37 Глава. Начало Вселенной

Все четыре дня мы прятались в его квартире, как в коконе, сотканном из тишины и забытых надежд. Воздух там был густым от невысказанных слов и призраков прошлого. Мой день рождения должен был наступить с рассветом. Но я проснулась раньше — от движения.

Мир качался в такт чьим-то шагам. Я была завёрнута в мягкий, густой плед с головой, как в кокон, и чьи-то сильные руки несли меня на руках, прижимая к груди так крепко, будто хотели вдавить в себя. Сердце под моим ухом билось не ровно, а отрывисто, тревожно.

— Киллиан... — мои губы с трудом разлепились, голос прозвучал сиплым от сна. — Что проис...

Он не дал договорить. Я почувствовала резкий поток холодного, ночного воздуха, ворвавшийся под край пледа. Он вынес меня на улицу. Не на балкон. На улицу. Морозный декабрьский воздух обжёг лёгкие, и я инстинктивно вжалась в него, в его тепло.

— Молчи, — его приказ прозвучал не громко, но с такой ледяной, тотальной серьёзностью, что все вопросы застыли у меня в горле. — Уезжаем. Срочно.

Он нёс меня к машине, чьи фары уже горели в темноте, выбрасывая в ночь два острых луча. Его шаги были быстрыми, но бесшумными, как у хищника. Я мельком увидела из-под пледа его лицо, освещённое мерцающим светом фонаря. Оно было застывшей маской — ни страха, ни паники, только абсолютная, выверенная до миллиметра концентрация. И в глубине глаз — та самая тень, которую я научилась узнавать. Тень надвигающейся бури. Тень смертельной угрозы.

Он уложил меня на заднее сиденье уже заведённой машины, не разматывая плед, будто спелая запеленать и спрятать от всего мира.— Лежи. Не двигайся. Не выглядывай, — сквозь зубы бросил он, уже запрыгивая на водительское место.

Дверь захлопнулась. Рычание двигателя стало громче. И в следующий миг машина рванула с места так резко, что меня прижало к сиденью. Я лежала, закутанная в шерсть, и слушала, как за окном, отдаляясь, остаётся не только его тихая квартира, но и призрак того спокойного утра, которое теперь казалось наивной, детской сказкой.

Холод сквозь дверь машины пробирался всё сильнее. Но внутри меня было ещё холоднее. Он ничего не объяснял. Но ему не нужно было объяснять. Я знала этот тон. Видела этот взгляд. Это значило только одно: кто-то нашёл нас. И тихая война снова переставала быть тихой.

Мир сузился до вибрации сиденья подо мной, до рёва мотора и до моего собственного бешеного сердца, колотившегося в такт шинам. И вдруг — резкий, злой рык двигателя. Киллиан вдавил газ в пол. В тот же миг тишину ночи разорвали не хлопки, а тяжёлые, звонкие выстрелы. Гулкие удары по металлу. Стекло задней двери звонко треснуло, покрылось паутиной.

Я замерла под пледом, каждым нервом ощущая машину как продолжение его тела. Она рыскала, уворачивалась, резко бросалась из стороны в сторону. И между этими рывками — короткие, сухие хлопки, которые были гораздо ближе. С водительской стороны. Он вел перестрелку. Одной рукой рулил, выписывая на асфальте сумасшедший танец уклонения, а второй — стрелял через приоткрытое окно. Я слышала его ровное, злое дыхание, прерываемое короткими командами самому себе.

Терпеть это было нельзя. Нельзя было просто лежать и ждать, пока пуля найдёт его, а не металл двери.

Я сбросила плед одним резким движением. В полумраке салона, подсвеченном мелькающими уличными фонарями, мой взгляд упал на знакомый силуэт на сиденье рядом — его запасной пистолет. Я схватила его. Холодная, знакомая тяжесть легла в руку, мгновенно пробуждая что-то глубинное, почти забытое.

— Ты с ума сошла?! — его крик был не криком страха, а яростным рёвом командира, видящего, как подчинённый нарушает приказ под огнём.

Я уже не слушала. Адреналин звенел в ушах чище любого колокола. Я перелезла на переднее сиденье, оттолкнув его отнимающую руку, и с силой опустила стекло своего окна. Ледяной ветер, смешанный с пороховой гарью, ворвался внутрь, заставив глаза слезиться.

— Я чемпионка мира по стрельбе, чёрт возьми! — крикнула я в этот ветер, уже поднимая оружие и находя упор локтем в дверцу. Мир за окном прыгал и дергался, но мой взгляд зацепился за темную фигуру у припаркованной машины, из-за которой била дульная вспышка.

— Ты, моя, блять, будущая жена! — проревел он в ответ, и в его голосе сквозь ярость пробивался какой-то дикий, животный ужас.

Я не стала спорить. Я выдохнула, как учил Альфред. На долю секунды мир перестало трясти. Палец на спуске был продолжением моей воли. Выстрел.

Резкая отдача в руке. Впереди — фигура у машины дёрнулась и рухнула. Их машина, из-за которой стреляли, резко замерла, потеряв стрелка.

— Колёса! — рявкнул Киллиан, уже понимая мою мысль.

Я сместила дуло, едва уловив в прыгающем свете фары чужой машины блик диска. Второй выстрел. И третий. Раздался резкий, шипящий хлопок — воздух из пробитой покрышки. Машина преследователей накренилась, её движение стало беспомощным и неуклюжим.

В салоне нашей машины на секунду воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только рёвом мотора и свистом в ушах. Я опустила пистолет, дрожащими руками закрыла окно. Потом медленно повернулась к нему.

Он смотрел на дорогу, его руки в белых перчатках мертвой хваткой сжимали руль. Челюсть была сжата так, что на скулах играли мышцы. Он не сказал ни слова. Просто одной рукой, всё так же не глядя, потянулся, нащупал мою шею и притянул мою голову к своему плечу на долю секунды — жёстко, почти болезненно, в немом, яростном «спасибо» и «я убью тебя за это позже». Потом оттолкнул, чтобы снова иметь полный обзор.

Мы мчались дальше, вглубь спящего города, оставляя позади тишину, нарушенную выстрелами, и врага, которого я только что подстрелила. Воздух пахло порохом, страхом и нашей с ним дикой, безумной совместностью, скреплённой теперь не только любовью, но и кровью, и свинцом.

Его слова висели в воздухе салона, тяжёлые, как свинец, и острые, как осколки стекла. Он всё ещё не смотрел на меня, его взгляд был прикован к дороге, но каждое слово било точно в цель.

— Ещё раз, блять, ты меня ослушаешься... я не знаю, что я с тобой сделаю, Селеста. Я убью тебя!

В его голосе не было метафоры. Это было плоское, честное заявление факта, выжатое из самого дна леденящего ужаса, который я в нём вызвала.

— Киллиан, ты мог умереть! — мои собственные слова вырвались сдавленно, в них звучала не оправдание, а яростная, животная правда. Я видела, как он одной рукой пытается совладать с машиной под огнём. Видела ту самую дульную вспышку, что целилась в его окно.

Он резко дёрнул руль, сворачивая , и на секунду его взгляд, полный безумия, всё же метнулся в мою сторону.

— Вы тоже! — это слово, «вы», прозвучало как раскат грома. Он имел в виду не только меня. Его взгляд на долю секунды упал мне на живот, и в нём отразилась такая первобытная, неконтролируемая паника, что у меня сжалось всё внутри. — Я бы не пережил это, Селеста!

Это был крик. Крик человека, который только что увидел, как всё его будущее — я, дети, его хрупкое, едва обретённое счастье — безрассудно подставило себя под пули. Это был страх сильнее ярости, сильнее любых угроз. И в нём заключалась самая страшная правда: его смерть была бы трагедией. Но наша — стала бы для него концом всего. Полным, бесповоротным крахом, после которого не осталось бы даже тени того человека, которым он был.

Я прильнула к холодному стеклу, за которым проплывали уже не городские трущобы, а ухоженные обочины и редкие фонари, отбрасывающие длинные тени. И вдруг, из темноты, как мираж, возникло здание. Огромное, величественное, похожее на старинный замок, весь в золотистой подсветке, отражающейся в темной глади озера. Мы уже были далеко за пределами Нью-Йорка.

— Килли? — тихо спросила я, не отрываясь от вида.

Он уже немного успокоился, его дыхание выровнялось, но в тишине салона всё ещё висело невысказанное напряжение, тяжёлое, как бархат.

— Это мой отель, милая, — его голос прозвучал низко и ровно, обретая привычные оттенки контроля. — Одно из немногих мест, куда навряд ли явится незваный гость с дурными намерениями. До конца месяца побудем тут. Отдохнём. А потом... потом улетим. Возможно, в Японию. Или в Европу. Решим.

В его словах был чёткий, продуманный план. Убежище. Передышка. Бегство. Мой голос, когда я заговорила, предательски дрогнул, выдав внутреннюю трещину:

— А... свадьба?

Он на секунду замер, его пальцы слегка постучали по рулю. Потом он вздохнул, и в этом вздохе звучала не досада, а тяжесть ответственности.

— Свадьба немного задерживается, Милая. После Нового года и Рождества. Когда всё хоть немного уляжется. Я хочу, чтобы в этот день за тобой не охотились. Чтобы это был только наш день.

Я кивнула, не в силах сказать больше, и снова повернулась к окну. Отель приближался, раскинувшись во всей своей недоступной красоте. За его освещёнными окнами, казалось, скрывался другой мир — мир покоя, которого я уже почти не помнила.

И пока мы сворачивали на приватную подъездную аллею, охраняемую высоким кованым забором, я смотрела в тёмное небо, где уже занималась первая, робкая полоска рассвета. Потому что, несмотря на выстрелы, на страх в его глазах, на отсроченную свадьбу и неизвестность завтрашнего дня, где-то очень глубоко внутри теплилась одна, простая мысль.

Ведь впереди, как бы ни было страшно, была целая жизнь. Наша жизнь. И этот огромный, тёплый, надёжный отель в ночи был не просто убежищем.

Мы вошли в холл отеля. Мраморный пол, приглушённый свет хрустальных люстр и полная, звенящая тишина в предрассветный час. Только наши шаги отдавались эхом под высокими сводами. И тут я осознала — ещё ночью, заворачивая меня в плед, он одел меня. На мне была его толстовка, мягкая и пахнущая им, и простые джинсы. Он продумал всё, до мелочей, даже до тёплой одежды для бегства.

Он не стал подходить к стойке регистрации. Его здесь ждали. Менеджер в безупречном костюме лишь молча кивнул с почтительным, но ненавязчивым поклоном, и мы направились к лифтам из тёмного полированного дерева. Киллиан нажал кнопку последнего этажа. Лифт понёс нас вверх бесшумно и стремительно, и с каждым метром сумасшедшее напряжение последних часов начинало растворяться в усталости.

Двери открылись прямо в прихожую президентского номера. Это было не просто большое помещение. Это была целая частная вселенная. Панорамные окна во всю стену, за которыми темнело предрассветное небо и угадывались очертания леса и озера, огромная гостиная с камином, где уже потрескивали подготовленные дрова.

Но ни на что у меня не было сил. Я стояла посреди роскоши, чувствуя себя призраком в чужой толстовке.

— Иди спать. Сейчас же, — его голос прозвучал не как просьба, а как мягкий, но непререкаемый приказ. В нём не осталось ярости из машины, только глубокая, вымотавшая забота.

Я послушно кивнула. Я и сама ужасно этого хотела — чтобы мир сузился до тёплой постели и темноты за закрытыми глазами. Не глядя по сторонам, я прошла в спальню, где на гигантской кровати уже были завёрнуты уголки покрывала. Скинула кроссовки, не раздеваясь, залезла под тяжёлое, прохладное бельё и уткнулась лицом в подушку. Запах свежести и чистоты смешался с его запахом на толстовке.

Из-за двери через мгновение донёсся звук льющейся воды — он пошёл в душ. Смывать с себя порох, ночь, страх и гнев. Ритмичный шум воды стал колыбельной. Я зажмурилась, позволяя тяжёлой волне сна накрыть меня с головой, унося прочь выстрелы, крики и холодную дорогу. Здесь, высоко над землёй, под его защитой и за семью замками, наконец можно было на время перестать быть мишенью. Можно было просто уснуть.

Сон был тяжёлым и бездонным, как вода в глубине озера за окном. Я всплывала из него медленно, и первым, что ощутила, было лёгкое, едва уловимое прикосновение к щеке. Тёплое, мягкое. Поцелуй, настолько осторожный, будто боялся разбить хрустальный сон.

Я открыла глаза. В комнате царил мягкий, рассеянный свет — день уже вступил в свои права, но плотные шторы скрадывали его яркость. Киллиан, уже одетый в чёрные тактические брюки и тёмную водолазку, замер в полуметре от кровати. На его лице мелькнуло редкое выражение — лёгкой растерянности. Он не ожидал, что я проснусь.

— Килли, ты куда..? — мой голос прозвучал сиплым от сна, но в нём уже звенела тревога.

Он не ушёл, как планировал. Вместо этого он опустился на корточки рядом с кроватью, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Его лицо было серьёзным, собранным, но в глубине взгляда, который он не отрывал от меня, плескалось то же самое беспокойство.

— Надо уехать, — сказал он тихо, но чётко. — Ненадолго. Захват главного здания. Необходима проверка обстановки после вчерашнего. Нужно понять, кто нагнал на нас такой жар и насколько всё плохо.

Слова «захват» и «проверка обстановки» прозвучали как холодные, отточенные клинки. Я резко села на кровати, простыня сползла с плеч. Моя рука сама потянулась и сжала его ладонь. Его пальцы были тёплыми, но я чувствовала под кожей привычное, стальное напряжение.

— Киллиан... — прошептала я, и мои пальцы вцепились в его руку крепче. — Когда ты вернёшься? Это же опасно...

Он не стал лгать, не стал говорить, что всё пустяки. Он видел мои глаза и знал, что фальшь я распознаю сразу.

— Постараюсь до ночи, — пообещал он, и в его голосе была вся суровая правда его мира: никаких гарантий, только воля и умение. Он наклонился вперёд и снова поцеловал меня — уже в лоб, крепче, увереннее, запечатывая это обещание. — И береги себя здесь. Для меня. Для них, — его взгляд скользнул по мне, и в нём вспыхнула та самая, знакомая, яростная нежность. Затем он отстранился, его лицо снова стало непроницаемым. — И с Днём рождения, моя принцесса.

Он встал, ещё секунду постоял, словно проверяя, всё ли сказал, всё ли решил. Потом развернулся и бесшумно вышел из спальни, оставив меня одну в огромной, тихой комнате, с биением сердца, отстукивающим тревожную дробь, и с его последними словами, которые в этой роскошной клетке звучали и как поздравление, и как прощание.

На часах был час дня. Я сидела в полупустом ресторане на первом этаже, за столиком у высокого окна, за которым солнечный свет играл на ледяной глади озера. Пила свежевыжатый апельсиновый сок и ковыряла вилкой лёгкий салат. Я, кстати, с его молчаливого одобрения начала понемногу одеваться иначе. Не в толстовки, а во что-то... моё. Сегодня на мне было простое повседневное платье из мягкого белого трикотажа, облегающее фигуру и греющее душу чем-то, отдалённо напоминающим нормальность.

Покой длился недолго. К моему столику подсел мужчина. Не спросив, можно ли. Просто придвинул стул и сел напротив. Он был высоким, широким в плечах, с приятными, но чуть грубоватыми чертами лица. И с акцентом, который я не могла сразу определить — что-то славянское, приглушённое, но явное.

— Девушка, что делаете в таком прекрасном месте одна? — спросил он, и его улыбка была слишком белой, слишком ровной, чтобы быть полностью искренней.

Лёд пробежал по спине. Не страх, а знакомая настороженность. Та самая, что будила инстинкты задолго до появления Киллиана в моей жизни.

— Я не знакомлюсь, — сказала я ровно, сделав глоток сока и глядя ему прямо в глаза. Мой тон не оставлял места для дискуссий. Тон, который я переняла у Альфреда за годы тренировок.

Но он не ушёл. Не дрогнул. Его улыбка лишь слегка видоизменилась, стала чуть более... заинтересованной. Он откинулся на спинку стула, развалившись, занимая собой всё пространство вокруг столика.

— Очень жаль. Такая прелестная компания пропадает, — он провёл взглядом по моему платью, по лицу, и в его глазах промелькнуло что-то оценивающее, что заставило меня внутренне сжаться. Это был не взгляд ухажёра. Это был взгляд человека, который изучает актив. Или добычу. — А одиночество — плохой спутник в таком дорогом месте. Может, всё-таки позволите составить вам компанию? Хотя бы за обедом.

Он сделал знак официанту, не дожидаясь моего ответа. Я положила вилку. Ладонь под столом непроизвольно сжалась в кулак. Белое платье внезапно показалось не защитой, а униформой, слишком ярко выделяющей меня на фоне этого тёмного, чужого пространства. Воздух в ресторане, ещё секунду назад пахнущий кофе и свежей выпечкой, теперь казался густым и спёртым.

«До ночи», — эхом прозвучало в голове его обещание. До ночи было ещё очень, очень далеко. А этот широкоплечий незнакомец с холодными глазами и странным акцентом сидел напротив, нарушая хрупкое перемирие моего утра, и, кажется, не собирался уходить.

Мои слова повисли в воздухе между нами, холодные и отточенные, как лезвие. Я не отводила взгляда, держа его в поле зрения, каждым нервом ощущая опасность, которая исходила от этого человека. Его физическая мощь была очевидна, но меня научили, что главное оружие — не мышцы, а голова и правильная оценка угрозы.

— Боюсь, моему мужу это не очень понравится. Он.. очень ревнивый, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и убедительно.

Он усмехнулся, и этот звук был похож на скрип ржавых петель. Его глаза скользнули к моим рукам, лежащим на столе.— О, правда? Вы замужем? — он нарочито медленно обвёл взглядом мои пальцы, и его бровь едва заметно приподнялась. — А где кольцо? Странно для такой... ревнивой особы.

Укол пришёлся точно в цель. Я машинально закусила губу, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. Глупость. Мелочь, но он её уловил.

Именно в этот миг я поняла — это не случайное знакомство. Слишком настойчиво. Слишком наблюдательно. Слишком... профессионально.

Всё внутри меня натянулось, как струна. Инстинкты, выточенные годами на стрельбище и отточенные в подвалах, заговорили громче разума. Альфред бы сказал: «Когда сомневаешься — действуй первым. Сомнение — это роскошь, которую могут позволить себе только живые».

Я медленно, почти небрежно, положила салфетку на стол. Потом подняла на него взгляд, и на этот раз в моих глазах не было и тени неуверенности. Только плоская, ледяная решимость.

— Просто исчезнете, — сказала я тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало чётко, словно выбитое на камне. — Прямо сейчас. Пока вам не стало по-настоящему плохо.

В ресторане играла тихая фортепианная музыка. Где-то звенела посуда. Но у нашего столика воцарилась мёртвая тишина. Его ухмылка медленно сползла с лица, сменившись настороженным, переоценивающим выражением. Он увидел что-то в моих глазах. Ту самую глубину, которая не свойственна испуганным девушкам в белых платьях. Ту холодную готовность, которую не купишь и не сыграешь.

Он медленно отодвинул стул. Скрип дерева по полу прозвучал неприлично громко.— Как скажете, — пробормотал он, и в его голосе уже не было прежней развязности. Была лишь сдержанная злость и... уважение? Нет, скорее, признание угрозы.

Он поднялся, ещё раз мельком окинул меня взглядом — уже без намёка на флирт, а как соперник оценивает другого соперника, — развернулся и ушёл. Его широкая спина скрылась за дверью ресторана.

Я выдохнула, только сейчас осознав, что задержала дыхание. Ладони под столом были влажными. Я разжала кулак и дрожащими пальцами взяла стакан с соком. Лёд внутри звенел, выдав мою дрожь.

Это была не победа. Это было предупреждение. Кто-то знал, где я. Кто-то прислал «гостя». И Киллиана не было рядом до ночи. Я отпила глоток, глядя на озеро за окном. Его спокойная гладь теперь казалась обманчивой. Как и белое платье, и этот роскошный отель. Убежище дало трещину.

Спустя два часа я была в номере. Тихое, слишком просторное пространство, которое должно было быть убежищем, теперь давило своей пустотой. Я стояла у панорамного окна, обхватив себя руками, будто пытаясь сохранить тепло, и смотрела на замерзающее озеро, когда зазвонил телефон.

«Килли»

Я схватила трубку.

— Где ты, Килли?! — в моём голосе прозвучало больше тревоги, чем я планировала. С тех пор, как он узнал, что я Лэй, это детское прозвище стало нашим шифром, знаком доверия, тонкой нитью.На экране он был в полумраке. Лицо, освещённое тусклым, желтоватым светом, вероятно, от какой-то лампы или неона за кадром. За ним — тёмные стены, обшарпанный угол какого-то помещения. Не кафе в моём понимании. Скорее, подпольная забегаловка, где-то на окраине мира.

— Милая, я в подпольной кафешке, — его голос был приглушённым, но ясно различимым. — Мы с моими людьми заехали перекусить перед основным заходом. Ты как? — Он присмотрелся к экрану, и его взгляд смягчился, стал каким-то домашним, несмотря на окружающую обстановку. — Я сегодня смотрел на твой живот... он увеличился. Чуть-чуть.

Его слова должны были успокоить, но они только сильнее защемили внутри. Потому что за ними стояла другая реальность.

— Килли... — я перевела дух, стараясь говорить ровно. — Похоже, в отеле кто-то есть. Из канадцев или других группировок. Ко мне приставал... какой-то странный мужчина. За обедом.

На экране он замер. Абсолютно. Даже дыхание, казалось, остановилось. Вся мягкость исчезла из его глаз в мгновение ока, сменившись плоским, стальным блеском. Это был уже не мой Килли, а Киллиан Лэйм — расчётливый, опасный.

— Опиши, — выдохнул он одним словом. Его голос упал на полтона, стал тише, но в сто раз плотнее.

Я коротко описала мужчину: высокий, широкий, славянская внешность, странный акцент, настойчивость, оценивающий взгляд.

Он слушал, не перебивая. Когда я закончила, наступила тишина, тяжелее любого шума.

— Хорошо, милая, — наконец сказал он. Его слова были размеренными, выверенными, как шаги перед атакой. — Я дам приказ. Проверим всех в этом отеле. От посудомойки до управляющего. Каждого гостя. Не волнуйся. — Он сделал паузу, и его взгляд через экран стал таким пронзительным, будто он мог видеть меня насквозь. — Тебе нельзя волноваться. Понятно? Ни на йоту. Ты сидишь в номере. Не открывай никому, кроме проверенного персонала. Я оставлю кого-то у двери.

Он не стал спрашивать, справилась ли я, не стал паниковать. Он просто принял информацию и начал действовать. Но в последней фразе, в этом «тебе нельзя», прозвучала не просто забота. Звучал приказ полководца, отдающего самое важное распоряжение: беречь тыл. Беречь то, что важнее всего на свете.

— Я буду ждать, — тихо сказала я.

Он кивнул, уже отвлекаясь, его мысли уже работали над новой задачей.— Скоро вернусь. Сиди смирно, моя Милая.

Связь прервалась. Я опустила телефон. Тишина в номере снова обрушилась на меня, но теперь она была другой. Она была наполнена не пустотой, а его волей, его приказами, которые висели в воздухе, как невидимый щит. И страхом, холодным и липким, от осознания, что даже здесь, в этой крепости, враг был уже внутри. Или, по крайней мере, у самых ворот.

Весь чёртов день я провела в этой золотой клетке. Часы тянулись, как раскалённая смола. Я не могла найти себе места — бродила от окна к камину, от кровати к мини-бару, который даже не думала открывать. Каждый раз, когда в номере наступала слишком гнетущая тишина, в дверь осторожно стучали. Это была охрана. Каждый час. Ровный, безэмоциональный стук, за которым следовал тихий вопрос: «Всё в порядке, мэм?» Мой ответ — «Да» — звучал всё более механически.

Они проверяли. Выполняли его приказ. Но их присутствие за дверью лишь сильнее подчёркивало его отсутствие.

За окном день медленно умер, сменившись глубокой, непроглядной декабрьской ночью. Я выключила основной свет, оставив только тусклую бра у кровати. Сидела в кресле, укутавшись в плед, и смотрела на часы. Полночь. Час ночи. Два. Три.

В четыре утра отчаяние стало физическим — комом в горле, тяжестью в висках, ледяными пальцами, которые не могли согреться даже у камина. Его всё не было. Ни звонка. Ни сообщения. Ни звука шагов в коридоре.

Сна — ни в одном глазу. Веки были налиты свинцом, но мозг лихорадочно работал, проигрывая худшие сценарии. Ту самую «проверку обстановки», которая явно затянулась. Возможно, переросла во что-то большее. Столкновение. Засаду. Ту самую дульную вспышку, что целилась в его окно, но теперь — в упор.

Я встала, подошла к панорамному окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Внизу, в кромешной тьме, угадывалось озеро. Ни одного огонька. Ни одного признака жизни. Как будто весь мир вымер, оставив меня одну в этой башне из тишины и страха. Он сказал «до ночи». Ночь уже кончилась. Наступало утро, серое и безжалостное.

Я сжала кулаки, чувствуя, как дрожь пробивается сквозь плед. Это было хуже, чем прямая угроза. Хуже, чем тот мужчина в ресторане. Это было неизвестность. Пустота, в которой исчезло его присутствие, его контроль, его яростная, всепоглощающая воля, оберегавшая меня. И осталась только я, и тикающие часы, отсчитывающие время до того момента, когда мне придётся признать, что он... что он...

Я резко отдернулась от окна, не позволяя себе додумать эту мысль. Нет. Он обещал. Он всегда выполнял свои обещания. Даже самые страшные. Особенно самые страшные.

Но от этого не становилось теплее. И не прибавлялось сонливости. Я снова села в кресло, уставившись в потухшие угли камина, и продолжила ждать. Просто ждать. Потому что больше ничего не оставалось.

И спустя время... время, которое в тишине и страхе растянулось в вечность... дверь распахнулась.

Я резко встала, сердце выпрыгнув из груди.

Киллиан.

Он стоял на пороге, весь... мокрый. Волосы темными прядями прилипли ко лбу, капли стекали с подбородка на промокшую, грязную куртку. На лице — разводы сажи и усталости, врезавшейся в каждую черту. Но он был здесь. Живой.

Я метнулась к нему, забыв обо всем. Он поймал меня в объятия, прижал так крепко, так отчаянно, что ребра затрещали, и воздух вырвался из легких свистом. В этом объятии была вся ночь, весь страх, вся ярость и вся невысказанная нежность. Я вжалась в его холодную, влажную куртку, вдыхая запах дождя, дыма и его — родной, живой.

И тут его губы коснулись моего уха. Голос был не криком, а ледяным, сжатым до предела шепотом, который прорезал мозг яснее любого звука:

— Скоро включатся камеры. Слышишь? Никто не должен знать, что ты — моё слабое место. Они в первую очередь. Они взломали камеры в коридоре. Надо оправдать их ожидания.

Прежде чем мой мозг успел обработать эти слова, он резко отстранился. Разомкнул руки. Оттолкнул почти грубо. И, не глядя на меня, развернулся и вышел обратно в коридор.

Я застыла, ошеломлённая. Сердце ещё колотилось от радости, но в груди уже нарастала пустота, холодная и липкая. Что? Что он говорит?

— Киллиан... — моё тело двинулось за ним само, ноги понесли меня в коридор. — Киллиан, что ты говоришь...?

Он уже был в нескольких шагах. Услышав мои шаги, он резко обернулся. И в его движении была такая неестественная, театральная резкость, что я замерла.

И он ударил меня.

Не кулаком. Открытой ладонью. Пощёчина. Резкая. Звенящая. Боль жгучей молнией пронзила щеку, отозвавшись гулом в ушах. Моя рука инстинктивно метнулась к месту удара, к нарастающему огню. Весь мой недосып, вся усталость, весь стресс сгустились в тумане перед глазами. Слёзы, горячие и предательские, хлынули сами, заливая зрение.

Я подняла на него глаза, сквозь водяную пелену. И увидела.

В его глазах. О, Боже... в его глазах была не злость. Не жестокость. Там была такая вселенская, невыносимая вина. Такой животный ужас от содеянного. Такая боль, что моя собственная физическая боль перед ней померкла.

Он сделал шаг назад, его лицо снова застыло в каменной, непроницаемой маске. Маске для камер. Маске для врагов.

— Больше не лезь не в своё дело, — его голос прозвучал громко, холодно, нарочито жестоко, чтобы услышали вездесущие микрофоны. — Сиди в своей комнате и не высовывайся. Поняла?

Он развернулся и зашагал прочь по коридору, оставив меня стоять одну на холодном полу. С разгорающейся щекой, с бушующим хаосом внутри и с его взглядом, полным немого отчаяния, выжженным на сетчатке глаз. Понять? Как это понять? Как отделить театр от правды, когда боль от пощёчины была абсолютно реальной, а любовь в его глазах за секунду до этого — тоже?

Я вернулась в номер, закрыв дверь так тихо, как только могла. Потом просто упала на кровать, лицом в холодный шёлк подушки. Мысли разбились вдребезги, превратившись в белый шум. Я не знала, что думать. Что чувствовать. В голове крутились только обрывки: его ледяной шёпот, резкий удар, и эти глаза... эти глаза, полные такого отчаяния, что в них тонуло всё остальное.

Вскоре, истощённая эмоционально и физически, я задремала. Сон был беспокойным, поверхностным, как тонкая плёнка на воде. И я проснулась от звука. От щелчка замка. Дверь снова открылась.

Я подскочила с кровати, сердце снова замирая от неопределённости. В проёме стоял он. Киллиан. Без куртки, в простой тёмной футболке, волосы всё ещё влажные, но уже высушенные полотенцем. На его лице не было ни следа той каменной маски. Только усталость, глубокая, проникающая до костей, и что-то хрупкое, почти испуганное.

Он медленно подошёл к кровати. Не сказал ни слова. осторожно, будто боясь, что я рассыплюсь от прикосновения, обнял меня. Его объятие было другим. Не таким всепоглощающим и требовательным, как раньше. Оно было... боязливым. Дрожащим. Он притянул меня к себе, но не прижимал, а скорее прикасался, проверяя, позволю ли я.

— Боже, милая, — его голос прозвучал хрипло, сдавленно, прямо у моего уха. — Прости меня... я... Я сделал тебе больно?

Его рука, та самая, что нанесла удар, теперь дрожащими пальцами коснулась моей щеки, едва задевая кожу там, где, должно быть, осталось пятно. Его прикосновение было таким нежным, таким полным ужаса перед содеянным, что у меня в горле снова встал ком.

— Мне безумно жаль... прости, прости, прости...

Он повторял это слово, как мантру, как заклинание, способное стереть боль. Его тело слегка дрожало. В этом объятии, в этих шёпотах не было ни капли театра. Только голая, израненная правда. Правда человека, который вынужден был причинить боль тому, кого бережёт больше собственной жизни, ради того, чтобы спасти. И который теперь разбит этим больше, чем любым вражеским ударом.

Я встала на носочки, чтобы хоть немного сократить расстояние между нами, и обвила его шею руками. Он тут же нагнулся ко мне, как будто его собственная тяжесть стала невыносимой без моей поддержки. Его лоб упёрся в моё плечо.

— Я поняла, — прошептала я ему в ухо, гладя его влажные волосы. — Это был спектакль... для них. Я всё поняла. Всё нормально...

— Нет, — его голос прозвучал глухо, сдавленно, как будто из глубины грудной клетки. — Не нормально, милая. Я причинил боль своей невесте... Той, кого клялся защищать. Это... это ужасно. Невыносимо.

В его словах была голая, необработанная боль, гораздо более глубокая, чем моя сиюминутная. Я прижалась к нему крепче, пытаясь передать своё прощение через кожу, через дыхание, через стук сердца. Он вздохнул, долгим, содрогающимся вздохом, и его руки осторожно обхватили мою талию.

Потом, не отпуская, он медленно, бережно подхватил меня, и я почувствовала, как отрываюсь от пола. Не как тогда, во время бегства, а с невероятной, почти благоговейной нежностью. Он уложил меня на кровать, на мягкие простыни, и сам лег рядом, на спину, не выпуская меня из объятий. Я повернулась на бок, прижавшись к нему всем телом, а его рука легла мне на живот, как всегда, когда мы засыпали.

Мы лежали в тишине, нарушаемой только нашим дыханием, которое постепенно выравнивалось и синхронизировалось. Его пальцы осторожно водили по моей щеке, там, где оставалось жжение, будто пытаясь сгладить невидимый шрам. Это было молчаливое раскаяние. Молчаливое принятие. И в этой тишине, в его дрожи, в его неспособности простить себя, была такая любовь, такая преданность, перед которой меркли все спектакли мира. Это было тяжелее и правдивее любой клятвы.

Я проснулась не резко, а медленно, всплывая из тёплых глубин сна. Пробуждение началось с ощущений. Тяжёлая, сонная рука лежала на моём боку, а другое ощущение было... другое. Тёплое. Влажное. Ласковое.

Я приоткрыла глаза. В комнате царил тусклый, рассветный полумрак. Киллиан лежал рядом на боку, его тёмная голова склонилась надо мной. Он... задрал мой свитшот, ту самую мягкую пижаму. Ткань была отодвинута до самых грудей, обнажая нижнее белье и... живот. Мой живот, который уже начал округляться, становясь мягким, едва уловимым холмиком под тонкой кожей.

И он целовал его. Нежно. Почти благоговейно. Каждое прикосновение его губ было медленным, осознанным, как будто он читал поцелуями какую-то тайную, священную карту. Его губы скользили по коже, останавливаясь, прижимаясь чуть сильнее, будто прислушиваясь или отдавая дань. Его дыхание, тёплое и ровное, касалось меня, и каждый выдох смешивался с мурашками, бегущими по коже.

Он не знал, что я проснулась. Он был полностью поглощён этим ритуалом. В его движениях не было страсти в привычном смысле. Была какая-то глубокая, безмолвная нежность, смешанная с изумлением и... облегчением. Как будто каждый поцелуй был благодарностью. Благодарностью за то, что это чудо всё ещё здесь. За то, что я здесь. За то, что у него есть право на это прикосновение после той ночи, после его собственного предательского удара.

Я не шевелилась, боясь нарушить этот хрупкий момент. Просто смотрела сквозь полуприкрытые ресницы на его согнутую спину, на тень его ресниц на щеке, на абсолютную сосредоточенность в его позе. В этой тишине, в этих поцелуях, не предназначенных для чужих глаз, он смывал с себя всю грязь, всю ложь, всю жестокость внешнего мира. И оставался только он. Мой Килли. И наше будущее, которое уже начало теплеть под его губами.

Моя ладонь мягко легла на его тёмные волосы, запутавшись в них. Он вздрогнул от прикосновения, словно вернулся из далёкого путешествия, и поднял на меня глаза. Его зрачки в полумраке казались огромными, а зелёная радужка светилась тихим, внутренним светом. Он едва заметно улыбнулся — не оскалом, а тем сокровенным изгибом губ, что был предназначен только для меня.

Потом он поднял голову и поцеловал меня. Сначала в щёку — долгим, тёплым, почти извиняющимся прикосновением. Потом его губы сместились, задев уголок моих губ, крадучись, дразня, обещая.

— Как у тебя дела, моя милая? — спросил он шёпотом, его дыхание смешалось с моим.

— Всё хорошо, — прошептала я в ответ, и это почти была правда, пока он смотрел на меня так. — А ты как? Вчера... поранился? Как всё прошло?

Тень пробежала по его лицу, но не от боли, а от необходимости снова думать о вчерашнем.— Всё позади, — ответил он уклончиво, но твёрдо. — А сегодня... сегодня будут переговоры. Очень важные. Если всё пройдёт... хорошо... — он сделал паузу, и в его глазах вспыхнула искорка той самой, дикой, непокорной надежды, — то мы сегодня отметим твой день рождения как следует. Договорились?

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова от нахлынувшего вала эмоций. Он улыбнулся снова, шире, и его руки, лежавшие на мне, снова пришли в движение.

Это было его новое, навязчивое пристрастие — будто постоянно, беспрестанно гладить меня, проверяя на ощупь, что я здесь, что я реальна, что я его. Сейчас его ладонь медленно, плавно скользила по моей талии, ощупывая каждый изгиб ребер под кожей. Потом поднялась, обняла живот, задержалась на нём, грея его своим теплом. Дальше — смелее, выше, скользнув под свитшот, чтобы большой палец провёл по нижнему краю чашечки бюстгальтера, вызвав непроизвольную дрожь.

А потом его пальцы спустились ниже. Медленно, не торопясь, провели по коже живота к краю пижамных штанов. И... проскользнули под резинку. Не раздевая, не снимая, просто проникнув в это интимное пространство. Кончики его пальцев, тёплые и чуть шершавые, провели по ткани моих трусиков, там, в самом чувствительном месте. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, но от него внутри всё мгновенно, болезненно сладко сжалось. По телу пробежала волна мурашек, а в низу живота зародилось знакомое, щекочущее тепло.

Он почувствовал мою реакцию — лёгкое напряжение мышц, сдержанный вздох. И усмехнулся, тихо, смущённо-торжествующе. Его глаза снова встретились с моими.

— Такое ощущение, — прошептал он, и его голос звучал хрипло от невысказанного желания, — будто мне никогда не перестать тебя трогать. Будто если я оторву руки, ты растворишься.

Его пальцы не уходили, оставаясь под тканью, просто лежали там, утверждая его право, его собственность, его невыносимо нежное обладание. Это было не начало чего-то большего — не сейчас. Это было напоминание. Обещание. И его собственная, глубокая потребность в подтверждении связи, которая казалась такой хрупкой после вчерашнего.

Его слова повисли в воздухе — откровенные, грубые и от этого невероятно интимные. Они прозвучали не как приказ, а как низкий, бархатный намёк, полный абсолютной уверенности в том, что это случится.

— Позже сядешь мне на лицо...

Мои глаза, наверное, превратились в два огромных, недоумевающих круга. Кровь резко прилила к щекам, согревая даже кончики ушей. Во рту пересохло.

Он наблюдал за моей реакцией, и в его зелёных глазах вспыхнуло тёплое, торжествующее веселье, смешанное с тем самым, знакомым голодом.

— А пока иди в душ, скоро обед, — закончил он обыденным тоном, будто только что обсуждал погоду, а не... это.

Я встала с кровати, ощущая, как ноги немного подкашиваются. Кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и, стараясь не смотреть на него, направилась в ванную.

Дверь закрылась за мной, и я прислонилась к прохладному дереву, прикрыв лицо ладонями. Его слова эхом отдавались в тишине. Они смущали до глубины души, заставляя сердце биться неровно и часто. Но вместе со смущением, по жилам разливалось и другое, тёплое, щекочущее чувство. Оно было острым, почти болезненным в своей интенсивности. Возбуждали ли они меня? Чёрт возьми, да. Каждым своим грубым, прямым слогом. Потому что за ними стояла не просто похоть, а его абсолютная, животная потребность во мне.

Я глубоко вдохнула и направилась к душу, сбрасывая с себя пижаму. Под струями почти слишком горячей воды я пыталась смыть остатки сна, смущение и это навязчивое, сладкое беспокойство, которое он оставил на моей коже вместе с памятью о своих прикосновениях. Его слова продолжали звучать в голове, превращаясь в навязчивое, стыдное и пьянящее ожидание. «Позже»... это слово теперь было заряжено электричеством.

Когда я вернулась из душа, закутанная в тёплый, мягкий халат, в комнате стояла пустота. Тихая, звенящая, уже знакомая. Киллиана не было. Он ушёл, не дождавшись, не попрощавшись — значит, произошло что-то действительно важное, требующее его немедленного присутствия. Я почувствовала знакомый холодок тревоги под ложечкой, но постаралась его задавить. Он справится. Он всегда справлялся.

Я подошла к зеркалу и медленно развязала пояс халата, позволяя ему соскользнуть с плеч. Встала боком, внимательно изучая своё отражение. Да, это было не воображение. Живот изменился. Он не был просто плоским. Там появилась мягкая, едва уловимая выпуклость, плавный изгиб под тонкой кожей. Я провела по нему ладонью. Тёплый. Наш. На секунду на моём лице расцвела неуверенная, но искренняя улыбка, прежде чем я снова завернулась в халат.

Одевшись в простые, удобные джинсы и мягкий свитер, я взяла телефон, который до этого боялась включать. Он ожил, но на этот раз не взорвался лавиной уведомлений. Было лишь одно сообщение от него, отправленное, судя по всему, минуту назад:

К. >> Еда через час. Сиди смирно. Скучаю.

Коротко. Деловито. Но то самое «скучаю» в конце, брошенное как будто невзначай, согрело сильнее любого свитера. Я села у окна, глядя на серое небо, и позволила себе помечтать о том самом «позже», которое он обещал. И о дне рождения, который, возможно, всё-таки наступит сегодня.

Я набрала сообщение, стараясь звучать не как затворник, а как человек, который просто хочет какао.

Я >> Можно спуститься вниз? Я хочу какао.

Ответ пришёл почти мгновенно, как будто он ждал.

К. >> Можно. Пока чисто. Возьми какао в ресторане, развейся, так уж и быть. Рядом будут люди.

Через минуту за дверью номера уже стояли двое — незнакомые мне мужчины в тёмной, неброской одежде, с профессионально-отстранённым выражением лиц. Мои тени. Мы молча спустились на лифте.

По дороге в ресторан зазвонил телефон. Альфред. Как и всегда, по несколько раз в день. Я ответила, быстро заверив его, что всё хорошо, что я в безопасности, что мне ничего не нужно. Он поздравил меня еще вчера с днем рождения, и сказал, что как нибудь отметим. Его вопросы были краткими, точными, без лишних эмоций, но за каждым стояла титаническая сила его заботы. Звонок длился меньше минуты.

Я зашла в ресторан. Утро сменилось пасмурным днём, и зал был почти пуст. Подойдя к стойке бариста, я указала на меню:

— Какао, пожалуйста. И... вон тот кексик с вишней.

Бариста, молчаливый парень в фартуке, кивнул и принялся за работу. Я отвернулась и направилась к свободному столику у окна, окружённому низкими диванчиками. Мои спутники заняли позиции неподалёку — один у входа, другой у служебной двери, растворяясь в интерьере, но оставаясь настороже.

Не прошло и минуты, как на диванчик напротив, с противоположной стороны столика, буквально завалилась девушка. Она сбросила на сиденье объёмную сумку и телефон, с которым только что закончила разговор. Выглядела она на пару лет старше меня. Светлые, слегка растрёпанные волосы были собраны в небрежный пучок, на лице — минимум макияжа, но отчаянное выражение в глазах. На ней были удобные джинсы и просторная кофта.

Она вздохнула так громко, что это привлекло внимание даже моего охранника у входа, и обрушила на меня поток слов, как будто мы были давними подружками, встретившимися за кофе.

— Не, ну ты прикинь! — начала она, закатывая глаза. — Позвал на свидание, в этот новый пафосный ресторан, я, дура, платье новое купила! А в конце, когда счёт принесли, такой мило так улыбается и заявляет: «Кстати, давай платить каждый за себя? А то я вот машину в кредит взял...» Не, ну я то могу заплатить, чёрт с ним! Но он два месяца за мной бегал, смс-ки слал, стихи! Вот козел, правда же?

Она смотрела на меня ожидающе, ища подтверждения своей праведной ярости. В её поведении не было ни капли злого умысла — лишь искреннее желание выговориться первому встречному, потому что накипело.

Я невольно улыбнулась, глядя на её возмущённое лицо. Это было так... нормально. Так далеко от моей реальности с перестрелками, прослушками и скрытыми угрозами.

— Бывает, — сказала я мягко, и моё согласие, кажется, её ещё больше воодушевило.

В этот момент баристка подошла и поставила передо мной высокую кружку с дымящимся какао, увенчанным шапкой взбитых сливок, и тарелочку с кексом. Аромат ванили и шоколада заполнил пространство между нами.

Она, не задумываясь, потянулась через стол и буквально схватила мой кексик с вишней. Отломила добрую половину и отправила в рот, продолжая говорить, активно жуя и бурча сквозь крошки:

— И ещё в этот отель позвал! — она махнула рукой, очерчивая роскошное пространство вокруг. — Ты видела какие... мх-м... здесь цены, а? Я в шоке! Я еле как на обычный номер наскребла, а он мне — «ой, у них тут люкс с джакузи!» Ну и кто его будет оплачивать, спрашивается? У-у, козлина!

Я не смогла сдержать лёгкий смешок, который вырвался, пока я подносила к губам кружку с какао. Тёплый, сладкий пар обжёг ноздри. Это было настолько абсурдно и настолько... человечно, что на секунду я забыла обо всём.

— Я, кстати, Мэй, — объявила она, наконец проглотив  — А ты?

Её взгляд был открытым, любопытным, без тени подвоха. Простая светская болтовня в баре дорогого отеля. Я на секунду заколебалась, но что плохого в имени?

— Селеста, — ответила я, и это имя прозвучало странно в этой обстановке.

— О, красивое! — Мэй оживилась. — Ну что, Селеста, как тебе этот пафосный муравейник? Тоже какого-нибудь принца на лимузине ждёшь? — Она игриво подмигнула, явно считая меня такой же «простой» девушкой, затерявшейся среди богатства.

Я лишь снова улыбнулась, делая глоток какао, и покачала головой. Мои охранники замерли на своих позициях, их взгляды время от времени скользили по Мэй, оценивая её как возможный, хотя и маловероятный, фактор риска. Но пока что она была просто всплеском нормальности в моём странном, натянутом мире. И, чёрт возьми, это было приятно.

— У меня жених есть, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал максимально обыденно. — Я жду его.

Мэй прищурилась, оценивающе кивнув.

— О, вы тоже наскребли на номер здесь? — сочувственно протянула она. — Цены вообще кошмар! Я в жизни столько за ночь не платила. Но что поделать, романтика, — она вздохнула, и её взгляд на мгновение задержался на одном из моих телохранителей, который сидел за соседним столиком. Его поза была расслабленной, но взгляд, скользнувший по ней, был быстрым и острым, как скальпель. Мэй чуть поморщилась, будто почувствовала этот холодок, и быстро перевела глаза обратно на меня, её бойкая болтовня на секунду прервалась. Но она тут же встряхнулась, как бы отмахиваясь от странного чувства.

— Зато здесь красивая природа, — продолжила она, жестом указывая в сторону огромных окон, за которыми виднелось заснеженное озеро и лес. — И я слышала, что каток есть. Крытый, наверное. А я бы на озере хотела покататься, — она мечтательно подперла щеку рукой. — Но боюсь, мы утонем, а? Лёд-то... — Она фыркнула смешком, явно представляя себе эту нелепую картину.

В этот момент к нашему столику подошёл официант, склонившись ко мне в ожидании заказа. Я уже всё получила, но Мэй тут же оживилась.

— О, отлично! — воскликнула она и, не дожидаясь, повернулась к официанту. — Мне, пожалуйста, капучино двойной и круассан с шоколадом. И чтобы шоколада много, да? — Она снова обернулась ко мне, её светлые глаза искрились. — А ты, Селеста, только какао? Не хочешь чего-нибудь ещё? Я угощаю! Ну, в смысле, за счёт того козла, с которым рассталась, — она хихикнула.

Я покачала головой, улыбаясь.

— Спасибо, мне хватит.

Мэй снова что-то затараторила, а я слушала, смотря, как за окном падают редкие снежинки. Эта болтовня, эта простая человеческая несуразность была как глоток свежего воздуха. Но в уголке сознания тихо звонил колокольчик тревоги, смешиваясь со взглядом охранника и слишком лёгкой, слишком нарочитой болтливостью этой девушки по имени Мэй.

— А, я кстати, сегодня видела владельца отеля! — снова оживилась Мэй, её глаза заблестели азартом сплетницы. — Он ничего такой! Суровый такой, в чёрном, куда-то спешил. Пока я шла от этого козла, влепив ему прощальную пощёчину, — она с гордостью продемонстрировала воображаемый удар, — как раз он и проходил мимо. Как думаешь, мне удастся его закадрить? — Она хихикнула, но тут же насупилась. — Хотя... ему, наверное, нравятся светские львицы, да? Не такие как мы с тобой, простые смертные.

Она отхлебнула из только что принесённого капучино, оставив на верхней губе молочную пенку, и тут же переключилась:

— А твой жених кто? Чем занимается? Тоже бизнесмен какой-нибудь, раз в таком отеле остановился?

Вопрос ударил как обухом по голове. Воздух вокруг стола словно сгустился. Мой охранник за соседним столиком стал чуть более неподвижным. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Что ответить? «Он — Дон мафии, и мы прячемся здесь, пока его люди ведут переговоры с теми, кто хочет нас убить»?

Я сделала глоток какао, чтобы выиграть секунду, и как-то неловко отмахнулась, изображая легкомысленную улыбку.

— Ох, не спрашивай. Сплошная работа и нервы. Лучше расскажи, куда ты эту пощёчину влепила? В ресторане? Нескучно же получилось! — я попыталась резко сменить тему, вложив в голос как можно больше живого интереса.

Мэй на секунду задумалась, как будто обрабатывая мой уклончивый ответ, но её природная болтливость взяла верх.

— Ага, прямо когда счёт принесли! — воскликнула она, снова погружаясь в детали своего драматического расставания, жестикулируя так, что чуть не опрокинула свою чашку.

Я слушала вполуха, кивая в нужных местах, но мой взгляд то и дело непроизвольно скользил к окну, к часам, к лицу охранника. Её простые, наивные вопросы висели в воздухе тяжёлым намёком. Она была как щенок, тявкающий у подножья горы, даже не подозревая о лавине, что может сойти со склона в любой момент. И эта её невинность становилась почти невыносимой.

В один момент тихую, почти сонную атмосферу ресторана разорвал резкий скрип открывающейся двери. И вошёл он.

Киллиан.

Он был не просто сердит. Он был в бешенстве. В нём чувствовалась не ярость, а леденящая, сконцентрированная буря. Его одежда — тёмный костюм, слегка помятый, — говорила о том, что он пришёл с важной встречи. Но всё внимание было приковано к его лицу: бледному, с резко очерченными скулами и глазами, в которых бушевал шторм из страха и гнева.

Он прошёл через зал целенаправленными, тяжёлыми шагами, не обращая внимания ни на кого, кроме меня. Остановился возле нашего столика, и его тень накрыла Мэй и меня. Воздух стал густым и колючим.

— Селеста, — его голос был низким, сдавленным, словно он с трудом контролировал его громкость. — Тебя не было в номере уже два часа. Ты так какао пьёшь?! — Его взгляд, острый как бритва, упал на мою пустую кружку, потом метнулся на Мэй, на её недоеденный круассан, и обратно ко мне. В его глазах читался не вопрос, а обвинение. — Это могло бы быть опасно. Как ты не понимаешь!

Мэй, сидевшая напротив, замерла с кусочком круассана на полпути ко рту. Её глаза округлились от изумления и быстро сменившего его страха. Она явно узнала в нём того самого «владельца отеля». Её болтливая уверенность испарилась без следа. Она робко, почти неслышно, пробормотала:

— Здрасьте...

Но Киллиан не удостоил её даже взгляда. Всё его существо было сосредоточено на мне. Его пальцы сжались в кулаки, и я видела, как играют мышцы на его челюсти. Это был не спектакль. Это был настоящий, животный ужас, трансформировавшийся в ярость от того, что я подвергла себя риску. Риску быть на виду. Риску завести разговор с незнакомкой. Риску просто быть вне зоны его полного контроля.

В этот момент даже мои охранники, обычно невидимые, напряглись, готовые в любой момент вмешаться, но не зная, против кого — против своего босса или против возможной угрозы в лице испуганной девушки.

Я подняла на него глаза, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Стыд, вина и досада смешались с пониманием. Он боялся. Он боялся за меня так сильно, что это сжигало его изнутри.

Моя рука медленно накрыла его сжатую в кулак кисть, лежавшую на столе. Его кожа была холодной, напряжённой, как струна.

— Всё в порядке, Килли, — прошептала я, глядя ему прямо в глаза, стараясь пробиться через бурю в его взгляде. — Правда. Ничего же не случилось... Телохранители рядом. Не так ли?

Он вздохнул, и это было не облегчение, а сдавленный, тяжёлый звук. Его взгляд скользнул по лицам охранников, и они, будто по невидимой команде, выпрямились ещё больше. Затем он слегка наклонился, обняв меня за плечи одним быстрым, почти невесомым движением. И тут же он отстранился, отняв своё тепло так же резко, как и дал его.

— Как закончишь — иди в номер, — сказал он уже ровнее, но в голосе всё ещё дрожала стальная нотка приказа. — Надо кое-что важное сказать.

Ещё один колючий взгляд в сторону охранников — немое распоряжение «не спускать глаз» — и он развернулся, чтобы уйти. Его уход был таким же властным, как и появление. Дверь ресторана закрылась за ним, но напряжение в воздухе осталось, висящее, как запах озона после грозы.

Как только он скрылся, мой взгляд вернулся к Мэй. И на неё обрушилось.

Её лицо, ещё секунду назад бледное от испуга, теперь пылало румянцем возбуждения, изумления и дикого любопытства. Она схватила меня за руку через стол, её пальцы были холодными и цепкими.

— О БОЖЕ! — выдохнула она, не скрывая шёпота. — Это же ОН?! Владелец?! И это твой ЖЕНИХ?! Селеста, ты что, замуж за самого босса этого места выходишь?! Он... он выглядит как... как из фильма! А как он на тебя смотрел! — Она почти визжала, её слова вылетали пулемётной очередью. — Ты видела его лицо? Он был готов разнести этот ресторан, когда не нашёл тебя в номере! Это же... это же невероятно! Ты как с ним познакомилась? Он всегда такой... интенсивный?

Она говорила так громко и эмоционально, что несколько человек за соседними столиками обернулись, с любопытством наблюдая за нашей сценой. Мои охранники слегка напряглись, но оставались на местах. Мэй не замечала ничего вокруг. Её мир теперь состоял из сплетни века, которая сидела прямо перед ней.

— Ты должна всё рассказать! Каждую деталь! Как он сделал предложение? Где вы будете жить? О, Господи, я только что болтала с невестой самого Киллиана Лэйма! — Она схватилась за голову, будто не веря своему счастью.

Я сидела, чувствуя, как жар от её слов и любопытных взглядов посторонних людей обжигает мои щёки. Моё тихое, анонимное существование в этом отеле только что было публично и эффектно взорвано им же самим. И теперь мне предстояло как-то реагировать на этот шквал, исходящий от девушки, которая пять минут назад делилась историей про скупого ухажёра, а теперь видела перед собой готовый сценарий для романтического триллера.

Я быстро, почти не глядя, схватила бумажную салфетку со стола и, найдя в сумочке ручку, нацарапала на ней номер нашего президентского. Не лучшая идея, но альтернатив в данный момент не было.

— Давай завтра утром поговорим, встретимся? — прошептала я, просовывая ей салфетку под чашку. — Если что, я оплачу твой номер. Мне надо спешить.

Её глаза загорелись азартом сплетницы и благодарностью за возможную финансовую помощь, но она тут же энергично замотала головой.

— Ой, да не надо! Мой номер оплачен на две ночи! — выпалила она, хватая салфетку и пряча её в карман джинсов, как драгоценность. — А насчёт поговорить — я не против! Обязательно! Удачи там, с твоим... интенсивным женихом! — она бросила мне понимающий и одновременно восхищённый взгляд.

Я не стала больше медлить. Кивнув ей на прощание, я быстро подняла руку, поймав взгляд официанта, и жестом показала на счёт. Один из охранников тут же подошёл и молча протянул кредитную карту, разрешив ситуацию до того, как я успела до неё долезть. Всё было улажено за секунды.

Я поднялась с дивана, чувствуя на себе горящие взгляды Мэй и нескольких других гостей. Мои тени немедленно синхронизировались, один пошёл впереди, проверяя коридор, другой — за мной, прикрывая тыл. Мы двинулись обратно к лифтам быстрым, но не бегущим шагом.

Тишина в лифте после шумного ресторана оглушала. Я стояла, глядя на цифры, меняющиеся на табло, и чувствовала, как адреналин от встречи с Киллианом и неожиданного «разоблачения» перед Мэй медленно сходит на нет, сменяясь тяжёлым, каменным предчувствием. «Надо кое-что важное сказать». Эти слова висели в воздухе, гораздо более угрожающие, чем любая ярость в его глазах. Лифт мягко остановился, двери открылись.

Я зашла в номер. Тишину нарушал только его голос — низкий, ровный, без эмоций. Он стоял спиной ко мне у огромного окна, телефон прижат к уху. Я осторожно подошла сзади и коснулась его плеча. Нежно, как бы извиняясь за утреннее непослушание.

Он тут же, не заканчивая фразу, сказал что-то вроде «Перезвоню» и сбросил звонок. Обернулся. Его лицо было усталым, но спокойным. Той бури, что бушевала в ресторане, не осталось и следа. Осталась только глубокая, вымотавшая сосредоточенность.

Я посмотрела на него, не решаясь дышать.— Ну как... что хотел сказать?

Он взял мои руки в свои, его пальцы были холодными. Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде была странная смесь облегчения и новой, ещё неясной тревоги.

— Мы подписали временное перемирие, Селеста..

— Правда? — прошептала я, и голос предательски дрогнул. — Это... это хорошо?

Он смотрел на меня, и в его зелёных глазах плавился лёд. Было видно, как напряжение последних дней медленно отступает, уступая место хрупкой, почти невероятной надежде.

— На полтора месяца, — подтвердил он, и его руки потянулись ко мне. Он обнял меня, прижав к себе, и его ладонь легла на мою голову, медленно гладя распущенные каштановые кудри. Его прикосновение было усталым, но бесконечно нежным. — Мы сможем сыграть свадьбу. И отметить Новый год. Понимаешь? Тишина. Просто... тишина.

Я кивнула, уткнувшись лицом в его грудь, вдыхая знакомый запах — кожу, холодный воздух с улицы и что-то ещё, металлическое, отдающее решением и ценой.

Он выдохнул, и его губы коснулись моей макушки.— Я всего отдал несколько акций, — произнёс он тихо, как будто это была не цена за наше временное спокойствие, а какая-то мелкая, незначительная деталь. Но по тому, как сжались его мышцы, я поняла — цена была высокой. Очень. Но он отдал их без колебаний.

Мы стояли так, в молчании, посреди роскошного номера. За окном медленно темнело, предвещая ранний зимний вечер. Впервые за долгое время впереди было не бегство, а календарь. Свадьба. Новый год. Полтора месяца дыхания без оглядки. Это казалось такой роскошью, таким немыслимым подарком, что я боялась поверить.

Он отстранился, чтобы посмотреть на меня, и его большой палец провёл по моей щеке.— А теперь, — сказал он уже другим, более твёрдым тоном, в котором снова зазвучали знакомые нотки хозяина положения, — мы наверстаем упущенное. Начинаем праздновать твой день рождения. Как и обещал.

— Иди в соседний номер через два часа. В шесть вечера, — его слова прозвучали не как приглашение, а как мягкий, но непререкаемый приказ, от которого по коже пробежали мурашки ожидания.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Всё внутри сжалось в тугой, сладкий комок от предвкушения.

Он наклонился, и его губы едва коснулись моего лба в прощальном поцелуе, полном обещаний.

— Оденься красиво, моя дорогая будущая жена.

Затем он развернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой. Я стояла на месте ещё несколько секунд, слушая, как его шаги затихают в коридоре. Потом медленно выдохнула, и на моих губах расцвела неуверенная, но безудержная улыбка. Я закусила нижнюю губу, пытаясь сдержать смесь волнения, нежности и того острого, щекочущего желания, которое он разбудил в ресторане своими словами.

Нет смысла ждать. Я уже сейчас начала собираться.

Я подошла к огромному гардеробу, который успели заполнить за эти дни. Пальцы скользнули по рядам платьев — шёлк, атлас, кружево. Мне нужно было что-то... особенное. Не для посторонних глаз, а для него. Для этого «позже», которое теперь обретало форму, запах и время — шесть вечера, соседний номер.

Я выбрала. И, отложив платье в сторону, направилась в ванную, чтобы начать долгий, тщательный ритуал подготовки. Чтобы через два часа предстать перед ним не просто красивой, а той самой — желанной, загадочной, его будущей женой, ради спокойствия с которой он только что отдал часть своей империи. И чтобы это «позже» стало для него не просто исполнением обещания, а чем-то большим. Началом нашей тишины. Нашего мира.

Я снова зашла в душ, но на этот раз это был не просто гигиенический ритуал. Это была церемония. Тёплая вода смывала остатки дневного напряжения, а я тщательно брилась, зная, что даже если он не коснётся меня... он будет смотреть. Его взгляд, оценивающий, голодный, будет скользить по каждому сантиметру, и я хотела быть безупречной.

Завернувшись в мягкий шёлковый халат, я приступила к макияжу. Лёгкие, но чёткие штрихи, подчёркивающие глаза, чуть больше блеска на губы. Потом — волосы. Собрав каштановые кудри в элегантную, но слегка небрежную укладку, я оставила несколько прядей обрамлять лицо.

Затем наступил самый волнительный момент. Я сбросила халат и осталась перед зеркалом в полной наготе. Взгляд скользнул по отражению. Да, тело менялось. Бёдра стали чуть полнее, мягче. Руки потеряли ту болезненную, костлявую худобу. На животе — тот самый, едва уловимый, но уже уверенный изгиб. Вместо тревоги, теперь это вызывало странную гордость. Отлично.

Я открыла нижний ящик и достала то, что припасла на особый случай: комплект чёрного кружевного белья. Тонкие бретельки, едва прикрывающая грудь чашечка, высокие кружевные трусики. Одевая его, я чувствовала, как кожа под шелковистой тканью покрывается мурашками.

И наконец — платье. Короткое. Алое, как кровь, как страсть, как обещание. Из тончайшего шёлка на тонких бретельках. Оно мягко легло на тело, подчёркивая каждую новую линию, каждую округлость, и заканчивалось далеко выше колен.

Повернувшись перед зеркалом, я увидела не ту девушку из приюта или чемпионку со стрельбища. Я увидела женщину. Его женщину. Часы показывали без пятнадцати шесть. Пора.

Я надела чёрные лодочки на тонком, изящном каблуке, последний раз проверила себя в зеркале прихожей и вышла в коридор. Сердце отчаянно стучало, будто пытаясь вырваться из груди. Соседний номер. Я не знала, зачем именно туда, но его приказы не обсуждались, особенно когда они звучали таким тоном.

Постучала тихо, почти неслышно. Ответа не последовало, но дверь была приоткрыта. Я толкнула её и вошла.

Полумрак. Густой, бархатный, нарушаемый лишь мягким светом нескольких высоких свечей и мерцанием камина в дальнем углу. Воздух пах воском, древесиной и... чем-то вкусным.

В центре комнаты стоял небольшой столик, накрытый на двоих. И он. Киллиан. Он стоял у стола, спиной к камину, и смотрел на меня. Не двигался. Просто смотрел. Его взгляд в полутьме был тяжёлым, обжигающим. Он скользнул от моих туфель, медленно поднялся по ногам, задержался на красном шёлке, обтягивающем бёдра и грудь, на бретельках, на открытых плечах, на укладке, на моих губах. Он пил меня глазами, и от этого молчаливого пира по коже бежали мурашки.

Потом он сделал шаг вперёд, его движения были плавными, почти церемонными. Как настоящий джентльмен, он подошёл и отодвинул для меня стул.

Я села, чувствуя, как шёлк платья скользит по коже. Он обошёл стол и сел напротив. Его глаза в свете свечей горели изнутри тёмным, сосредоточенным огнём.

— Сок? — усмехнулась я, кивая на бокал с апельсиновым нектаром рядом с моей тарелкой.

Он не улыбнулся в ответ. Его лицо было серьёзным.— Тебе нельзя алкоголь, — ответил он просто, и в его голосе не было ни капли сожаления, только плоская, непреложная забота.

Только тогда я опустила взгляд на стол. И обомлела. Это не была лёгкая диетическая еда, которую я обычно ела под его надзором. Передо мной лежало настоящее пиршество: сочный стейк с розмарином и густым соусом, воздушное картофельное пюре, запечённые овощи с сыром, небольшая корзиночка с тёплым хлебом. Всё максимально калорийное. И, судя по запаху, невероятно вкусное. Это был не просто ужин. Это было заявление. Праздник. Одобрение тех самых изменений в моём теле, которые я только что рассматривала в зеркале.

Я подняла на него глаза. Он следил за моей реакцией.— Ешь, — сказал он тихо. — Ты должна набираться сил. Для себя. Для них.

И в его взгляде, поверх плоской заботы, промелькнуло что-то ещё. Голод. Но не к еде.

Мы начали есть. Я сосредоточенно резала стейк, чувствуя его взгляд на себе тяжелее, чем любая ткань платья. Он отпивал красное вино из своего бокала, и я не могла не красть взгляды на тёмно-рубиновую жидкость. Каждый раз он замечал это и почти незаметно качал головой — неодобрительно, но без злости. Запрет был абсолютным, и я понимала почему.

Спустя полчаса моя тарелка опустела. Я съела всё — впервые за долгое время почувствовав не просто сытость, а глубокое, почти животное удовлетворение от еды. Это было невероятно вкусно.

Он отодвинул свой бокал, его тарелка была почти нетронута. Встал. Медленно, не сводя с меня глаз, обошел стол и остановился сзади. Я замерла, чувствуя его близость, его тепло у своей спины. Он что-то достал. Тихий шелест бархатной коробочки.

— Подарок на день рождения должен быть, не так ли? — его голос прозвучал прямо над моим ухом, низко и бархатисто.

Что-то холодное и легкое коснулось моей кожи у основания шеи. Он застегнул цепочку сзади. Я инстинктивно подняла руку, чтобы прикоснуться. Цепочка была тонкой, но не хрупкой. Белое золото. А кулон... Я опустила глаза, пытаясь разглядеть его в мерцающем свете свечей. Это была не просто подвеска. Это была сложная, тончайшей работы миниатюра: несколько крошечных, переплетённых звёзд, кружащихся вокруг какого-то более тёмного, не сразу понятного центра. Что-то вроде абстрактной галактики или...

— Что это? — прошептала я, заворожённо водя пальцем по холодному металлу.

Его руки легли на мои плечи, а губы снова приблизились к уху. Его дыхание стало частью тишины комнаты.

— Вселенная, — сказал он так тихо, что слова едва долетели. — Наша. В каждой из её версий, в каждом её изгибе... мы встретимся. Обязательно.

Он не говорил о бессмертии души или поэтических метафорах. Он говорил это как констатацию научного факта. Как клятву, высеченную не в камне, а в самой ткани мироздания. Этот кулон был не просто украшением. Это было обещание, отлитое в металле. Обещание, что наша связь сильнее времени, пространства и даже угрозы смерти. Что где бы ни оказались наши души в следующий раз — среди звёзд, в другой жизни, в другом измерении — его любовь найдёт меня.

Его слова повисли в наэлектризованном воздухе комнаты, где пахло вином, воском и нашим обедом. Его голос был низким, хрипловатым от желания, которое он больше не собирался сдерживать.

— Теперь... исполним это «позже»? — он не спросил. Он констатировал. — Я голодный.

Во рту у меня моментально пересохло, сердце заколотилось так громко, что, казалось, заглушит шум камина. Он не стал ждать ответа. Его пальцы обхватили моё запястье — не грубо, но с непререкаемой силой — и потянули меня со стула к огромной кровати, стоящей в глубине комнаты, в ещё более густом полумраке.

Я сделала несколько неуверенных шагов за ним, мои каблуки глухо стучали по паркету. Логика отказывалась работать.

— Ч-что? — сорвалось с моих губ, больше от изумления, чем от протеста.

Мы оказались у края кровати. Он развернулся ко мне, и в свете пламени, падающем сбоку, его лицо было похоже на маску из теней и решимости. Он посадил меня на край матраса, и его руки легли на мои бёдра, пальцы впились в шёлк платья.

— Сядешь мне на лицо, — повторил он, и на этот раз это был не намёк, а прямая, откровенная инструкция. В его глазах горело не терпение, а выверенная, хищная уверенность человека, знающего, чего хочет, и готового это взять. Он смотрел на меня так, будто я уже была там, где он сказал. И его голод был таким же реальным и осязаемым, как цепочка на моей шее. Это было обещание, и теперь настало время его выполнить. Не в порыве страсти, а как часть ритуала — ритуала обладания, доверия и того предельного интима, где стираются все границы.

Мои возражения, полные глупой, сиюминутной заботы, застряли в горле, разбившись о каменную стену его воли. Он не стал их слушать. Его терпение, и без того тоньше паутины, лопнуло.

— А вдруг... а вдруг ты не сможешь дышать? Я... — начала я, но он перебил, и в его голосе уже не было бархатной нежности.

— Просто, блять, сядь мне на лицо, — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы. Голос был низким, властным, лишённым всяких сантиментов. — Не думай ни о чём, чёрт возьми. Я не могу и не буду тебя трахать, — он произнёс это как приговор, как ещё одно правило в своде его безумных законов, — но ты должна отплатить мне. Должна.

В этот момент сквозь образ заботливого, виноватого жениха прорезался тот самый Киллиан. Дон. Хозяин. Человек, привыкший получать то, что хочет, и определяющий правила игры. Его глаза в полумраке сверкали не нежностью, а стальной, неумолимой требовательностью. И самое чудовищное, самое порочное — мне это безумно нравилось. Это сводило с ума. Потому что эта власть, эта грубая прямота была частью его. Частью того монстра, который любил меня так яростно и так бесповоротно.

Все мои страхи, все «вдруг» рассыпались в прах под давлением его воли. Я кивнула, коротко, почти незаметно. Не из покорности, а из понимания. Это был наш договор. Наш извращённый, безумный баланс.

Он лег на спину, его взгляд приковался ко мне, полный ожидания и того самого, животного голода. Я медленно, дрожащими от волнения руками, приподнялась и, замирая над ним, позволила ему направлять мои бёдра своими сильными ладонями. Мир сузился до мерцания свечей, до тяжёлого дыхания и до абсолютной власти, которую он сейчас добровольно отдавал мне, приказывая взять её.

Его руки, сильные и уверенные, посадили меня к себе на живот. Я сидела верхом на нём, чувствуя под собой твёрдые мышцы и тепло его тела через тонкую ткань его брюк. Его глаза не отрывались от меня, пылая в полумраке.

Он начал раздевать меня. Неторопливо, почти ритуально. Его пальцы скользнули по бретелькам моего красного платья, стянули их с плеч. Шёлк с лёгким шорохом сполз вниз, обнажая кружевное чёрное бельё. Он не стал снимать его сразу. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по моей груди, обтянутой тканью, по животу.

Потом его рука поднялась. Нежно, почти благоговейно, он провёл ладонью по моему животу, по тому мягкому изгибу, чувствуя под кожей наше будущее. Это прикосновение было полным нежности, полным принятия.

Но в следующий миг его движения изменились. Его пальцы, всё те же грубые, привыкшие к оружию и боли, зацепились за тонкое кружево моих трусиков. И с резким, почти яростным движением, он содрал их с меня. Ткань порвалась с тихим шелестом, и я почувствовала прилив холодного воздуха и жгучего стыда, смешанного с диким возбуждением.

— Килли... — вырвалось у меня шёпотом.

Он не ответил. Его руки снова обхватили мои бёдра, теперь уже кожей к коже. Он начал направлять меня. Медленно, неумолимо, смещая мой вес с его живота вниз, к его лицу. Я закусила губу до боли, чувствуя, как всё внутри сжимается в тугой, трепещущий комок.

И тогда я ощутила это. Его дыхание. Тёплое, влажное, прерывистое. Оно касалось самой интимной, обнажённой части меня. Самого ядра моей уязвимости. Воздух вырвался из моих лёгких тихим стоном. Это было не просто физическое ощущение. Это была капитуляция. Полная, безоговорочная. Он отдавал себя в мою власть самым первобытным способом, и в этом жесте была и его безграничная доверчивость, и его тираническая воля. И я, дрожа, позволила ему уложить себя туда, куда он хотел, чувствуя, как мир растворяется в этом густом, тёмном, пьянящем моменте.

Его руки, крепкие и властные, окончательно усадили меня. И я ощутила всё. Полностью.

Сначала — его дыхание. Горячее, ровное, направленное прямо туда, куда ничей взгляд, кроме его, не должен был проникать. Оно обжигало кожу, заставляя каждый нерв трепетать. Потом — твёрдую линию его носа, уткнувшегося в самую чувствительную плоть. Этот контакт был шокирующе откровенным, почти неприличным в своей прямолинейности.

Его ладони крепко обхватили мои ягодицы, пальцы впились в мякоть, не давая мне отстраниться ни на миллиметр, удерживая в абсолютной власти. И тогда...

Тогда он высунул язык.

Первое прикосновение было плоским, широким, исследующим. Оно смыло остатки стыда и нерешительности одним махом. Я резко выгнулась в дугу, как от удара током, и из моей груди вырвался не крик, а глубокий, хриплый, совершенно незнакомый мне стон. Это был звук чистой, животной реакции, над которой у меня не было ни капли контроля.

Он не стал ждать, пока я приду в себя. Его язык начал двигаться. Не просто лизать, а именно работать — целенаправленно, настойчиво, с тем же расчётом и сосредоточенностью, с каким он вёл переговоры или стрелял. Он исследовал каждую складку, каждый сантиметр, находил самые отзывчивые точки и возвращался к ним снова и снова, меняя ритм, давление.

Мои руки вцепились в покрывало по бокам от его головы. Мир сузился до темноты под моими веками, до гула в ушах и до этого невероятного, всепоглощающего ощущения там, внизу. Его нос, его дыхание, его неутомимый, влажный язык... Он сметал всё на своём пути — страх, стыд, память о боли. Оставлял только нарастающую, невыносимую волну, которая поднималась из самой глубины моего существа, угрожая снести крышу этому роскошному убежищу и меня вместе с ней.

Я стонала, уже не пытаясь сдерживаться, мои бёдра начали двигаться сами, следуя за его руководящими руками, в такт его языку

В какой-то момент его техника изменилась. Целенаправленные, плоские движения сменились чем-то другим. Он зафиксировал мой клитор между губами и начал... сосать. Медленно, с таким же сосредоточенным, хищным вниманием, с каким делал всё.

Это было невыносимо. Сладость превратилась в острое, почти болезненное напряжение, сконцентрированное в одной крошечной точке. Я инстинктивно начала ерзать, пытаясь найти больший контакт, большее давление, стремясь прижаться к его губам ещё сильнее, ускорить этот безумный темп.

Но он не позволил. Его руки, лежавшие на моих ягодицах, резко сжались. Не больно, но с непререкаемой, стальной силой. Он буквально пригвоздил меня к своему лицу, лишив возможности двигаться, полностью контролируя каждый мой микродвижение. Я оказалась в ловушке — между его немилосердным ртом и его железной хваткой.

От неожиданности и этого внезапного лишения свободы действия из моей груди вырвался короткий, отрывистый вскрик. Не от боли. От шока и от нарастающей, неконтролируемой стихии внутри, которой он теперь дирижировал с абсолютной властью. Он не давал мне бежать от ощущений, не давал торопить. Он заставлял принимать всё, что он давал, в его ритме, с его интенсивностью. И в этом полном подчинении, в этой невозможности даже пошевелиться без его воли, была новая, головокружительная бездна.

Всё напряжение, что копилось, нарастало и сжималось в тугой пружину под его властным ртом, наконец сорвалось. Оно прорвалось не плавно, а резким, сокрушительным вихрем, который вырвался из самой глубины. Я кончила с громким, сдавленным криком, в котором растворились все страхи, вся боль, вся усталость последних дней. Тело выгнулось в судорожной дуге, полностью находясь во власти его рук и его губ.

И в этот пиковый миг я ощутила, как он... не отстраняется. Наоборот. Его губы сжались ещё сильнее, а язык работал с новой, почти жадной интенсивностью. Он всасывал каждую каплю, каждый трепет, каждую последнюю судорогу моего удовольствия, как будто пытался выпить самую суть моей реакции, моей потери контроля. Это было не просто ласковое завершение. Это был акт поглощения, обладания на самом глубоком, почти первобытном уровне.

Только когда последние отголоски оргазма отступили, сменившись глубокой, дрожащей пустотой и сверхчувствительностью, он наконец ослабил хватку. Его руки перестали так яростно сжимать мои бёдра, и он позволил мне... ерзать. Слабые, беспомощные подрагивания, попытка бессознательно отстраниться от источника этого чудовищного, исчерпывающего наслаждения, которое теперь казалось почти слишком сильным, чтобы его вынести.

Я опустилась на него всем весом, дрожа, чувствуя, как его дыхание, теперь горячее и прерывистое, обжигает мою разгорячённую кожу. В воздухе висел густой, сладковато-горький запах секса и нашей безудержной близости. Он не говорил ни слова. Просто лежал, позволяя мне отдышаться, его руки теперь лежали на моих бёдрах легко, почти ласково, утверждая свою власть уже не силой, а самим фактом того, что только что произошло.

Тишина после долгого, сокровенного разговора была густой и тёплой, как одеяло. Мы проговорили о будущем, о свадьбе, о детях, о простых вещах, которые вдруг стали возможными. Его слова были тихими, мои — сонными. На часах пробило одиннадцать, когда я наконец почувствовала, как тяжесть смыкается на веках.

Я отвернулась от него на бок, уткнувшись лицом в подушку, и погрузилась в предсонную дымку. Его тепло было рядом, его рука легла мне на талию... нет, выше. Его ладонь оказалась на моей груди. Не просто лежала. Он слегка, почти неуверенно, сжал её. И я замерла, не совсем проснувшись, но уже не спя.

И тогда я услышала. Его дыхание. Оно было не ровным, как у спящего. Оно было прерывистым, сдавленным, будто он старался дышать как можно тише. Между вдохами проскальзывали сдерживаемые, едва слышные стоны, которые он глушил, закусывая губу. А потом... странный, влажный, хлюпающий звук. Негромкий, но отчётливый в царящей тишине. Ритмичный.

Я сразу поняла. Всё внутри меня сжалось, а по спине пробежали мурашки, смесь смущения, жалости и острого, запретного возбуждения. Он не спал. Он лежал сзади, смотрел на мою спину, на мои волосы, рассыпанные по подушке, и... дрочил. Терял контроль, глядя на меня. После всего, что было, после его власти и моей капитуляции, теперь он был во власти собственного желания, которое не мог удовлетворить, но и не мог игнорировать. Он сжимал меня, как суррогат, слушая моё дыхание, и это сводило его с ума.

Я не шевелилась, притворяясь спящей, но каждое его сдавленное всхлипывание, каждый тот самый звук отдавались во мне глухим эхом. Я  лежала, затаив дыхание, деля с ним эту тёмную, липкую, безумно эротичную тайну.

— Да... мышка... — тихо, сквозь стиснутые зубы, прорычал он. Его голос был густым от наслаждения и той боли, что приносило сдержанное желание. Его пальцы впились в мою грудь сильнее, уже не просто сжимая, а почти мнут её сквозь тонкую ткань белья.

Я инстинктивно, совсем чуть-чуть, заёрзала, пытаясь найти более удобное положение или просто реагируя на его внезапную грубость. Движение было небольшим, но достаточным, чтобы одеяло, лежавшее на моих бёдрах, соскользнуло и упало на пол. Холодный воздух комнаты коснулся кожи, но это ощущение было ничтожным по сравнению с тем, что происходило.

Я сильнее зажмурила глаза, изо всех сил притворяясь спящей. Но моё тело было напряжённой струной, каждая клетка осознавала его взгляд. Я чувствовала его. Как его горячие, тяжёлые глаза скользят по линии моего позвоночника, останавливаются на открывшихся ягодицах, медленно поднимаются обратно, чтобы снова утонуть в изгибе талии, в контурах груди, в растрёпанных волосах. Он не просто смотрел. Он поглощал меня взглядом. Каждый его прерывистой вдох, каждый подавленный стон, каждый влажный звук его руки, работающей под одеялом у него между ног, был частью этого молчаливого, яростного пира.

Я лежала, совершенно неподвижная, кроме предательской дрожи, пробивавшейся сквозь мышцы, и слушала, как он теряет рассудок из-за меня. Из-за моего тела, лежащего рядом, из-за моей притворной беспомощности. Это была власть другого рода. Тихая, пассивная, но от того не менее всепоглощающая. И в этой тёмной, наполненной невысказанным напряжением тишине, граница между сном и явью, между неведением и знанием, стёрлась до небытия.

В следующее мгновение его хватка стала почти болезненной. Пальцы впились в плоть так, что я чуть не вскрикнула, но вовремя подавила звук. И тогда из его груди вырвался сдавленный, глубокий стон — не крик, а скорее тяжёлый, почти мучительный выдох, полный облегчения и того самого, животного удовлетворения, которого он так отчаянно искал. Его тело за моей спиной напряглось в последней, короткой судороге, а затем обмякло.

Он кончил. Глядя на меня. В тишине, в темноте, пока я притворялась спящей.

Потом он осторожно, будто боясь разбудить, разжал пальцы на моей груди. Его рука ушла. Я слышала, как он медленно, тяжело поднялся с кровати. Краем глаза, сквозь ресницы, я увидела его смутную тень, склонённую над тумбочкой. Послышался лёгкий шорох — он доставал салфетки. Потом тихие, сдержанные звуки — он вытирался. Стирал с себя следы своей слабости, своей потери контроля.

Воздух в комнате теперь был наполнен новыми запахами — соли, секса, его пота и лёгкого аромата бумажных салфеток. Я лежала неподвижно, слушая, как его дыхание постепенно выравнивается, как он выбрасывает что-то в корзину, как снова ложится на кровать, на этот раз уже дальше, оставляя между нами пространство.

Мы оба притворялись. Он — что ничего не было. Я — что спала. И в этой тишине, нарушаемой только биением наших сердец, лежала новая, ещё более глубокая и сложная правда о нас.

(От лица Киллиана)Я опустился на матрас, чувствуя, как адреналин и стыд медленно отступают, сменяясь тяжёлой, приятной усталостью. О, боги. Я не смог сдержаться. Это было глупо, слабо, но вид её — спящей, беззащитной, с этим чёртовым платьем, свалившимся с бёдер, с кожей, светящейся в полумраке... Он сводил меня с ума. Мне так хотелось развернуть её, прижать к себе и войти в неё, глубоко, до самого конца, почувствовать, как она сжимается вокруг, как стонет... Но нельзя. Этот запрет был железным. Моим же собственным законом, моей же стеной.

Поэтому пришлось довольствоваться этим. Смотреть на неё, сжимая её грудь, представляя, что это её рука на мне, её губы... Чёрт. Даже сейчас, когда всё кончено, внизу живота тлеет слабое, неудовлетворённое жжение. Но иначе было нельзя. Рисковать ею — нет. Ни за что.

Она спала. Или делала вид. Неважно. Я потянул одеяло с пола и осторожно укрыл её, спрятав от ночного холода и от своего собственного, ненасытного взгляда. Потом придвинулся ближе, прижал её спину к своей груди, обняв за талию. Её дыхание было ровным, глубоким. Она пахла мной, собой, нами. И чем-то ещё — чистотой, которую я только что осквернил своими мыслями и своим поступком.

Я закрыл глаза, вдыхая этот запах. Стыд грыз изнутри, но вместе с ним было и другое. Удовлетворение, что хоть так. Что хоть таким извращённым способом я смог быть с ней, когда прямой путь был закрыт. Что она здесь, в моих руках, живая, тёплая, моя. Пусть и не до конца. Пока не до конца. Я прижался губами к её плечу, сквозь ткань пижамы, в немое извинение и в клятву. Скоро. Скоро всё будет иначе. А пока... пока хватит и этого. Хватит того, что она дышит рядом.

Где-то в шесть утра я открыл глаза. Первое, что увидел — она. Моя девочка. Снова раскуталась, одеяло сбито в ногах, всё тело на виду. Ну и дурында. Неужели не чувствует холод? Я посмотрел на неё — спящую, безмятежную, с едва заметной улыбкой на губах. На её тело, которое уже начало меняться, становиться мягче, округлее. Моё. Наше. Глоток воздуха застрял в горле.

Я молча поднялся, натянул на неё одеяло до самого подбородка, поправив края. Потом подготовил всё на тумбочке: горсть разноцветных таблеток, аккуратно выложенных рядом со стаканом, и бутылку с апельсиновым соком, который она ненавидела, но пила безропотно. Для сил. Для них.

Сходил в душ, ледяной, чтобы смыть остатки сна и то навязчивое, щемящее чувство, что оставила ночь. Вышел из номера, тихо прикрыв дверь.

В коридоре мои люди уже были на постах. Я бросил взгляд на камеры в углах — маленькие, неприметные чёрные точки. Мои ребята уже отработали. Доступ к записям для посторонних закрыт, сигналы зашифрованы и перенаправлены. Хотя... черт. Теперь, с этим перемирием, можно было бы не прятаться целый месяц. Целый месяц дышать почти свободно. Мысль казалась почти нереальной.

Но расслабляться рано. Остались те, кто не подписывал бумаги. Мелкие, назойливые группировки, которые возомнили, что могут урвать свой кусок, пока большие игроки договорились. Они как муравьи — мелкие, но кусачие, и их надо раздавить, пока они не начали подтачивать фундамент нашего хрупкого спокойствия. О, Боже, это никогда не кончится.

Я вышел из отеля на холодный, предрассветный воздух. Лёгкий морозец ущипнул за щёки. Достал телефон, набрал номер.

— Говори, — ответил на той стороне голос, привыкший к любым часам.— Свадьба, — сказал я коротко, шагая по пустынной аллее к ждущему в отдалении внедорожнику. — Начинаем подготовку. Не скромная. Всё, как обсуждали. Да. Всё уложить в срок.

Я сел за руль, ещё секунду глядя на освещённые окна нашего номера на самом верхнем этаже. Там спала моя вселенная. А у меня впереди был день, чтобы расчистить для неё место в этом жестоком мире. Чтобы муравьи не посмели даже пискнуть в день, когда она станет моей женой официально. Навсегда.

По дороге в бизнес-центр мысли гудели, как рой ос. Война, бегство, перемирие — всё это выбило меня из привычной колеи контроля. Пора было возвращать порядок в то, что осталось от империи и начинать строить новую — для неё, для нашей семьи. Для этого нужны были не только солдаты, но и надёжные, проверенные умы. Люди, с которыми можно не играть в кошки-мышки.

Я набрал групповой видеозвонок. Три номера. Людей, которых я мог назвать друзьями в том извращённом понимании, которое остаётся в нашем мире. Мы виделись, дай бог, раз в год. Они в Берлине, чистый, легальный на вид бизнес, железные нервы и связи, уходящие в самые тенистые уголки Европы. Дружили с университета, ещё до того, как жизнь расставила нас по разные стороны баррикад, но не разорвала эту странную, прочную нить.

На экранах одно за другим загорелись лица.

— О, Киллиан, — раздался голос Колтона, первым. На экране возникло его грубое, но выразительное лицо с тёмными, чуть растрёпанными волосами и насмешливыми карими глазами. Он сидел в каком-то модном лофте с чашкой кофе. — В честь какого конца света ты позвонил? Неужто решил по-тихому отойти от дел и стать монахом?

Практически одновременно подключился Хантер. Статный, с идеальной осанкой, даже по видеосвязи ощущалась его хищная, собранная энергия. Он не отрывался от стопки документов, что-то быстро подписывая.— Да, Лэйм, чего тебе? — бросил он, не глядя в камеру. — Если хочешь вложиться в новый стартап — не сейчас, я на биржевом раскачиваю лодку.

Третий квадрат оставался тёмным на секунду, потом включился. Тревис. Безмолвный, как скала, с невозмутимым лицом и проницательным взглядом из-под густых бровьёв. Он просто молчал, привычный интроверт, чьё слово весило больше, чем речи других.

Я дал им секунду на их шутки и деловитость, глядя на три знакомых лица, которые были частью той другой, почти нормальной жизни, что казалась теперь сном.Потом сказал просто, без предисловий, выбросив фразу, как гранату в тихую комнату:

— Я женюсь.

Эффект был моментальным. Колтон замер с чашкой на полпути ко рту, его насмешливая ухмылка сползла с лица. Хантер резко поднял голову от документов, его брови поползли вверх. Даже Тревис, каменное изваяние, слегка наклонил голову, в его обычно невыразительных глазах промелькнула живая искра изумления.

Три пары глаз уставились на меня через сотни километров. Тишина в эфире стала оглушительной.

Я свернул на другой поворот, и машина тут же упёрлась в стену из бамперов. Раннее утро, а пробка уже была мертвой хваткой. Я вздохнул, раздражённо постучав пальцами по рулю. Идеальный фон для этого разговора.

На экране Колтон фыркнул, его лицо снова расплылось в знакомой, циничной ухмылке.— Да ладно, Лэйм, — протянул он, растягивая слова. — А, фиктивный, да? Пфф... Уже присмотрел себе любовницу из Восточной Европы для отвода глаз? Или контракт на наследство с какой-нибудь обедневшей графиней?

Хантер перестал подписывать бумаги, его взгляд стал острым, аналитическим. Тревис продолжал молчать, но его молчание теперь было напряжённым, выжидающим.

Я посмотрел в камеру, глядя прямо на них сквозь тысячи километров и слои нашей общей, извращённой реальности. Улыбнуться не пытался. Просто сказал, отчеканивая каждое слово, чтобы не осталось сомнений:

— Нет. По любви.

Тишина в эфире стала ещё гуще. Даже Колтон потерял дар речи, его ухмылка застыла, превратившись в маску неверия. Хантер медленно откинулся на спинку кресла, проводя рукой по подбородку. Тревис... Тревис просто прищурился, будто пытаясь разглядеть что-то на моём лице сквозь пиксели экрана.

Пробка передо мной чуть сдвинулась. Я тронулся с места, и этот мелкий бытовой звук двигателя казался оглушительным в контрасте с тишиной по ту сторону экрана.

— Через неделю прилетайте в Нью-Йорк, — сказал я, глядя на их ошеломлённые лица. — Устроим мальчишник. Потом — свадьба.

Колтон первым оправился от шока, его цинизм вернулся с удвоенной силой.— Постой, постой. С кем, чёрт возьми, у тебя свадьба? — Он прищурился. — Она что, дочь какого-нибудь русского миллиардера, и ты захватываешь нефтяные вышки через брак? Или... — его тон стал язвительным, — тоже из твоей весёлой мафиозной тусовки? Какая-нибудь холодная красотка с пистолетом в подвязке?

Я сжал челюсть. Раздражение клокотало внутри, но я его подавил. Это были не враги. Это Колтон, Хантер и Тревис. С ними я прошёл через огонь и воду ещё в те дни, когда мир казался проще. Им можно было сказать.

Я сделал паузу, глядя на пустующую дорогу впереди, прежде чем вернуть взгляд в камеру.— Помните, я много лет не мог отойти от смерти... «сестры»?

На этот раз отреагировал даже Тревис. Его каменное лицо дрогнуло.— А, ну да, — его низкий, редко звучащий голос прозвучал чётко. — Ты тогда казался чудовищем. Ходячим смерчем из ярости и вины. — Он сделал небольшую паузу. — Мне, чёрт возьми, было страшно с тобой просто говорить.

Хантер молча кивнул, его взгляд стал пристальным. Колтон перестал ухмыляться, его выражение стало серьёзным.

Я вдохнул, чувствуя, как старое, давно похороненное горе смешивается с диким, ослепляющим облегчением, которое я ношу в себе последние месяцы.— Она жива.

Три квадрата на экране снова замерли. На этот раз в тишине не было недоверия. В ней был шок, настолько глубокий, что он выжег даже цинизм. Они помнили. Помнили того сломленного, одержимого местью юношу, которым я был. И теперь я говорил им, что призрак, преследовавший меня все эти годы, оказался плотью и кровью. И что я женюсь на ней.

— О чёрт, — выдохнул я, глядя на их потрясённые лица. — Я так много не рассказал вам. За эти полгода... случилось столько всего, что в голове не укладывается. Приезжайте. Я всё расскажу. Лицом к лицу. За виски.

Наступила короткая пауза. Потом Колтон, первый опомнившись, снова обрёл голос, но теперь в нём не было и тени насмешки. Была твёрдая, мужская решимость.— Приедем, — сказал он коротко и ясно, глядя не на меня, а на остальных в групповом чате. — Да, мужики? Не пропустим же такое.

Хантер, всё ещё переваривающий информацию, кивнул, один раз, резко. Его аналитический ум уже, наверное, строил планы по переброске дел и поиску подходящего подарка.Тревис просто снова кивнул, его молчание было красноречивее любых слов. В его глазах я прочитал понимание и ту самую, старую, нерушимую солидарность.

— Жду, — сказал я и сбросил звонок.

Машина снова тронулась, пробка наконец-то рассасывалась. Я положил телефон на пассажирское сиденье и уставился на дорогу, но не видел её. Перед глазами стояло её лицо — спящее, улыбающееся, живое. Её лицо.. Селесты. Моей девочки. Моей судьбы, которую я считал мёртвой и похороненной, но которая вернулась, чтобы спасти меня от самого себя.

Я сжал руль, чувствуя, как по лицу расплывается странная, почти неконтролируемая улыбка. Не та, что бывает у Дона или наследника. А та, что была у того мальчишки, который когда-то верил в чудеса. Она вернулась. И теперь она станет моей женой.

Слова эхом отдавались в тишине салона, наполняя его светом и теплом, которые не могли погасить даже воспоминания о выстрелах и предательствах: Я женюсь на ней. Это было не просто решение. Это было окончательное, бесповоротное счастье. И ради него я прошёл через ад. И ради него был готов пройти ещё раз.

Спустя час я сидел в своём кабинете на верхнем этаже бизнес-центра. Передо мной гора бумаг — отчёты, контракты, запросы, разрешения. О, боги, они действительно ничего не могут без меня. Карандаш в моей руке выводил подпись за подписью, механически, пока мысли витали где-то между предстоящей встречей с друзьями и эхом её ночных стонов.

И тут зазвонил телефон. Не рабочий. Личный. На экране горело её имя. Всё внутри мгновенно насторожилось — тревогой, а потом тёплой волной. Я отложил карандаш, смахнул со стола пару папок, чтобы освободить место, и ответил на видеозвонок, поставив телефон прямо перед собой.

На экране появилась она. Стояла посреди нашей спальни в отеле. На ней были короткие, облегающие шортики и простой светлый топик. Волосы были собраны в небрежный пучок, на лице — то ли улыбка, то ли смущённая гримаса. Она что-то говорила, но я первое мгновение не слышал слов. Потом она слегка, почти неловко, приподняла край топика.

И я увидел.

Тот самый, едва заметный изгиб. Уже не воображаемый. Не под пальцами, а визуально. Мягкая, нежная выпуклость под тонкой тканью её белья. Наше чудо. Наше будущее. Оно было там. По-настоящему.

Я не смог сдержать улыбку. Она расползлась по моему лицу сама собой, широкая, глупая, совершенно неуместная для кабинета, где пять минут назад я подписывал приказы, способные разрушить жизни. Все усталость, весь груз ответственности куда-то испарились, сменившись каким-то детским, чистым восторгом.

— Покажи ещё, — вырвалось у меня, и голос прозвучал хрипло от нахлынувших эмоций.

Она засмеялась там, на экране, и её смех был лучшим звуком за весь этот долгий, сложный день. Она повернулась боком, демонстрируя профиль, и провела ладонью по животу. А я сидел в своём имперском кресле, Дон Лэйм, и смотрел, как моя беременная невеста показывает мне живот по видеосвязи. И это было самым важным делом во всей вселенной.

На её лице промелькнула лёгкая досада, когда в номер постучали. Я мгновенно напрягся, мои пальцы непроизвольно сжались в кулак. Она подошла к двери, приоткрыла её, и в комнату буквально ввалилась та самая девушка — Мэй, со светлыми растрёпанными волосами и возмущённым выражением лица.

— Селеста, ну ты прикинь! — затараторила она, не замечая ничего вокруг. — Он ещё и попросил вдолг денег! После всего! Я... я его! Просто словами не описать, какой он козёл!

Она сделала несколько шагов вглубь комнаты, размахивая руками, и тут её взгляд упал на телефон, стоящий на тумбочке. На мое лицо на экране. Её болтовня резко оборвалась. Глаза округлились.

— Здрасьте... — пробормотала она, смущённо поправляя волосы. — Я опять... не вовремя?

Селеста, слегка покраснев, быстро подошла и взяла телефон.— Милый, я позже позвоню, — сказала она, и в её голосе я уловил смесь неловкости и раздражения.

Но прежде чем она нажала на красную кнопку, я успел сказать, глядя прямо в камеру, так, чтобы слышала, наверное, и Мэй:

— Я уже скучаююю...

Я нарочно растянул последний слог, вложив в голос всю возможную нежность и капельку театрального укора. Селеста улыбнулась, качнула головой и отключилась.

Экран потух. Я откинулся на спинку кресла, снова оставшись один в тишине кабинета, но теперь с глупой улыбкой на лице и с мыслью об этой рыжей помехе, которая вломилась в нашу идиллию. «Скучаююю»... Чёрт, я и правда скучал. По её смеху. По её взгляду. По тому, как она приподнимает топик. По всему.

(От лица Селесты)

Прошло два часа. Два часа непрерывной, бурной болтовни, смеха и откровений. Мэй оказалась тем редким типом людей, с которым можно говорить обо всём на свете, даже если знаешь её всего несколько часов. Мы уселись на огромном диване, заказали ещё какао (мне) и кофе (ей), и полился поток слов.

Она выложила мне всю свою историю — про неудачные свидания, про работу дизайнера интерьеров в Берлине, про мечту открыть своё дело и про то, как её в этот отель пригласил на свидание и оплатил люкс на целую неделю какой-то загадочный, очень богатый мужчина. «Он даже лица не показал, всё через секретаря! — восклицала она. — Я, конечно, согласилась, дура! А вдруг он принц?»

А я... я рассказала ей. Не всё, конечно. Не про пули, не про похищения.  Но я сказала самое важное. Что скоро у меня свадьба. Что мой жених — тот самый «владелец», который так напугал её утром. И что я... в положении. Я сказала это тихо, почти стыдливо, касаясь ладонью живота.

Реакция Мэй была феерической. Она завизжала от восторга, схватила меня за руки, потом расплакалась, потом снова засмеялась, назвав это «самой романтичной историей всех времён». Она засыпала меня вопросами о платье, о месте, о том, как мы познакомились (я соврала про случайную встречу в парке), и её энтузиазм был таким искренним, таким заразительным, что я и сама начала верить в эту упрощённую, солнечную версию нашей жизни.

В эти два часа я почти забыла об охране за дверью, о перемирии, о том, что мы прячемся. Я была просто девушкой, которая делится радостными новостями с новой, немного взбалмошной, но очень милой подругой. И это было невероятно приятно. Как глоток свежего воздуха в комнате, которая слишком долго пахла страхом.

— Слушай, — сказала я, ловя её взгляд, полный искреннего любопытства. — Придёшь к нам на свадьбу? Она скоро будет. Перед Рождеством, через полторы недели. Его люди уже всё организовывают.

Мэй снова завизжала, но на этот раз это был не просто взрыв эмоций, а визг чистой, детской радости. Она подпрыгнула на диване, хлопая в ладоши.— Конечно! О боже, конечно! Я ни за что не пропущу! Это же будет как в кино!

Потом её лицо внезапно помрачнело, и она снова уселась, насупившись.— Слушай... а что тебе дарить-то? — она развела руками. — Я не такая богатая, как... ну, как все тут. Денег много нет. А хочется что-то... хорошее. Особенное.

Я посмотрела на её озабоченное лицо, на эти живые, чуть испуганные глаза, которые боялись не соответствовать. И мне стало тепло. Я дотянулась и взяла её руку.

— Мэй, — сказала я мягко. — Подари мне своё хорошее настроение. Вот это вот. Свои рассказы, свой смех, вот это вот «как в кино». Приди на нашу свадьбу, потанцуй от души, выпей шампанского (за меня, конечно) и просто... будь там. Вот и весь подарок. Лучшего мне не надо.

Её лицо снова осветилось, но теперь уже не визгом, а широкой, беззубой, счастливой улыбкой. На глазах выступили слёзы.— Дура, — фыркнула она, вытирая их тыльной стороной ладони. — Ну ладно. Заставлю тебя плакать от смеха, обещаю. И... и свяжу что-нибудь для малыша. Я хорошо вяжу!

Мы снова засмеялись, и в этот момент мой телефон тихо завибрировал на столе. Одно сообщение от него: «Скоро буду. Соскучился.» Я улыбнулась, глядя на экран, а потом на свою новую, нелепую, но такую живую подругу. Мир, казалось, на секунду перестал быть таким угрожающим. В нём появилось место для какао, болтовни и обещания связанных носочков для нашего ребёнка. И это было чудесно.

Спустя время лёгкого, беззаботного смеха и планирования воображаемых свадебных нарядов, дверь в номер открылась.

Вошел Киллиан.

Он не просто зашёл — он заполнил собой пространство. Весь в чёрном костюме, с ещё не снятым галстуком, с лицом, на котором читалась усталость долгого дня, но и твёрдая, не терпящая промедления целеустремлённость. Его взгляд сразу нашёл меня, а потом скользнул на Мэй.

— Девушка, — сказал он, и его голос был вежливым, но в нём звучала та самая стальная нотка, не оставляющая места для дискуссий. — Прошу покинуть номер. Я безумно хочу обнять свою жену.

Мэй моментально вскочила с дивана, как школьница, застигнутая директором на месте преступления. Но вместо страха на её лице расцвела хитрая, понимающая ухмылка. Она подмигнула мне.— Ещё не жену! — парировала она, но уже собирала свою сумку. — Но я поняла, поняла! Не буду мешать! Ещё увидимся, Селеста! — И она практически выпорхнула за дверь, на ходу делая прощальный жест рукой.

Дверь закрылась. Тишина, нарушаемая только мерным тиканьем часов, снова обрушилась на комнату, но теперь она была другой — густой, оживлённой его присутствием.

Он не стал ждать. Не снял даже пиджак. Просто подошёл ко мне, его пальцы потянулись к узлу галстука, и он одним плавным, привычным движением развязал его, сдернув с шеи и бросив на спинку ближайшего кресла. Его глаза не отрывались от меня.

— Ну что, — произнёс он тихо, уже стоя вплотную, его руки нашли мои бока. — Надоедливая гостья ушла. Теперь ты вся моя.

Он не стал церемониться. Его руки, сильные и уверенные, мягко, но настойчиво прижали меня к матрасу. Я оказалась на спине, а он навис сверху, поддерживая себя на локтях, чтобы не давить на живот. В его глазах, ещё секунду назад серьёзных, вспыхнули озорные искорки.

— Два часа, — прошептал он, и его голос звучал как обвинение, но игривое. — Два часа я слушал, как ты смеёшься с кем-то другим.

И прежде чем я успела что-то ответить или оправдаться, его пальцы нашли мои самые уязвимые места. Он начал щекотать меня. Не нежно и ласково, а с хищной, целенаправленной безжалостностью. Его пальцы бегали по моим бокам, под мышками, по рёбрам, по шее.

— Килли! Ахаха! Стой! — закричала я, заливаясь смехом, который вырывался сам, непроизвольно и громко. Я начала извиваться под ним, пытаясь выскользнуть, оттолкнуть его руки, но он был сильнее и ловчее. Мои попытки были беспомощными, лишь добавляя ему азарта.

— Нет, не буду стоять, — парировал он, его губы растянулись в широкой, почти мальчишеской ухмылке, которую я видела так редко. — Ты должна компенсировать мне эти два часа скуки в офисе. Смеяться будешь только для меня.

Я хохотала до слёз, корчась под его атакой, чувствуя, как всё внутри наполняется этой лёгкой, беззаботной радостью. В его щекотке не было ничего эротичного — только чистое, детское веселье, прорывающееся сквозь все слои нашей сложной, опасной жизни. Это был он — не Дон, не мститель, не охранник. Просто Килли. Мой Килли. Который скучал и теперь забирал свою долю внимания самым глупым и самым прекрасным из возможных способов.

Я обвила его шею руками, подтягивая к себе, и его тело инстинктивно отозвалось — его сильные руки обхватили мою талию, прижимая ещё ближе. Мы оказались вплотную, нос к носу, его дыхание смешалось с моим, пахнущим смехом и какао.

— Безжалостная, — выдохнул он, но в его голосе не было упрёка, только тёплое, довольное ворчание. — Читер. Ты знаешь, что я не могу устоять, когда ты хочешь меня обнять.

Щекотка прекратилась. Но энергия, что зародилась в ней, не ушла. Она преобразовалась во что-то другое. Мы не лежали неподвижно. Мы начали медленно, лениво двигаться, перекатываясь, меняя положение, обвиваясь друг вокруг друга, как будто под невидимую, тихую музыку. Это был странный, интимный «танец» в мягких простынях нашей огромной кровати.

Иногда наши губы встречались — не в страстном, требовательном поцелуе, а в лёгких, прерывистых касаниях. Он целовал уголок моих губ, я — его подбородок. Потом он прижался лбом к моему, и мы просто лежали так, дыша в унисон, его руки медленно водили по моей спине, а мои пальцы перебирали короткие волосы у него на затылке.

Не было слов. Не нужно было. Это было восстановление связи. Возвращение в наш общий, маленький мир после дня, проведённого порознь. Его тело было тёплым и тяжёлым, надёжным якорем, а моё — мягким и податливым в его объятиях. Мы «танцевали» в тишине, слушая, как за окном темнеет, и зная, что для этого мгновения война, перемирие и все угрозы отступили. Остались только мы двое, наша кровать и это нежное, безмолвное кружение в такт биению наших сердец.

Вечер опустился на город тихим, бархатным покрывалом, и мы, наконец, решили выбраться из нашего номера-крепости. Не в бегстве, не по необходимости, а просто так. Как обычная пара. Пусть и под неусыпным, но невидимым оком его людей.

Ресторан внизу отеля теперь казался другим — не местом случайных и опасных встреч, а просто красивым залом с приглушённым светом и тихой музыкой. Мы выбрали столик в уютном углу. На этот раз в меню не было той шокирующе калорийной пищи, что он заказал на ужин в номере. Здесь всё было... обычным. Но от этого не менее вкусным. Свежие салаты с авокадо и креветками, лосось на пару с овощами, тёплый хлеб с оливковым маслом. Еда была лёгкой, изысканной, приготовленной с вниманием к деталям. И её было много. Тарелки не были символическими, порции — щедрыми.

И ещё... сладкое. Не просто кусочек торта, а целая презентация: тарталетки с ягодами, воздушный мусс, шоколадный фондан с тающим сердцем. Он заказал почти всё, что было в десертном меню, и поставил это передо мной с таким видом, будто подносил ключи от города.

И я ела. По-настоящему. Без оглядки на калории, без внутреннего голоса, шепчущего о прошлой худобе и необходимости быть сильной и лёгкой. Я ела, потому что было вкусно. Потому что моё тело просило этого. Потому что он смотрел на меня через стол, и в его глазах было не осуждение, а тихое, глубокое удовлетворение. Он отрезал кусочки лосося и перекладывал их мне на тарелку, подливал воды, а когда принесли десерты, просто отодвинул свою тарелку и наблюдал, как я пробую каждое из этих сладких безумий.

Я ела много. До ощущения приятной, тёплой сытости, которая разливалась по всему телу. И в этом простом акте — в возможности просто поужинать, не думая об опасности, в возможности съесть лишний кусок хлеба или доесть весь мусс — была такая свобода, такое счастье, перед которым меркли любые деликатесы. Это был наш первый по-настоящему мирный ужин. И он был восхитителен.

Я обвела взглядом высокие своды ресторана, мерцание хрустальных люстр на тёмном дереве, уютные ниши и огромные панорамные окна, за которыми темнело озеро. Воздух был наполнен тихим гулом приличного заведения и запахом дорогой еды.

— Может... здесь устроим свадьбу? — сказала я тихо, почти нерешительно. — Ресторан огромный. И отель есть. Всё под рукой...

Киллиан не стал размышлять вслух. Он даже не взглянул по сторонам для оценки. Он просто достал телефон, нашёл один единственный номер и набрал его. Поднёс трубку к уху. Я слышала только его сторону разговора, которая состояла из нескольких коротких, отрывистых фраз:— Да. Ресторан в моем отеле. Двадцать пятое. Полная изоляция от других гостей. Да. Всё.

Он сбросил звонок, положил телефон на стол и посмотрел на меня. Его зелёные глаза в мягком свете были спокойными и твёрдыми. Он просто кивнул. Один раз. Всё. Решение принято. Место для нашей свадьбы было найдено и забронировано за один тридцатисекундный звонок.

Я не смогла сдержать улыбку. Так просто. Так по-его.

— Милая, — сказал он, его рука потянулась через стол и коснулась моей. — Завтра поедешь выбирать платье.

Я замерла, чувствуя, как сердце ёкнуло от волнения и страха.— Одна?

Он покачал головой, и в уголках его губ дрогнула тень улыбки.— Возьми... ту свою новую подругу. Мэй, кажется. Чтобы было не так страшно. — Он сделал паузу, и его взгляд стал немного острее. — И не беспокойся о деньгах. Безлимитная карта уже у тебя в кошельке. Купи то, в чём будешь чувствовать себя королевой. В единственном экземпляре. Понятно?Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Платье. Свадьба. Здесь. Через полторы недели. И завтра — поход по магазинам с Мэй и картой, у которой нет предела. Реальность нашего «перемирия» обретала всё более чёткие и невероятно красивые очертания.

У МЕНЯ ЕСТЬ ТГК ГДЕ ВЫХОДЯТ СПОЙЛЕРЫ И ОПРОСЫ «LILI_sayzz»