещё лежащую на его плече.

— Сейчас, — сказал он уже совершенно другим голосом — низким, бархатистым, предназначенным только для меня. Он бросил последний, уже беззлобный, но всё ещё предупреждающий взгляд на организаторов. — Чтобы к вечеру всё было идеально. И оттенок — тот, что в образце. Без обсуждений.

Затем он развернулся ко мне полностью, обхватил за талию и, не обращая внимания на остолбеневших людей, повёл меня прочь из зала, к лифтам. Воздух вокруг нас всё ещё вибрировал от его недавней ярости, но теперь он был наполнен другим — его мгновенным переходом из тирана в преданного, сентиментального жениха. И я знала, что для них это будет самой большой загадкой и самым мощным доказательством того, насколько я для него важна. Важнее даже оттенка сливочных салфеток на нашей свадьбе.

Как только двери лифта мягко закрылись, отрезав нас от остального мира, он тут же прижал меня к зеркальной стене. Не грубо, но властно. Его руки легли по бокам от моей головы, и он украл у меня поцелуй — не нежный, а глубокий, требовательный, полный невысказанного напряжения от только что пережитого гнева и того переключения, что я вызвала.

— Правда скучала? — спросил он, отстранившись всего на сантиметр, его дыхание смешалось с моим. В его глазах всё ещё читалась тень той бури, но теперь она была приправлена любопытством и тёплой усмешкой.

Я посмотрела на него прямо, не отводя взгляда, и солгала с самой невинной миной:— Нет, я просто хотела увести тебя от этих бедных людей. Они, кажется, вот-вот умрут от страха.

Он фыркнул, коротко и неодобрительно, но уголки его губ задрожали. Он знал, что я вру. И знал, почему.

Я поднялась на цыпочки и, быстро, пока он не опомнился, поцеловала его в кончик носа. Нежный, почти детский поцелуй, который так контрастировал с его предыдущей яростью и его же страстным захватом секунду назад.

Он отшатнулся на мгновение, глаза его расширились от неожиданности, а потом на его лице расцвела широкая, почти беззубая, по-настоящему счастливая улыбка. Та самая, которую видел только я. Он покачал головой, словно говоря «ну ты даёшь», и снова обнял меня, на этот раз уже не прижимая к стене, а просто держа близко, пока лифт неумолимо нёс нас наверх, в наш частный мир, где он мог быть не тираном, а просто Килли. Моим Килли.

Лифт открылся с мягким звуком, и в коридоре перед нами оказалась Мэй. Она стояла, скрестив руки, и на её лице играла та самая, язвительная, но дружелюбная ухмылка.

— О, сладкая парочка как всегда, — пропела она, и, прежде чем Киллиан успел что-то сказать или сделать, она ловко проскользнула между нами, схватила меня за локоть и потянула за собой. — Извини, большого и страшного, твоя невеста мне срочно нужна!

Киллиан издал недовольное, но скорее смиренное ворчание. Он знал, что с Мэй спорить бесполезно, когда она в таком настроении. А мне, если честно, хотелось побыть с ней. За эти несколько дней мы очень сблизились. Её безумная энергия и абсолютная, неподдельная преданность стали для меня глотком свежего воздуха в этом замкнутом мире.

— Что такое, Мэй? — спросила я, позволив ей увести себя в сторону, к окну с видом на озеро.

Её глаза сияли как два возбуждённых фонарика. Она понизила голос до драматического шёпота, оглядываясь, хотя Киллиан уже зашёл в номер.— Помнишь, я рассказывала тебе про того парня, который оплатил отель за меня?? Таинственного богача?

— И? — поддакнула я, чувствуя, как внутри загорается любопытство. Её истории всегда были полны красок.

— Я недавно видела его! — выдохнула она, хватая меня за руки. — Вчера вечером, в баре! И он такой... — она закатила глаза, театрально прикладывая руку ко лбу. — Красивый! Я не могу! Не то чтобы смазливый, как эти модели, нет! А именно красивый! Мужественно-красивый! С такими... глазами, знаешь, пронзительными! И рядом с ним ещё два друга было, тоже ничего такие, но он... он!

Она говорила так быстро и эмоционально, что я едва успевала следить. Но по её сияющему лицу и дикому восторгу было ясно — её сердце, недавно разбитое «козлом», уже активно заживало, и новый объект восхищения явно был намного серьёзнее.

— И что, познакомились? — спросила я, улыбаясь её энтузиазму.

Мэй насупилась.— Нет! Они все такие... серьёзные. Деловые. Обсуждали что-то своё. Я просто краем глаза увидела. Но, Селеста, — она снова схватила меня за руки, — это знак! Это должен быть знак! Он же тут, в одном отеле со мной! Может, он приехал на твою свадьбу? Он друг твоего Киллиана? Ты же знаешь всех его друзей!

Я задумалась. Киллиан действительно ждал трёх друзей из Берлина. Колтон, Хантер и Тревис. Я видела их только мельком, в основном слышала от него. И описание Мэй — «мужественно-красивый», «пронзительные глаза», «деловой» — могло подойти, например, к Хантеру. Или к молчаливому Тревису, если присмотреться.

Мысль о том, что её таинственный покровитель может быть одним из них, была забавной и немного тревожной. Мир, как всегда, оказывался теснее, чем казалось.

— Подожди, — медленно произнесла я, пытаясь собрать мысли воедино. — Они приехали... после того, как за тебя покрыли счёт в отеле, верно? В смысле, Киллиан сказал, что его друзья прилетели пару дней назад. А ты говорила, что тебе оплатили неделю вперёд... когда? Неделю назад?

Мэй кивнула, её лицо выражало полное непонимание, к чему я клоню.

— А ты... откуда ты приехала, Мэй? — спросила я, и мой голос прозвучал тише. В голове начала складываться тревожная картинка. — Берлин?

Её глаза округлились, и она снова энергично закивала.— Да! Откуда ты знаешь? Я же говорила, что я дизайнер интерьеров из Берлина! Этот козел, с которым я рассталась, мы там и познакомились. А потом он предложил «романтический уикенд» здесь, в Штатах, и... — она махнула рукой, — ты знаешь конец истории.

Всё стало на свои места с тихим, леденящим щелчком. Его друзья. Из Берлина. Один из них — Колтон, Хантер или Тревис — мог узнать о какой-то одинокой, симпатичной девушке из своего города, оказавшейся в сложной ситуации (расставание, оплаченный негодяем отель, который он потом отказался оплачивать?). И, будучи человеком с ресурсами и, возможно, чувством юмора или рыцарства (особенно если это Колтон), мог анонимно решить её проблему. Просто чтобы позабавиться или из какого-то своего, странного чувства справедливости.

Мои глаза действительно слегка расширились. Это была либо невероятная, дурацкая случайность. Либо... его мир, его связи, его способ влиять на вещи на расстоянии, даже не касаясь их напрямую, снова давал о себе знать. И на этот раз это коснулось Мэй.

— Мэй, — сказала я осторожно. — А этот мужчина... он как выглядел? Опиши подробнее.

Если это был кто-то из них, и если он заметил Мэй, то завтра на свадьбе нас ждала ещё одна, совершенно непредсказуемая, сюжетная линия. А учитывая характер его друзей, особенно Колтона, это могло быть и забавно, и крайне неловко.

— Ну... он был красивым... и... всё? — развела руками Мэй, её лицо выражало полную беспомощность перед задачей описания. Её поэтический талант явно ограничивался восклицаниями.

Так ничего и не выяснив, мы решили развеяться и вышли на улицу, в зимний парк при отеле. Воздух был морозным и свежим, снег хрустел под ногами. Мы бродили по аккуратно расчищенным дорожкам, и её энергия, казалось, только росла от холода.

— Слушай, давай поспорим? — внезапно предложила она, её глаза загорелись азартом.

— Ты о чём? — насторожилась я, зная, что её пари могут быть довольно экстремальными.

— Я залезу на то дерево! — она указала на высокую, голую ель с раскидистыми, покрытыми инеем ветвями.

— Зачем? Ахах! — засмеялась я, глядя на неё, а потом на дерево. Идея казалась совершенно идиотской.

— Ну... азарт! Всё такое! — она развела руками, как будто это объясняло всё. — Мне делать нечего, понимаешь? А если нет... ты придумай условие!

Я покачала головой, но улыбка не сходила с моего лица. Её безумие было заразительным.— Ладно. Если нет... — я прищурилась, обдумывая, — я составляю тебе образ. Полный. Макияж, причёска, одежда из моего гардероба. И ты ходишь в этом весь день. Без возражений.

Её глаза засверкали ещё ярче. Вызов был принят.— Идёт!

Она тут же, не раздумывая, подбежала к дереву и начала карабкаться. Было и смешно, и страшно смотреть. Она цеплялась за скользкие ветки, её ноги скользили, пуховик мешал движениям. Она поднялась метра на полтора, издавая победные возгласы, и...

И свалилась. Прямо в сугроб, с громким «бух» и облаком снежной пыли.

На секунду воцарилась тишина. Потом из сугроба раздался её оглушительный хохот. Я не выдержала и тоже рассмеялась, подбегая к ней. Она лежала на спине, отмахиваясь, вся в снегу, с сияющим от смеха лицом.

— Ну что, стилист? — прочихалась она, вылезая. — Похоже, я проиграла! Готовь кисти и платья! Я вся в твоём распоряжении!

Мы сидели там, на снегу, смеясь до слёз, и в этот момент все мысли о таинственных покровителях, о свадьбе и о сложностях отошли на второй план. Была просто я, моя чудаковатая подруга, зимний парк и дурацкий, прекрасный момент простого человеческого веселья.

Спустя час мы были в каком-то пустующем люксе, который использовали под склад свадебных вещей и подарков. Если уж отрываться, то по полной. Я устроила Мэй полный «образ». Зелёные ажурные колготки, джинсовые шорты поверх них (зима? не, не слышали), пёстрая, кислотно-розовая кофта с блёстками, которую я нашла в числе «сомнительных подарков». Высокий, кривой хвост с резинкой в горошек. А макияж... Боевой раскрас. Синие тени до бровей, розовые румяна кругами и ярко-красная помада за границами губ.

— Ты прям как дешевая шлюха из плохого клипа девяностых! — фыркнула я, отходя, чтобы оценить «творение».

Она зашипела и швырнула в меня диванной подушкой, но при этом с упоением натягивала пару серебристых босоножек на огромной, совершенно непрактичной шпильке.

Мы вывалились в коридор. Я достала телефон, включила камеру и начала снимать, как она идёт «модельной» походкой по роскошному ковру, изо всех сил стараясь не упасть с этих чудовищных каблуков. Она шла спиной ко мне, покачивая бёдрами с преувеличенным размахом.

И тут... из-за угла, ведущего к лифтам, вышел Тревис. Как всегда — в тёмном, безупречном костюме, с каменным, непроницаемым лицом. Он шёл, глядя прямо перед собой, и его появление было таким же тихим и неожиданным, как появление тени.

Мэй, почувствовав, вероятно, чужое присутствие, обернулась через плечо. Увидела его. И... замерла. Всё её клоунское веселье испарилось в мгновение ока. Она редко обращала внимание на чужое мнение, но сейчас, в этом идиотском наряде, перед этим серьёзным, пронизывающим взглядом... Она резко, почти по-воробьиному, дёрнулась, развернулась и, спотыкаясь на каблуках, ринулась обратно в номер, хлопнув дверью.

Тревис остановился. Его взгляд на секунду задержался на захлопнувшейся двери. И потом... уголки его губ дрогнули. Чуть заметно. Почти неуловимо. Но это была усмешка. Настоящая, живая.

В этот момент из-за того же угла вышли Колтон и Хантер, оживлённо о чём-то споря. Колтон первым заметил Тревиса и его странное выражение лица.— Опа, — протянул Колтон, останавливаясь. — Тревис улыбается? — Он притворно пощурился, глядя на потолок. — Метеорит, что ли, упал, бро? Конец света?

Хантер, стоявший рядом, тоже посмотрел на Тревиса, и на его обычно сдержанном лице промелькнуло искреннее изумление. Тревис, пойманный на месте «преступления», лишь слегка наклонил голову, спрятав остатки улыбки, и прошёл мимо них, ничего не сказав, оставив двоих в полном недоумении. А я стояла в другом конце коридора со своим телефоном, понимая, что только что засняла, возможно, самое редкое событие в этом отеле — улыбку Тревиса, вызванную паническим бегством моей разукрашенной подруги.

Я зашла в номер, ещё улыбаясь от только что увиденной сцены, но улыбка тут же сошла с моего лица.

Мэй. Моя боевая, безбашенная подруга, которая готова была нюхать моего жениха на предмет измены и лезть на деревья. Она сидела на краю кровати, сгорбившись, уткнувшись лицом в подушку. Её плечи тихо вздрагивали. Она плакала.

Всё внутри перевернулось. Я мигом оказалась рядом, опустившись на колени перед ней.— Эй... эй... ты чего? Что случилось? — прошептала я, осторожно касаясь её руки.

Она подняла на меня заплаканное, размазанное тушью лицо. Вся её дурацкая, кричащая косметика теперь была смазана в трагическую маску.— Это... это... тот мужчина... из бара... — всхлипнула она. — Тот красивый... Я выглядела как... как ты сама говорила... дешёвая шлюха... А вдруг он... вдруг он увидел? И подумал, что я...

Она не смогла договорить, снова разрыдавшись. И в этот момент я поняла. Какой бы боевой, громкой и неуязвимой она ни казалась снаружи, внутри у неё было самое хрупкое, самое ранимое сердце. Сердце, которое только что разбил один негодяй и которое теперь, встретив кого-то, кто её впечатлил, мгновенно покрылось новыми трещинами от страха быть непонятой, осмеянной, отвергнутой. Особенно этим серьёзным, «мужественно-красивым» незнакомцем.

Я обняла её, прижала к себе, игнорируя осыпающиеся блёстки с её кофты.— Мэй, слушай меня, — сказала я твёрдо, гладя её по спине. — Этот мужчина... если он тот, о ком я думаю, то он видел в своей жизни вещи и похуже. И если он умный (а друзья Киллиана обычно умные), то он увидел не «шлюху». Он увидел девушку, которая так веселится со своей подругой перед её свадьбой, что готова на любую дурацкую выходку. И знаешь что? Тревис... он усмехнулся. Он улыбнулся. Ты его рассмешила. Или, по крайней мере, развеселила. Это дорогого стоит.

Она отстранилась, смотря на меня мокрыми, полными надежды глазами.— Правда?

— Правда, — кивнула я. — А теперь давай смоем этот шедевр с твоего лица. И... может, стоит надеть что-нибудь менее вызывающее, если вдруг снова встретишь его? Но только если хочешь. А если нет — то чёрт с ним, с его мнением. Главное, чтобы тебе было весело.

Она слабо улыбнулась, вытирая щёки, и в её глазах снова появился знакомый огонёк, хоть и притушенный. Её сердце было хрупким, но оно умело быстро заживать. Особенно когда рядом была подруга, готовая заступиться и сказать, что она — не шлюха, а просто чудаковатая, весёлая девчонка, которая заслуживает счастья. Возможно, даже с каким-нибудь серьёзным красавцем из Берлина.

Когда Мэй немного успокоилась, в её глазах вспыхнул знакомый огонёк вызова — не тому мужчине, а собственным страхам. «Нет, я не сдамся!» — казалось, говорил её взгляд. Мы решили снова выйти — в её том же самом «шедевральном» аутфите. Это был акт бравады, попытка посмеяться над собственной неловкостью.

Мы вышли в холл. Мэй, преодолевая смущение, нарочито размахивала бёдрами в своих серебристых шпильках, а я шла рядом, подбадривая её и смеясь. И тут мы заметили у стойки регистрации трёх друзей Киллиана. Они о чём-то тихо разговаривали с портье.

Портье, женщина средних лет с чрезмерно вежливой улыбкой, обратилась к Тревису, и её тон внезапно стал сладким до приторности, но с ядовитой подоплёкой:— О, мистер Тревис Блейк, — протянула она, — опять платите за бедных девушек, которые еле наскребли на номер здесь? — Она сделала паузу для драматизма. — А ну да, потом мы все знаем, чем они обычно... расплачиваются.

Холодная усмешка скользнула по её лицу. Колтон и Хантер переглянулись, выражения их лиц стали напряжёнными.

Тревис даже бровью не повёл. Он медленно повернулся к ней, и его ледяной, безэмоциональный взгляд заставил женщину слегка отпрянуть.— Они сами лезут ко мне в постель, — произнёс он ровным, бесстрастным тоном, как констатировал погоду. — Но да. Таким иногда... стоит помогать. Чтобы они не мешали под ногами у порядочных людей.

Его слова повисли в воздухе, острые и безжалостные. Он говорил не о Мэй конкретно, а в целом, отстранённо, о «таких» девушках. Но в контексте того, что только что произошло, они прозвучали как приговор.

Мэй замерла на месте, как вкопанная. Весь её нарочитый задор испарился. Она смотрела на Тревиса широко раскрытыми глазами, в которых читалась не обида, а скорее шок и горькое разочарование. Он считал её... очередной «нищенкой»? Легкомысленной девицей, которую можно купить и которая потом «сама лезет в постель»? Или он... и правда видел в её поступке с оплатой отеля именно такой намёк? Может, он и помогал ей, уже заранее считая её доступной?

Её хрупкое, только что начавшее заживать сердце, казалось, снова дало трещину. Но на этот раз не от страха быть смешной, а от жгучего стыда и ощущения, что её вольное, дурацкое поведение было истолковано так низко и цинично.

Она поджала губы так, что они побелели. Её глаза, ещё секунду назад полные шока, вспыхнули яростным, обжигающим огнём. Она огляделась, увидела проходящую мимо горничную с тележкой, на которой стоял кувшин с водой для уборки. Не раздумывая, Мэй схватила его.

— Чёрт возьми... — успела прошептать я, но было уже поздно.

Она быстрыми, решительными шагами подошла к группе у стойки и, не говоря ни слова, выплеснула весь кувшин ледяной воды прямо на Тревиса.

Всё замерло. Вода хлынула ему на голову, на безупречный тёмный костюм, заливая плечи и грудь. Звук плеска воды был оглушительным в наступившей тишине. Потом начался хаос. Колтон отпрыгнул с громким «Ого!», Хантер схватился за лоб. Портье вскрикнула. Тревис... Тревис просто стоял. Вода стекала с его волос по лицу, но выражение его лица не изменилось.

Подбежал один из организаторов свадьбы, его лицо исказилось от ужаса.— Вы что творите?! — зашипел он на Мэй. — Это же друг владельца! Мистер Блейк! Если он пожалуется, тебе мало не покажется, чертовка! Тебя вышвырнут отсюда в пять минут!

Я резко шагнула вперёд, встала между Мэй и организатором, крепко схватив подругу за руку.— А она — моя подруга, — сказала я твёрдо, глядя организатору прямо в глаза. — А владелец — мой жених. Так что, пожалуйста, не оскорбляйте мою подругу. У неё были на то причины.

Мэй бросила на Тревиса последний взгляд, полный чистой, неразбавленной ненависти и презрения, а потом я потащила её прочь от этой сцены. Она шла за мной, дрожа от адреналина и ярости.

Мы уже сворачивали за угол, скрываясь из вида, когда я обернулась на последний взгляд. И увидела его.

Тревис. Весь мокрый, в промокшем насквозь дорогом костюме, стоящий посреди растерянных людей. Вода капала с его подбородка. И на его лице... он снова усмехался. Той же самой, чуть заметной, но теперь уже откровенной улыбкой. Он смотрел нам вслед, и в его обычно пустых глазах что-то мелькнуло — не злорадство, а скорее... живой, неподдельный интерес. Как будто эта вспышка ярости, этот акт безумной храбрости со стороны «дешёвой шлюхи» были для него самым увлекательным спектаклем за долгое время.

Я дёрнула Мэй за руку, уводя её окончательно, но образ этой усмешки на мокром лице Тревиса Блейка остался со мной. Это была не та улыбка, которую вызывает что-то милое. Это была улыбка хищника, который только что получил подтверждение, что его добыча вовсе не так проста, как казалось. И это было одновременно пугающе и... интригующе.

Когда мы с Мэй разошлись — она, всё ещё дрожа от ярости и обиды, сказала, что хочет побыть одна, — я направилась искать Киллиана, чтобы обо всём рассказать. Но по пути снова наткнулась на ту самую троицу. Они стояли в одном из боковых коридоров, Тревис уже сменил промокший пиджак на сухой, но волосы всё ещё были влажными. Они не заметили меня, притаившуюся за углом.

Колтон, потирая подбородок, с явным восхищением в голосе произнёс:— А подруга невесты, надо сказать... ничё такая. Огненная. С характером. После такого спектакля даже интересно стало...

Он не успел договорить. Тревис медленно повернул к нему голову. Его движение было плавным, но в нём чувствовалась такая сконцентрированная угроза, что у меня самой перехватило дыхание. Его голос, когда он заговорил, был тихим, но в нём не осталось и следа той насмешливой бесстрастности, что была у стойки.— Даже думать не смей, — произнёс он. И это не была просьба или шутка. Это был приказ. Плоский, железный, не терпящий возражений. В его глазах, обычно пустых, вспыхнула холодная, стальная искра.

Колтон замер, его ухмылка сползла с лица, сменившись настороженным удивлением. Даже Хантер приподнял бровь, изучая Тревиса с новым интересом.

Я уже было улыбнулась про себя, облегчённая этой защитой. Может, он не такой уж и негодяй? Может, он просто по-своему, цинично, но заступился за её честь?

И тогда Тревис добавил, уже обращаясь в пространство, но его слова были чёткими и ясными:— Она же дешёвая шлюха.

Воздух вырвался из моих лёгких тихим, болезненным выдохом. Всё внутри сжалось. Так вот оно что. Его запрет Колтону был не из-за уважения к Мэй. Это был акт собственничества. Как если бы кто-то тронул его вещь, пусть и презираемую. «Дешёвая шлюха» — но его дешёвая шлюха, до которой другим даже думать нельзя.

Лёд пробежал по спине. Это было в тысячу раз хуже. Он не просто оскорбил её. Он пометил её. И своим «заступничеством» лишь подтвердил самое низкое мнение о ней. Я отступила в тень, не в силах слушать дальше, с тяжёлым камнем на сердце. Мне нужно было срочно найти Киллиана. Но ещё больше мне хотелось предупредить Мэй держаться от Тревиса Блейка как можно дальше. Потому что его интерес, как я теперь поняла, был самым опасным из всех возможных.

Я зашла в наш президентский номер и, не стучась, проникла в его кабинет. Киллиан сидел за столом, погружённый в документы на ноутбуке, его лицо освещал холодный свет экрана. Я молча подошла, развернула его кресло к себе и уселась к нему на колени, уткнувшись лицом в его шею. Он, не прерывая набора, автоматически обнял меня за талию одной рукой, а другой продолжал печатать, изредка поглаживая меня большим пальцем по боку.

Тишина и его ритмичное дыхание немного успокоили меня. Я набралась смелости.— А... расскажи... про Тревиса? Какой он?

Его пальцы на клавиатуре замерли на секунду. Потом он низко, с лёгкой, подозрительной усмешкой произнёс:— Что, решила заменить меня на моего друга? Уж не он ли тебе приглянулся своим мокрым видом?

Я фыркнула и ударила его по плечу, но беззлобно.— Серьёзно, Килли! Мне нужно знать.

Он вздохнул, оторвав взгляд от экрана и глядя куда-то в пространство над моей головой. Его выражение стало сосредоточенным, отстранённым.— Тревис... — начал он, подбирая слова. — Этот тип... он без чувств, дорогая. Вообще. Он как очень сложная, очень точная машина. Он видит числа, сделки, выгоду и... ну... женщин. — Киллиан сделал паузу, и его голос стал чуть жёстче. — Он только трахает сук. И ведёт грязный бизнес. Самый грязный, даже по нашим меркам. Он не строит отношений. Не заводит друзей. У него есть партнёры, контакты и... временные развлечения. И всё.

Он посмотрел на меня, и в его глазах читалось предостережение.— Почему спрашиваешь? Он что-то сказал? Сделал?

Я покачала головой, но его слова легли тяжёлым грузом. «Только трахает сук». Это было точное попадание в ту самую фразу у стойки. И его холодное «заступничество» теперь обретало ещё более отвратительный смысл. Тревис видел в Мэй не человека, а возможное «временное развлечение», на которое он уже, видимо, положил глаз, раз запретил другим даже думать о ней. И её вспышка ярости, её «огонь», вероятно, только разожгли в нём этот низкий, собственнический интерес.

— Просто... он странно на Мэй посмотрел, — выдохнула я, прижимаясь к нему сильнее, ища защиты не столько для себя, сколько для своей бесшабашной, но такой уязвимой подруги.

Киллиан крепче обнял меня.— Держи свою подругу подальше от него. Или, если уж она попадётся ему на глаза... пусть ведёт себя как ледяная королева. Любое проявление эмоций, любая искра — для него как красная тряпка. Он любит ломать то, что ярко горит. Чтобы потушить и выбросить.

Его слова были страшными, но честными. И я знала, что он прав. Теперь мне предстояло как-то передать это Мэй, не сломав окончательно её и без того пошатнувшуюся веру в людей. И особенно — в красивых, загадочных мужчин, которые оплачивают счета в отеле.

Я сползла с его колен, и он обиженно хмыкнул, глядя на меня.

— Только из-за этого пришла? Использовала и выбросила? — пошутил он, но в его глазах промелькнула тень настоящей досады.

Я уже скрывалась за дверью его кабинета, послав ему воздушный поцелуй, и направилась к номеру Мэй, чтобы поговорить с ней. Но судьба, казалось, нарочно сталкивала меня с Тревисом.

Я свернула за угол и замерла. Он стоял у той же стойки регистрации, рядом с той же портье, что оскорбляла Мэй. Женщина говорила тихо, почти шёпотом, нагнувшись к нему:— Я сделала всё, как вы сказали, мистер Блейк. Сказала, что вы... платите за всех таких бедных девушек.

Тревис слушал, его лицо оставалось невозмутимым. Потом он кивнул, одной рукой достал из внутреннего кармана пиджака тонкую пачку купюр, сложенных аккуратно. Лёгкий, влажный шелест бумаги прозвучал в тишине коридора оглушительно громко. Он протянул деньги портье, и та, быстро оглядевшись, ловко сунула их в карман своего форменного платья.

Всё внутри меня похолодело. Лёд пробежал по жилам, сменившись приступом тошноты.

Это был не просто циничный разговор. Это была постановка. Он заплатил ей. Заплатил, чтобы она оскорбила Мэй публично, нарисовала её в глазах всех (и в её собственных) как «такую», которую содержат. Он спровоцировал эту сцену. Намеренно. Холодно. Расчётливо.

Зачем? Чтобы унизить? Чтобы посмотреть, как она отреагирует? Чтобы «разжечь» её, как предупреждал Киллиан? Чтобы... чтобы после такого удара «дешёвой шлюхе» было проще предложить «сделку»?

Я стояла, прижавшись к стене, не в силах пошевелиться, наблюдая, как портье, получившая плату, склоняется в почтительном поклоне, а Тревис разворачивается и уходит тем же бесшумным шагом, как будто только что обсудил погоду, а не разрушил чьё-то достоинство за пару минут и пачку денег.

Мне нужно было срочно к Мэй. Теперь уже не просто чтобы поговорить, а чтобы вытащить её отсюда. Потому что этот человек был не просто опасен. Он был ядовит. И он только что выпустил свой яд прямо в неё.

Я влетела в номер Мэй, не стуча. Она стояла посередине комнаты, её сумка была раскрыта на кровати, и она быстро, почти лихорадочно, скидывала в неё свои вещи. Её лицо было бледным, а глаза — сухими и решительными.

— Эй, что творишь?! — выпалила я, подбегая к ней.

Она даже не вздрогнула, просто подняла на меня взгляд, полный горького стыда и ярости.— Я уезжаю. Не хочу жить за счёт этого козла! Ни дня больше. Не хочу быть его... его содержанкой в его глазах, или в глазах всех здесь!

— Завтра свадьба, Мэй! — напомнила я ей, хватая её за руки, чтобы остановить. — Моя свадьба. Ты обещала быть там. Как подруга. Ты не можешь просто взять и уехать.

Она замерла, мои слова, кажется, дошли. Её плечи обмякли. Она закрыла глаза и прошептала:— Чёрт... Ты права. Я не могу тебя бросить. Не завтра.

Я выдохнула с облегчением.— Слушай, давай я оплачу твой номер. До конца недели. А ты... отдашь потом, когда сможешь. Как только устроишься на новую работу или что-то там. Считай это... свадебным подарком в виде временного убежища.

Она смотрела на меня, и в её глазах появилась влажная благодарность, смешанная с унижением от необходимости принимать помощь. Но она кивнула. Коротко, решительно.— Хорошо. Отдам. Каждый цент.

— И ещё одно, — сказала я, глядя ей прямо в глаза, чтобы убедиться, что она поняла каждое слово. — Держись подальше от Блейка. Тревиса Блейка. Как можно дальше. Не разговаривай с ним, не смотри в его сторону, ничего. Он... — я искала слова, не такие страшные, как правда, но достаточно пугающие, — он не тот, кем кажется. И у него очень грязные игры. Ты в них не хочешь играть. Обещай.

Она снова кивнула, и на этот раз в её взгляде промелькнул холодный, жёсткий свет. Оскорбление и та сцена с водой, кажется, научили её кое-чему.— Обещаю. После того как он.. у меня к нему интерес пропал напрочь. Даже если бы он был последним мужчиной на земле.

Я обняла её, чувствуя, как она дрожит — от злости, от обиды, от всего. Но она оставалась. И это было главное. А что касается Тревиса Блейка... теперь мы оба знали, с кем имеем дело. И мы будем держаться от него подальше. Надеюсь, этого будет достаточно.

Пока все четверо — Киллиан и его друзья — куда-то ушли по своим делам, что-то гнало меня. Какое-то тёмное, тревожное предчувствие, которое усилилось после увиденной сцены с портье. Я подошла к одной из горничных, обслуживавших этот этаж. Используя всё своё обаяние будущей хозяйки отеля и пару крупных купюр, я попросила ключ-карту от люкса Тревиса Блейка. «Он просил проверить, всё ли в порядке с мини-баром, а я, дура, свою карту внизу оставила», — солгала я с самой невинной улыбкой.

Горничная, немного смущённая, но не решавшаяся отказать, протянула мне карту. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно в тишине коридора.

Я зашла в его номер. Всё здесь было безупречно, стерильно, как в гостиничном каталоге, но без намёка на личные вещи. И тут мой взгляд упал на большую, настенную пробковую доску, которая обычно используется для заметок. Она была аккуратно накрыта чёрной тканью, как будто скрывая картину. Почему в номере гостиницы, где живут пару дней, такая вещь? И зачем её накрывать?

Я подошла ближе. Руки дрожали. Я схватила край ткани и резко стянула её.

И мир перевернулся.

В центре доски, приколотая ровно по центру, была фотография Мэй. Не та, что можно было украсть из соцсетей. Это была откровенная, крупная фотография, сделанная, судя по всему, скрытой камерой. Она смеялась, её светлые волосы развевались на ветру — кадр, сделанный здесь, в парке отеля, сегодня или вчера.

А вокруг... вокруг неё было выстроено настоящее досье. Аккуратные, напечатанные листки, соединённые нитями и кнопками. Всё. ВСЁ.

Родители: имена, адреса, места работы, даже медицинские истории.Работа: не просто «дизайнер интерьеров», а название фирмы, проекты, отзывы клиентов, даже сумма её среднего гонорара.Дом: не только адрес в Берлине, но и фотографии её квартиры изнутри, план этажа.Любимое блюдо, цвет, книга, фильм.Черты характера: выведенные пунктами — «импульсивна», «уязвима после расставания», «склонна к драматическим жестам».Все парни: список. С именами, фотографиями, датами отношений, причинами расставаний. Последний, тот «козёл», был выделен красным.

Это был не интерес. Это была одержимость. Холодная, методичная, всеобъемлющая. Он изучал её, как биологический образец. Или как цель.

Воздух вырвался из моих лёгких свистящим звуком. Колени подкосились, я едва не рухнула на пол, ухватившись за край стола, чтобы не упасть. В ушах зазвенело. «Держись подальше», — сказала я ей. Но теперь я понимала, что это бесполезно. Он уже вёл свою игру. И он знал о ней всё. Абсолютно всё. И мы даже не подозревали, насколько глубоко он уже проник в её жизнь.

Мой взгляд, затуманенный шоком, метнулся по доске, пытаясь найти хоть какую-то логику, оправдание, ошибку. И он упал на левый верхний угол. Там, аккуратным, почти каллиграфическим почерком, было выведено:

«Начало операции: 08.05.»

Дата. Чёткая, ясная. Восьмое мая.

Воздух в лёгких застыл ледяным комом. Май. Он следит за ней... с мая? Но она приехала сюда, в США, всего пару недель назад! Это значило... это значило, что его интерес зародился не здесь. Не в этом отеле. Он следил за ней ещё в Берлине. За месяцы до того, как она появилась здесь, до её дурацкого расставания, до оплаты отеля. Возможно, даже до того, как она сама узнала, что окажется здесь.

«Операция». Он назвал это операцией. Как военную миссию или хирургическое вмешательство.

Все пазлы с ужасающей чёткостью сложились в картину. Его анонимная оплата отеля — не спонтанная благотворительность и уж точно не желание «помочь». Это был контролируемый шаг в уже идущем процессе. Он не просто «встретил» её в баре. Он, вероятно, привёл её сюда. Или, как минимум, создал условия, чтобы их пути пересеклись именно здесь, в месте, где он мог действовать, не привлекая лишнего внимания в своём родном городе.

Он не просто «захотел» её. Он её выбрал. Ещё тогда, весной. И с тех пор методично, хладнокровно собирал информацию, строил планы, манипулировал обстоятельствами. А та сцена с портье... это был не просто акт унижения. Это был тест. Проверка её реакции, её «огня», её уязвимости. И её ответ — вылитая вода — лишь утвердил его в выборе. Потому что он любил ломать то, что ярко горит.

Я отшатнулась от доски, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Мне нужно было выбраться отсюда. Сейчас же. И мне нужно было не просто предупредить Мэй. Мне нужно было её спасти. Потому что она даже не подозревала, что уже давно находится в паутине, которую сплёл для неё этот бесчувственный, методичный паук. И свадьба завтра, с его присутствием здесь, была не совпадением. Это была часть его плана. Возможно, кульминация.

Мэй Роуз

Вечер. В отеле был этот пафосный зал-клуб — низкий свет, громкая музыка, зеркальные стены. Селеста сидела за столиком, вертя в пальцах стакан с апельсиновым соком. А я... я уже прикончила парочку мохито и «секс на пляже». В голове приятно шумело, все проблемы — тот козёл, этот холодный тип Блейк — отступили куда-то далеко-далеко.

Я одела своё новое, синее платье. Короткое, из тонкой, струящейся ткани, на тонких бретельках. Оно идеально сидело, подчёркивая каждую линию. Я знала, на что способна моя фигура, и видела, как многие мужчины в зале провожают меня взглядом. Это приятно щекотало самолюбие. Чёрт с ними, со всеми.

«Скоро к тебе присоединюсь!» — крикнула мне Селеста, и я, махнув рукой, полезла на танцпол. Музыка была громкой, ритмичной. Я закрыла глаза, позволив телу двигаться, покачивая бёдрами в такт, отбрасывая волосы. Алкоголь и музыка сделали своё дело — я была свободна, легка, почти невесома.

И тут я ощутила. Сзади. Грубые, сильные руки обхватили мою талию, прижали к чьему-то твёрдому, высокому телу. Движение было властным, не оставляющим сомнений в намерениях. Это был не случайный толчок в толпе. Это был захват.

Чьё-то горячее дыхание обожгло мою шею, прямо под ухом. Оно пахло дорогим виски и чем-то ещё — холодной, опасной уверенностью. Потом прозвучал голос. Низкий, бархатный, прорезавший даже грохот музыки, как лезвие сквозь шёлк.

— Продолжай.

Это слово, произнесённое так близко, заставили всё тело затрепетать — от страха, от возбуждения, от запретного любопытства. Его руки не просто лежали на моей талии. Они скользнули туда, обхватывая их властно, пальцы впивались в тонкую ткань платья, чувствуя плоть под ней. Он задавал ритм, направляя мои движения своими, становясь центром моей вселенной на этом танцполе.

В голове пронеслось предупреждение Селесты, отчётливое и ясное, несмотря на алкоголь: «Держись подальше от Блейка. Как можно дальше.»

Но я, чёрт возьми, не могла. Не сейчас. Не когда его тело было таким твёрдым и горячим за моей спиной, когда его дыхание жгло кожу, а его голос приказывал продолжать то самое, что заводило меня. Всё внутри восстало против этого предупреждения. Обида от его слов у стойки, ярость от унижения смешались с этим диким, пьяным, животным влечением. Он назвал меня шлюхой? Что ж, может, я и поведу себя как одна. Хотя бы на один танец. Хотя бы чтобы доказать... себе? Ему?.. что я не боюсь.

Я не отстранилась. Наоборот, я откинула голову назад, позволяя ей коснуться его плеча, и продолжила двигаться, теперь уже полностью в такт его рукам, его дыханию, его молчаливому, властному присутствию. Это была моя маленькая, глупая, опасная месть. И моя слабость. Одновременно.

Я подняла руки, заплетя их над головой в такт музыке, полностью отдавшись ритму. Мои бёдра закружились в ещё более откровенном, вызывающем движении, следуя за направляющим давлением его ладоней. И тогда я ощутила это — твёрдое, недвусмысленное давление упиралось мне в поясницу, прямо в основание позвоночника. Он был возбуждён. Сильно. Это знание ударило током — смесь триумфа и острого страха.

Его пальцы впились в мои бёдра ещё сильнее, почти болезненно, будто пытаясь впечатать в память мои изгибы. Его дыхание у моего уха стало чуть прерывистее.

Но пусть не надеется. Язык алкоголя и ярости шептал мне: он думает, что может купить или завоевать всё, что захочет. Что я, как и все «такие», сломаюсь и полезу к нему в постель. Нет. Я не дам. Это танец — мой вызов, моё оружие. Я заведу его до предела, заставлю хотеть, а потом... потом просто уйду. Оставлю его с этим стояком и с пустотой. Это будет моей крошечной победой.

Я продолжила двигаться, теперь уже с ещё большей, почти театральной откровенностью, бросая ему вызов в каждом изгибе. Пусть видит, чего он не получит. Пусть горит от желания, которое я не утолю. Это была опасная, глупая игра с огнём, но в моём пьяном, обиженном состоянии она казалась единственно верной.

В какой-то момент сквозь туман музыки и моего собственного вызова я увидела её. Селеста. Она пробивалась через толпу к танцполу, её лицо было искажено ужасом. Её глаза, встретившись с моими, расширились ещё больше. Она протянула руку, пытаясь схватить меня за запястье и выдернуть из этого опасного круга.

— Уходим! — её крик едва пробился сквозь басы. — Чёрт, я тебе же говорила!

Но её рука не успела коснуться меня. Тревис, почувствовав угрозу его «добыче», среагировал мгновенно. Его руки, лежавшие на моих бёдрах, резко сомкнулись, прижимая меня к себе так сильно, что у меня вырвался короткий, сдавленный вздох от боли. Рёбра сжались, дыхание перехватило. Он был невероятно силён.

тогда его губы упали на мою шею. Не поцелуй. Это был властный, горячий, почти укус. Заявка на собственность, сделанная на глазах у моей лучшей подруги.

Селеста замерла, её рука повисла в воздухе. Она посмотрела на его лицо, на его холодные, сосредоточенные глаза, которые встретили её взгляд поверх моей головы. И она поняла. Поняла то, что я в своём пьяном упрямстве отказывалась видеть: он не отпустит. Не потому что хочет танцевать.

В её глазах промелькнула беспомощность, смешанная с яростью. Она не могла силой оттащить меня от него — он был сильнее. И любой публичный скандал мог обернуться ещё хуже. Она сжала кулаки, её взгляд метнулся ко мне, полный немого отчаяния и упрёка: «Я же предупреждала».

А я, зажатая в его железных объятиях, с горящими от его прикосновения губами на шее, наконец-то протрезвела от страха. Игра была закончена. И я проиграла, даже не успев начать по-настоящему. Потому что противник играл не по моим правилам. Он играл, чтобы уничтожить.

В какой-то момент он перестал просто удерживать меня. Его руки, всё ещё сжимавшие мои бёдра, развернули меня и потянули за собой, прочь с танцпола, сквозь толпу. Я, ошеломлённая и всё ещё пьяная, почти не сопротивлялась. Он тянул меня к дальней, тёмной стене, в укромный угол возле уборных, где свет был тусклым, а музыка приглушённой.

Он прижал меня к холодной стене спиной. Всё его тело нависло надо мной, заслоняя свет, заполняя всё пространство. Я была метр семьдесят, но он, казалось, был все два. Он смотрел сверху вниз, и в его обычно пустых глазах горел холодный, хищный огонь.

Одной рукой он схватил меня за подбородок, заставив поднять голову. Его пальцы впились в кожу почти болезненно.— Думала, что сможешь поиграть со мной и уйти? — его голос был низким, беззвучным шёпотом, который был страшнее любого крика. — Как думаешь, что помешает мне грубо трахнуть тебя прямо сейчас, здесь, у этой стены? Ничего. Никто. Ты сама ко мне в руки шла.

Его слова должны были вызвать ужас, отвращение, панику. Они всегда вызывали именно это у меня раньше. Но от него... чёрт возьми, от него они вызвали что-то другое.

Внезапная, предательская волна тепла пробежала по низу живота. Между ног стало влажно и тепло, несмотря на ледяной страх, сковывавший всё остальное тело. Нет, я не была шлюхой. И не извращенкой. Обычно такие угрозы, такая грубая, животная подача — отталкивали. Но от него... от этого холодного, красивого, невероятно опасного незнакомца, который держал меня в полной власти после всего одной случайной встречи... его слова звучали не как угроза, а как тёмное, пугающее обещание чего-то абсолютно запретного. Обещание потерять контроль с тем, кто этого контроля вообще не признаёт.

Это осознание было ужаснее всего. Потому что оно означало, что он не просто сильнее физически. Он, сам того не зная (или зная?), нашёл какую-то спящую, тёмную струну во мне самой и дёрнул за неё. И теперь я боялась не только его. Я боялась своей собственной, иррациональной реакции на этого монстра.

Его рука, лежавшая на моём бедре, резко скользнула вверх, под струящуюся ткань моего короткого платья. Холодные пальцы коснулись кожи внутренней стороны бедра, и я вздрогнула всем телом, пытаясь сжаться, но стена и его тело не давали ни малейшего шанса на отступление.

— О чёрт... — вырвалось у меня шёпотом, больше похожим на стон.

Его пальцы, не встречая сопротивления от моей парализованной воли, продолжили путь, пока не нащупали край моих кружевных трусиков. И там... они почувствовали то, что я отчаянно пыталась скрыть. Влажность. Горячую, стыдную, предательскую влажность, пропитавшую тонкую ткань.

Он провёл пальцами прямо по ней, медленно, ощупывающе. Этот интимный, унизительный контакт заставил меня зажмуриться от стыда.

я увидела. На его обычно каменном лице промелькнула едва заметная усмешка. Не торжествующая, не злорадная. Скорее... удовлетворённая. Как будто он только что получил подтверждение какой-то своей внутренней теории. Он почувствовал мою реакцию. Поймал мою слабость. И это доставило ему холодное, расчётливое удовольствие.

— Вот видишь, — прошептал он, и его губы снова коснулись моего уха. — Твоё тело умнее тебя. Оно уже знает, кто его хозяин.

Его слова, смешанные с этим оскорбительным, интимным прикосновением, добили меня. Я больше не могла отрицать. Даже моё собственное тело предавало меня, реагируя на его грубость. И этот чёртов Тревис Блейк видел это. И использовал против меня.

Я вдруг почувствовала запах. Густой, терпкий, смешанный с его собственным, холодным ароматом. Виски. Да не одна порция. Боже, как я сразу не поняла? Его движения были слишком уверенными, слишком... бесцеремонными. Он тоже был пьян. В хлам. И это, парадоксально, придало мне каплю смелости.

— Ты пьян, — выдохнула я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.

Он слегка отклонил голову, его глаза, мутные от алкоголя, но не потерявшие своей пронзительности, скользнули по моему лицу.— Звёздочка, — прошипел он, и это прозвище прозвучало как-то по-новому — нежно и язвительно одновременно. — Не бойся. На наш секс это никак не повлияет. Скорее... облегчит.

— Звёздочка? — повторила я, не понимая.

Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то почти... меланхоличное.— О да. Такие как ты... — его палец, всё ещё влажный от прикосновения ко мне, провёл по моей щеке. — Освещают дорогу. Путь. Светятся ярко, только для себя, слепят всех вокруг своей глупой, ненужной яркостью... — Он наклонился ближе. — А потом либо взрываются, оставляя после себя только пепел и боль. Либо... просто меркнут. Тухнут. Становятся очередной тусклой точкой на чёрном небе, которую никто не замечает.

Его слова были отравленными, пропитанными цинизмом и алкоголем. Но в них была какая-то странная, извращённая поэзия. Он не просто оскорблял. Он определял. И в его пьяном взгляде читалось что-то вроде... усталого признания.

Это понимание было леденящим. Потому что оно означало, что его интерес ко мне был сложнее простого желания. Это было что-то вроде охоты на знакомый, но всё равно желаемый призрак.

— А пока... — его голос, низкий и хриплый от виски и обещаний, прозвучал прямо у моего уха, пока он всё ещё прижимал меня к стене, — я доведу тебя до оргазма. Трижды. Чтобы ты запомнила, чья это рука заставляет тебя гореть.

Прежде чем я успела что-либо сказать, протестовать или хотя бы осмыслить его слова, он действовал. Одним резким, мощным движением он наклонился, обхватил меня за талию и закинул себе на плечо, как мешок. Воздух вырвался из моих лёгких от неожиданности. Я свисала с него вниз головой, мир перевернулся, закружился от алкоголя и шока. Моё короткое платье задралось, обнажая ноги и бельё.

Он положил свою большую, тёплую ладонь прямо на мою оголённую задницу, утверждая владение, и понёс прочь из тёмного угла, не обращая внимания на возможные взгляды. Его шаги были тяжёлыми, но уверенными, даже несмотря на выпитое.

— Отпусти! — попыталась я выкрикнуть, но голос звучал слабо и потерянно. Я била его по спине, но мои удары были беспомощными, как удары мотылька о стекло.

Он не ответил. Просто нёс меня, его пальцы время от времени сжимали мою плоть сквозь тонкую ткань трусиков. И самое ужасное — несмотря на страх, унижение и ярость, там, внизу живота, по-прежнему тлел тот самый, предательский, тёплый уголёк, разожжённый его словами и прикосновениями. «Трижды». Это обещание висело в воздухе, смешиваясь с запахом виски и его кожи, превращаясь не в угрозу, а в какой-то извращённый, пугающий вызов. Он зашёл в какой-то номер — не его люкс, а другой, пустой, видимо, тоже запасной. С силой бросил меня на огромную кровать. Я отскочила, как мячик, пока он, отвернувшись, начал шарить по тумбочке, вероятно, в поисках презерватива. Его спина была ко мне.

Но я-то не пальцем сделана, верно? В мозгу, затуманенном алкоголем, страхом и адреналином, вспыхнула единственная мысль: бежать. Сейчас или никогда.

Я подскочила с кровати и, не раздумывая, рванула не к двери — она могла быть заперта, — а к огромной стеклянной двери, ведущей на балкон. Распахнула её. Ледяной декабрьский ветер ударил мне в лицо, сбивая дыхание, но и протрезвляя на долю секунды. Я перелезла через невысокую преграду балкона, оказавшись на узком, обледенелом выступе. Высота закружила голову. Внизу темнел снег.

Тревис мигом оказался рядом. Он не кричал, не пытался схватить. Просто стоял в проёме, его фигура чётко вырисовывалась на фоне тёплого света комнаты. Его голос, когда он заговорил, был на удивление спокойным, почти насмешливым:— Третий этаж, звёздочка. Ну, давай. Покажи, как ярко ты умеешь гаснуть.

Его холодный цинизм в этой ситуации стал последней каплей.— Я лучше помру, чем проведу ночь с тобой! — выкрикнула я, и это была наглая ложь, потому что часть меня всё ещё дрожала от того самого, запретного возбуждения. — Не подходи! Иначе реально упаду!

Он сделал шаг вперёд. Не угрожающе. Скорее... проверяя. И в этот момент моя нога на обледенелом камне балкона сорвалась. Не нарочно. Совершенно случайно. Я поскользнулась.

Время замедлилось. Я не прыгнула. Я упала. Полетела вниз, с третьего этажа, в кромешную, морозную темноту. Крик застрял в горле. В ушах завыл ветер.

я приземлилась. Не на асфальт. А в огромный, рыхлый, свежесобранный сугроб, в который, видимо, сгребли весь снег с территории отеля. Удар был мягким, но оглушающим. Снег оказался холодным и глубоким. Я провалилась в него почти по пояс, задыхаясь от неожиданности и холода.

Выше, с балкона, послышался звук. Не крик. Даже не возглас. Скорее... сдавленный выдох, полный чего-то вроде ледяного изумления. Потом его голос, уже без намёка на насмешку, тихий и отчётливый в ночной тишине:

— Сумасшедшая...

Я лежала в сугробе, дрожа от холода, шока и дикого, истерического облегчения, что осталась жива. А он смотрел на меня сверху, и впервые за весь вечер я, кажется, действительно удивила Тревиса Блейка. Не своей «яркостью». А своей готовностью буквально прыгнуть в ледяную бездну, лишь бы не быть с ним.