36 Глава. Выжить

(От лица Киллиана)

Прошла неделя. Семь дней, которые изменили всё. Она была здесь, в моём особняке, в самой сердцевине моей крепости. Её пичкали витаминами, самыми дорогими продуктами, окружили заботой, которую я сам никогда не испытывал и не умел оказывать. И наблюдал за ней. Каждый день.

А ночью... ночью я вёл войну. Охотился на канадских шакалов, которые всё ещё рыскали у границ моего влияния, слишком близко подбираясь к тому, что я считал своим. Кровь, порох, холодный расчёт — это был мой привычный, чёрный мир. Но теперь у меня была точка возврата. Рассвет. Я приходил к ней на рассвете, смывая с рук чужую грязь, и находил её спящей. Спал рядом пару часов, чувствуя её дыхание, и это было единственное, что по-настоящему снимало напряжение.

Голова за эту неделю болела адски, как будто кто-то долбил изнутри ломом по стенам памяти. Но вместе с болью приходили и обрывки. Вспышки. Её смех где-то на пляже, солнечные зайчики в её волосах. Её слёзы в больничной палате, от которых сжималось всё внутри. Наше первое... нет, не первое, но одно из самых яростных и нежных противостояний в этой самой спальне. Каждый кусочек прошлого, каждый обломок, который всплывал, возвращал меня старому Киллиану. Он делал чувства сейчас — острее, глубже, невыносимее. Я любил её не памятью, а всей своей израненной, заново рождающейся душой.

Сегодня — редкий выходной. От войны, от офиса, от всего. Я открыл глаза. Свет раннего утра, просачивающийся сквозь тяжёлые шторы, окрашивал комнату в серо-золотые тона. Она лежала рядом, повернувшись ко мне спиной, в своей мягкой, детской пижамке. Дышала ровно и глубоко.

Я не удержался. Медленно, чтобы не разбудить, провёл рукой по её боку, ощущая под тонкой тканью изгиб талии, ребра, которые всё ещё проступали, но уже не так пугающе. Моя ладонь скользнула ниже, легла на едва заметный, ещё плоский живот. Там, под кожей, спало наше будущее. Наше чудо. И в эту секунду, в тишине утра, весь мир сузился до этой точки тепла под моей рукой. До её дыхания. До нас.

Война могла подождать. Мир за стенами этого дома перестал существовать. Была только она. Моя малышка. И тихий, невероятный факт того, что она здесь, со мной, и что у нас впереди... целая жизнь. Хотя где-то на самом дне, в том тёмном уголке, куда я боялся заглядывать, шевелилось смутное беспокойство. Её усталость, её бледность, те таблетки, о которых она говорила слишком быстро... Но я гнал эти мысли прочь. Сейчас было не до них. Сейчас было только это утро, её сон и моя рука, охраняющая то, что было важнее любой империи.

Она слегка заерзала под моим прикосновением, её тело выгнулось в ленивой, кошачьей дуге. Потом она медленно повернулась ко мне. Глаза были полузакрыты, ресницы отбрасывали тени на щёки, губы приоткрыты в сонном полузевке.

— Ммм... — сладкое, сонное простонание вырвалось у неё, наполняя пространство между нами теплом и беззащитностью.

Не выдержав, я обхватил её и притянул к себе, закрыв собой утренний свет. Украл поцелуй — не страстный, а лёгкий, нежный, касающийся уголка её рта. Её губы дрогнули, и на них расцвела едва уловимая, сонная улыбка.

— Доброе утро, милая, — прошептал я, касаясь носом её носа, вдыхая её запах — смесь сна, её шампуня и чего-то неуловимо родного.

Она приоткрыла глаза, и в её синих, ещё мутных от сна глазах отразился я. Не Дон, не охотник. Просто я. Человек, который её любит. Она не ответила словами. Просто потянулась, как котёнок, и уткнулась лицом мне в шею, её дыхание стало ровнее, глубже. Казалось, она снова готова была провалиться в сон, чувствуя себя в безопасности.

И в этот момент всё было идеально. Война, головные боли, обрывки прошлого — всё это отступило, растворилось в тепле её тела и тихом ритме её сердца под моей ладонью. Было только «доброе утро» и «милая». И надежда, что таких утр будет ещё тысяча.

— Киллиан... — её голос был тихим, сонным, но в нём зазвучала та самая, знакомая нота сомнения и боли. — Как ты можешь... любить меня? Ты... ты даже не помнишь меня. Не помнишь, кто я на самом деле.

Она не отстранилась, но её тело слегка напряглось. Этот вопрос висел между нами с самого начала, как незаживающая рана. И сейчас, в этой утренней тишине, он прозвучал особенно громко.

Я не стал искать сложных слов. Не стал рассказывать о смутных образах, что всплывали в боли. Просто притянул её ещё ближе, чтобы она чувствовала каждый удар моего сердца о её спину.

— Мозг забыл, — сказал я просто, целуя её в макушку, в эти мягкие, спутанные за ночь каштановые кудри. — Он предатель. Он стёр картинки, даты, имена. — Моя рука медленно гладила её по волосам, успокаивающе, ритмично. — Но сердце... сердце не забыло. Ни на секунду. Оно помнило тебя всё это время, моя милая. Оно сжималось от тоски, когда я не знал, по кому. Оно билось чаще, когда ты рядом, даже когда моя голова кричала, что ты незнакомка. Оно узнало тебя раньше, чем я сам это осознал.

Я откинулся немного, чтобы видеть её лицо. Она смотрела на меня широко открытыми глазами, в которых плескалось смятение и какая-то хрупкая, неверящая надежда.— Я люблю тебя не за прошлое, которое забыл. Я люблю тебя за настоящее, в котором ты есть. За каждое твоё утро, за каждый твой вздох, за этот огонь, который снова загорается в твоих глазах, когда ты смотришь на меня. И за наше будущее, — моя рука легла ей на живот, — которое уже началось. Вот так. Никакой магии памяти. Только сердце. И оно говорит, что ты — моя. Была, есть и будешь. Всё остальное — просто детали.

Она поджала губы, как бы обдумывая мои слова, и медленно кивнула. В её синих глазах всё ещё плескалось море невысказанного, но напряжение в теле немного спало. Она приняла это. Пока.

Потом мой взгляд упал на неё, на её лицо, озарённое утренним светом, и следующая мысль вырвалась сама собой, тихо и естественно:— У тебя... её глаза, малышка.

Она резко подняла на меня взгляд, в нём мелькнуло что-то острое, почти испуганное.— Ч-что?

Я не отводил взгляда, изучая эту знакомую до боли синеву.— Как у... — я запнулся, ища слово, которое вертелось на языке всё это время, но я боялся его произнести.

Она закончила за меня, её голос прозвучал тихо, но чётко, как удар хрусталя о камень:— Как у Лэй?

Я замер. Воздух словно выкачали из комнаты. Об этом не знал никто. Ни один человек за все эти годы не проводил эту параллель вслух. Не смел. Или не видел. Лэй была призраком, табу, болью, которую все обходили стороной. А она... она произнесла это имя так просто, как будто говорила о погоде.

Я медленно кивнул, не в силах оторвать взгляд от её глаз.— Да. Как у Лэй.

Она смотрела на меня, и в её взгляде не было ни страха, ни триумфа. Была только тяжёлая, бесконечная усталость и что-то вроде... готовности.— Скоро... — прошептала она, и её пальцы слегка сжали край простыни. — Скоро ты всё узнаешь, Киллиан. Всю правду.

Она не сказала, какая это правда. Не сказала, откуда она знает о Лэй. Но в её словах, в том, как она произнесла это «скоро», была такая обречённая уверенность, что по спине пробежал холодок. Она не просто что-то подозревала. Она знала. И хранила эту тайну, как последний, самый страшный снаряд, который должна была выпустить в нужный момент.

Я не стал давить. Не стал требовать ответов сейчас. Просто обнял её снова, прижав к себе, как будто мог защитить от этой надвигающейся «правды», от самой себя, от нашего общего, загадочного и, как я начинал подозревать, очень болезненного прошлого. Утро перестало быть безмятежным. Оно стало затишьем перед бурей. А её глаза, синие, как у той девочки из детства,смотрели на меня, и в них я читал и любовь, и предупреждение.

Я обнял её крепче, чувствуя, как её хрупкое тело прижимается к моей груди. Наклонился и оставил едва уловимый, почти невесомый поцелуй на её шее, в том нежном месте под челюстью. Она вздрогнула, и тихое, довольное вздох вырвалось у неё. От неё пахло... сном, теплом, её шампунем и чем-то ещё, неуловимо родным, что проникало прямо в душу, успокаивая даже самые тёмные углы.

Всю свою жизнь — а прожил я её в жестокости, крови и холодном расчёте — я считал себя абсолютно непригодным для чего-то вроде отцовства. Я был оружием. Инструментом. Тенью. Я не знал, что такое нежность, не видел в ней смысла. Дети казались слабостью, уязвимостью, которой нельзя было позволить себе роскошь.

Но сейчас, с ней в своих руках, с осознанием той маленькой жизни, что росла внутри неё... всё перевернулось. Это не было слабостью. Это было... миссией. Самой важной из всех.

Ради них... Мысль пронеслась ясной и чистой. Ради её улыбки по утрам. Ради этого едва уловимого, ещё не видимого взгляду изгиба её живота. Ради будущего, в котором будет не тишина пустого особняка, а смех и топот маленьких ног.

Я был готов на всё. На любую войну, на любую сделку с дьяволом. Я смету с лица земли любого, кто посмотрит на них с дурным намерением. Я построю для них самый безопасный, самый тёплый мир, даже если для этого придётся руками вырвать этот город из-под власти тьмы и перестроить заново.

Я прижал её ещё сильнее, как будто мог вобрать её в себя, спрятать от всего мира.— Всё будет хорошо, — прошептал я ей в волосы, и это была уже не просто утешительная фраза. Это была клятва. Самому себе. Им. Всей вселенной. — Я обещаю.

Селеста Рэйвен.

Мы сидели на огромной, светлой кухне особняка. На столе — изысканный завтрак, который приготовил личный повар Киллиана: воздушные омлеты, свежевыжатый сок, идеальные круассаны. Я ковыряла вилкой еду, почти не чувствуя вкуса, но делая вид, что ем. Он сидел напротив, просматривая что-то на планшете, но его внимание было приковано ко мне. Я это чувствовала.

— Килли... — слово вырвалось само собой, тихое, почти нечаянное. Я не звала его так с тех пор, как он забыл. Это было из прошлого. Из той жизни.

Он замер. Пальцы остановились над экраном. Медленно поднял на меня взгляд. В его зелёных глазах мелькнуло что-то — не удивление, а скорее... глубокое, сокровенное узнавание. Как будто это простое сокращение имени тронуло какой-то потажный рычаг внутри.

— Да, милая? — спросил он, и его голос стал на полтона тише, интимнее.

Я сделала глоток сока, чтобы выиграть секунду, собраться с мыслями.— У меня... через неделю день рождения. — Я сказала это, глядя в свою тарелку. — Будем... отмечать?

Я боялась его ответа. Боялась, что он устроит шумный, пафосный приём с кучей незнакомых людей, где мне придётся снова надевать маску.

Но он отложил планшет в сторону, и на его лице расцвела настоящая, тёплая улыбка.— О, конечно! — воскликнул он, и в его голосе зазвучал искренний интерес. — Где? Как? Кого пригласить? Скажи, всё будет, как ты захочешь.

Он был готов бросить к её ногам весь мир. И в этом было столько любви, что становилось страшно. Страшно разрушать его радость.

Я набралась мужества и подняла на него глаза.— Давай... — прошептала я. — Вдвоем. Только мы.

Я ждала возражений. Что так нельзя, что двадцатилетие нужно отмечать с размахом, что все будут ждать приглашения.

Но он просто смотрел на меня, и его улыбка стала ещё мягче, ещё глубже. Он понял. Понял, что мне не нужен шум. Что мне нужен только он.— Вдвоем, — повторил он, как будто пробуя на вкус это слово. — Идеально. Только мы. Я всё устрою.

И в этот момент, несмотря на всю тяжесть, что лежала у меня на сердце, я почувствовала слабый, тёплый лучик чего-то похожего на счастье. Последний день рождения. С ним. Только с ним. Это было всё, чего я могла хотеть. И всё, чего я так безумно боялась, потому что делало предстоящее расставание в тысячу раз невыносимее.

— А, кстати, милая, — его голос прозвучал непринуждённо, пока он намазывал масло на круассан, но в его глазах читалась серьёзная, обдуманная решимость. — Когда свадьбу будем играть?

Я поперхнулась глотком сока. — Ч-что?

Он улыбнулся, но теперь это была не просто улыбка, а что-то властное, окончательное.— Предлагаю сразу после твоего дня рождения. Не откладывать. — Он отложил нож и посмотрел на меня прямо. — Малыш не должен рождаться вне брака. Я не позволю, чтобы у нашего ребёнка даже в мыслях могло промелькнуть что-то подобное.

Его слова были полны заботы, старомодной, почти патриархальной ответственности. Он думал о репутации, о статусе, о том, чтобы всё было «как положено». Он строил будущее. Кирпичик за кирпичиком. День рождения, затем свадьба, затем рождение наследника.

А я... я смотрела на него и видела в этом будущем только пустую, зияющую дыру, которую оставлю после себя. Я опустила голову, чтобы скрыть глаза, в которых, наверное, отразился весь мой ужас. И кивнула. Медленно, безропотно.

— Хорошо, — прошептала я, и это слово было горьким, как пепел.

Хорошо. Потому что спорить было бессмысленно. Потому что отказывать ему в этом последнем, красивом жесте было бы слишком жестоко. Потому что... потому что он был прав в одном. Ребёнок не должен был родиться вне брака. Но я-то знала правду, которую не могла вымолвить: он не родится вообще.

Мой кивок был согласием на спектакль. На красивую, трагическую иллюзию, которую мы оба будем разыгрывать следующие недели. Он — с верой в счастливый конец. Я — с знанием, что занавес опустится гораздо раньше, чем он успеет произнести свои клятвы. И от этой мысли внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел вины и отчаяния.

Он допил свой кофе, поставив чашку с тихим звоном.— Как проведём сегодняшний день, Киллиан? — спросила я, пытаясь отвлечься от мрачных мыслей, сделать голос лёгким.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде моментально включился тот самый, гиперопекающий режим, который появился вместе с новостью о беременности.— Сначала у тебя капельницы и приём таблеток по расписанию, — сказал он твёрдо, как командир, отдающий приказ. — А потом... — его тон смягчился, — можем поехать куда-нибудь прогуляться. В парк, на набережную. Или просто пролежать весь день на кровати. Я тебе не помешаю, буду рядом.

Пролежать день на кровати под его пристальным взглядом, чувствуя, как время утекает сквозь пальцы... Нет. Мне нужен был воздух. Движение. Что-то, что напомнило бы о жизни.

— Может... на каток? — предложила я осторожно, с надеждой в голосе. Вспомнила, как мы катались когда-то давно, ещё до всего. Он был ужасен на коньках, но смеялся громче всех.

Его лицо сразу стало каменным.— Исключено, — отрезал он без тени сомнения. — Это опасно. Скользко. Вдруг упадешь?

— Ну пожалуйстааа... — потянула я, пытаясь изобразить лёгкое нытьё, как делала раньше, когда хотела его в чём-то убедить. — Я буду очень-очень осторожной. И ты будешь рядом. Поддержишь. Мы же раньше катались, помнишь?

Я знала, что он не помнит. Но надеялась, что сама идея, намёк на общее прошлое смягчит его.

Он смотрел на меня, и в его глазах боролись желание доставить мне удовольствие и всепоглощающий страх за меня и за ребёнка. Страх, который сейчас управлял им больше, чем что-либо ещё.— Нет, мышка, — сказал он уже мягче, но так же непреклонно. — Категорически нет. Выбери что-нибудь другое. Всё, что захочешь. Но не это. Не могу я рисковать тобой. Ни на секунду.

Его последние слова прозвучали не как запрет, а как признание своей слабости. Он боялся. И этот страх был для него новым, непривычным и всесильным. Я вздохнула, сдаваясь. Спорить было бесполезно. Его забота стала моей золотой клеткой. Красивой, безопасной и абсолютно безвыходной.

— А если я обижусь? — спросила я, поджимая губы в наигнутую дуду, пытаясь сохранить этот лёгкий, почти игривый тон, который уже давно стал для меня маской.

Он наклонился через стол ближе, и в его глазах вспыхнул знакомый, опасный огонёк — смесь вызова и обещания.— Тогда я буду вину... вылизывать? — прошептал он, и его голос стал низким, интимным, на грани фола.

Я автоматически, почти рефлекторно, толкнула его в плечо. Не сильно. Скорее, отстраняя. Его слова, его взгляд... они будили в памяти не только то хорошее, что было между нами. Они цепляли за те самые, сырые, незажившие нервы. После них. После той комнаты. После чужих, насильственных, отвратительных прикосновений.

Секс. Близость. Даже мысль об этом сейчас вызывала во мне не желание, а леденящий спазм где-то глубоко внутри. Я была беременна. Его ребёнком. И это должно было делать всё иначе, но... не делало. Мое тело было полем боя, на котором слишком долго хозяйничали враги. Оно забыло, как отзываться на прикосновения, рождённые из любви, а не из боли. Оно помнило только боль.

Я опустила взгляд на свои руки. Но я не знаю, хочу ли я его. Этот вопрос висел в воздухе между нами, невысказанный, но ощутимый. Я любила его. Безумно, до боли. Но хотела ли я его, как мужчину? Жаждала ли его прикосновений сейчас, в этом изуродованном теле, с этой раной в душе? Или мне было нужно только его присутствие, его защита, его любовь... но на безопасном расстоянии?

Он, кажется, прочитал смятение в моей позе, в моём молчании. Огонёк в его глазах погас, сменившись более глубоким, понимающим выражением. Он не стал настаивать. Не стал шутить дальше. Просто откинулся на спинку стула, его взгляд стал мягче.— Ладно, ладно, не обижайся, — сказал он уже другим тоном, миролюбиво. — Выбирай тогда сама. Куда хочешь? Только не каток. И не прыжки с парашютом.

Он пытался снова вернуться в шутливую колею, давая мне пространство. И я была ему за это благодарна. Потому что ответ на вопрос «хочу ли я его» у меня действительно не было. И, возможно, уже никогда не будет.

Спустился вечер. День, вопреки всему, получился... прекрасным. Мы сходили в огромный торговый центр, и Киллиан, вопреки моим ожиданиям, вёл себя не как охранник, а как самый обычный, слегка взволнованный будущий отец. Конечно, он завёл меня в «Baby World». Это было неизбежно.

Он бродил между рядами, разглядывая крошечные бодики, смешные комбинезоны с ушками, мягкие пледы. Беря в руки какую-нибудь вещицу, он спрашивал моё мнение с таким серьёзным видом, будто выбирал стратегически важный актив. «А это, мышка, нормальный цвет? Или слишком кислотный?», «Смотри, тут мишки. Ты же любишь мишек?». Его большие, привыкшие держать оружие руки так осторожно перебирали тончайший хлопок. Это зрелище разрывало моё сердство на части.

Было невыносимо больно. Потому что каждая мягкая игрушка, каждая пара крошечных пинеток была укором. Напоминанием о будущем, которого не будет. О ребёнке, который никогда не наденет эту одежду. О том, как я разрушу этот светящийся надеждой мир, который он сейчас строил с таким старанием.

Но в то же время... было легко. Потому что, глядя на его сосредоточенное, почти детское увлечение, я могла на время забыть о диагнозе, о тайне, о конце. Я могла просто быть здесь и сейчас. С ним. И представлять, как могло бы быть. Это была сладкая, ядовитая иллюзия, и я позволяла себе в неё погрузиться, хоть и знала цену.

Сейчас мы возвращались в особняк. Он шёл рядом, одной рукой поддерживая меня под локоть, хотя я вовсе не спотыкалась. Его внимание было приковано ко мне, и стоило мне лишь чуть глубже вдохнуть или замедлить шаг, как он тут же настораживался.

— Ты не устала, мышка? — спросил он уже в десятый раз за последний час, его голос полон беспокойства. — сразу наверх, отдохнёшь?

Он так переживал. Так старался. И каждое его проявление заботы было одновременно и бальзамом, и лезвием. Потому что я знала: чем больше он вкладывается в это «завтра», тем страшнее будет «послезавтра». А я была тем чёрным ходом, через который в его идеальный мир должна была ворваться холодная реальность.

Не успела я открыть рот, чтобы успокоить его, как он, не дожидаясь ответа, легко подхватил меня на руки. Я вскрикнула от неожиданности, инстинктивно обвила его шею. Он понёс меня наверх, в спальню, его шаги были уверенными, а руки — невероятно крепкими и в то же время бережными.

Он уложил меня на огромную кровать, мягко опустив на пуховое покрывало. И прежде чем я успела что-то сказать, он наклонился, и его пальцы, быстрые и ловкие, впились в мои бока.

Я залилась смехом — звонким, неконтролируемым, каким не смеялась, кажется, целую вечность. Он щекотал меня, его прикосновения были настойчивыми, но без жестокости. Он перебирался к плечам, к шее, лёгкими, быстрыми касаниями, вызывая новые взрывы смеха и судорожные попытки увернуться.

А потом... его ладони на мгновение задержались на моих боках, скользнули вверх, к рёбрам, почти коснувшись груди. И... ничего. Не было того леденящего спазма отвращения, того желания сжаться в комок и исчезнуть, которое возникало при любом намёке на интимность после того ада.

Не было противно.

Было... по-домашнему. По-детски. По-дружески. Его прикосновения в этот миг не несли в себе сексуального подтекста. Они были просто игрой. Проявлением той самой, лёгкой, беззаботной близости, которую я уже и забыть успела. И мое тело, измученное и запуганное, наконец-то расслабилось. Оно откликнулось не паникой, а смехом и желанием ответить тем же.

Я попыталась дотянуться до его боков, чтобы отплатить ему, но он был быстрее и сильнее. Он просто прижал мои запястья к матрасу, навис надо мной, его лицо было озарено широкой, торжествующей улыбкой, а в глазах светилось чистое, безоблачное счастье от того, что он может рассмешить меня, заставить забыть.

— Сдаёшься? — прошептал он, его дыхание смешивалось с моим.

— Никогда! — фыркнула я, ещё пытаясь вырваться, но смех снова взял верх.

В этот момент, в этой бесполезной, глупой, прекрасной возне, на какое-то мгновение исчезло всё. И боль, и страх, и грядущая потеря. Остались только мы. Двое. И смех, заполняющий комнату, как обещание того, что жизнь, настоящая жизнь, ещё возможна. Даже если это всего лишь миг перед бурей.

Внезапно всё изменилось. Смех затих в горле, превратившись в прерывистый вздох. Игра сменилась чем-то другим, более тёмным, более настоящим. Он обнял меня, но уже не для щекотки. Его объятие стало властным, требовательным. Он наклонился, и его губы впились в мои — не в шутливый, лёгкий поцелуй, а в глубокий, жаждущий, полный той самой страсти, которую я так долго боялась в себе пробудить.

И я... я ответила. Не думая, не анализируя. Моё тело, только что расслабленное смехом, ответило ему само. Губы приоткрылись, впуская его. Руки, только что пытавшиеся отбиться, обвили его шею, впились пальцами в волосы. Мы «кружились» на простынях, сбивая покрывало, теряя ориентацию в пространстве, находим её только в точке соприкосновения наших тел.

Он трогал меня. Его руки, большие и тёплые, скользили по бокам, по спине, задерживаясь на талии, поднимаясь по рёбрам. Каждое прикосновение было как вспышка — не боли, а живого, яркого чувства. Оно будило не память о насилии, а память о нём. О том Киллиане, чьи прикосновения были спасением и желанием.

И внутри, под грудью, где жил ледяной ком страха, что-то дрогнуло и начало таять. Появилось не просто отсутствие отвращения. Хотелось прижаться ближе, стереть все границы между нами, чувствовать не просто его кожу, а каждый мускул, каждое биение его сердца. Хотелось, чтобы эти руки не отпускали. Хотелось забыть всё — диагноз, прошлое, будущее — в этом водовороте ощущений, который был только нашим.

Это было страшно. Потому что это было настоящее. Потому что это означало, что я ещё жива. Что моё тело, несмотря на всё, ещё могло хотеть и любить. И это открытие было таким же освобождающим, как и пугающим. Я цеплялась за него, за его шею, за его поцелуй, как за якорь в этом внезапно нахлынувшем море чувств, в котором я уже почти не боялась утонуть.

Его рука, медленная и уверенная, скользнула с моего бедра ниже, к ягодицам, ладонь легла на обнажённую кожу поверх тонкого кружева трусиков. Моя юбка действительно давно задралась, открывая ноги, но это казалось неважным. Не было спешки, нетерпения, грубого владения.

Я чувствовала его — твёрдого, требовательного, упирающегося в моё бедро. Но он не двигался дальше. Не пытался ничего ускорить. Его тело было напряжено от желания, но его прикосновения оставались... нежными. Исследующими. Почти благоговейными.

Мы просто нежились. Переплетались, целовались, дышали друг другом. Его губы скользили по моей шее, оставляя горячие следы, а его пальцы медленно, почти лениво выписывали круги на моей коже. Не было цели, кроме как быть ближе. Не было требования, кроме как чувствовать.

И я понимала. Он всё понимал. Чувствовал мою скованность, мой прошлый ужас, который висел между нами невидимой стеной. И он не ломал её натиском. Он обходил. Он ждал. Он давал мне власть. Давал мне почувствовать, что это — наше. Что я могу откликнуться или отстраниться, и он примет любой мой выбор.

И в этой безопасности, в этой его бесконечной, терпеливой чуткости, желание внутри меня не угасло. Оно разгорелось по-новому — не как слепая страсть, а как тихий, уверенный огонь признания. Признания того, что с ним я могу не бояться. Что его желание ко мне — это не угроза, а дар. И моё ответное желание к нему — не слабость, а возвращение к самой себе. Я прижалась к нему ещё ближе, всем телом, отвечая на его неспешные ласки лёгким движением бёдер, безмолвным разрешением. И он понял и это. Его дыхание стало чуть глубже, а поцелуи — чуть настойчивее, но не теряя той бережности, которая сейчас значила для меня больше, чем что-либо ещё.

Я не знала, сколько времени прошло. Минуты сливались в часы, часы — в сладкую, вневременную вечность. Мы просто были. Нежились, как два существа, нашедших друг друга после долгой разлуки в холодном море. В какой-то момент одежда стала помехой — он осторожно помог мне снять блузку, я сама стянула юбку. Я осталась в одном белье — тонком, кружевном, которое вдруг не казалось мне символом уязвимости, а стало просто частью этой новой, хрупкой близости.

Но он не заходил дальше. Его руки, тёплые и большие, скользили по моим плечам, спине, бёдрам, но не срывали последние барьеры. Он понимал. Понимал лучше, чем кто-либо, возможно, даже лучше, чем я сама.

Во-первых, моё психическое состояние. Он чувствовал каждый микродёргающийся нерв под кожей, каждую тень, пробегавшую в моих глазах, когда его прикосновения становились чуть увереннее. Он видел эту невидимую стену страха, и он не шёл на неё лобовой атакой. Он просто... был рядом, доказывая своим терпением, что стена эта постепенно может раствориться сама.

А во-вторых... ребёнок. Наш ребёнок. Он был священной чертой, которую он сам для себя провёл. Его рука, поглаживающая мой живот поверх тонкой ткани, была бесконечно нежной, охраняющей. Для него сейчас это было важнее любых других желаний. Сохранить. Защитить. Не навредить ни на йоту.

В итоге он просто обнял меня, прижав к себе спиной к своей груди. Его дыхание было ровным и глубоким у меня в волосах. Одна его рука лежала у меня на животе, другая — обнимала за плечи, и его пальцы медленно, ритмично гладили мою кожу. Это было не возбуждение. Это было умиротворение. Абсолютное принятие и покой.

Я закрыла глаза, прислушиваясь к биению его сердца за спиной. Впервые за долгие-долгие недели внутри не было ни паники, ни пустоты, ни леденящего ужаса перед будущим. Была только эта тишина, наполненная его присутствием, его теплом, его безмолвной клятвой быть моим щитом. И в этой тишине, под его защищающими ладонями, я позволила себе на мгновение поверить, что всё может быть хорошо. Просто потому, что он здесь. И пока он здесь — я могу дышать.

— Спасибо за прекрасный день, малышка, — его шёпот, тёплый и сонный, коснулся моего уха, будто последний аккорд в нежной мелодии.

Он осторожно, почти незаметно, стянул с себя оставшуюся одежду, оставшись в одних боксёрах. И в этом не было ни намёка на пошлость, ни скрытого желания продолжить. Это был просто бытовой, интимный жест человека, который готовится ко сну. К нашему общему сну.

Я, как мурчащая кошка, нашла самое удобное положение, прижавшись к нему спиной, вложив свои холодные ступни между его тёплых голеней. Его тело было твёрдым и надёжным заслоном от всего мира. Его рука автоматически легла мне на талию, большой палец начал совершать ленивые, успокаивающие круги на коже.

Засыпая, я чувствовала не вес своей тайны и не грядущую боль. Я чувствовала только его дыхание, синхронизирующееся с моим, стук его сердца под ухом и абсолютную, непоколебимую безопасность, которую он излучал. В его объятиях даже кошмары отступали, растворяясь в тепле и тишине. Это был не просто сон. Это было бегство в единственное место, где я сейчас могла быть по-настоящему спокойна. С ним.

Утро. Я проснулась не от света, а от настойчивой, тихой вибрации телефона на тумбочке. Киллиан ещё спал, его лицо было безмятежным, расслабленным. Он прижимался ко мне всей грудью, одна рука крепко обнимала за талию, будто даже во сне боялся, что я уйду. Насильно оторваться от него не хотелось, но телефон звонил.

Я осторожно, стараясь не потревожить его, дотянулась до аппарата. Экран светился именем: Альфред. Я сказала ему о беременности неделю назад, когда нашла в себе силы набрать его номер. Он принял эту новость молчанием, которое длилось так долго, что я подумала, связь прервалась. Потом он лишь коротко выдохнул: «Главное, что не от них». И всё. Он не спрашивал планов, не давал советов. Просто принял как факт. А ещё... он слепо, по-отцовски, до сих пор верил, что я буду жить. Что доктор Паркин ошибается, что лекарства помогут. Эта его вера была одновременно и мукой, и опорой.

— Алло? — прошептала я, прижимая трубку к уху.

— Алло, дочка, — его голос, обычно такой твёрдый, сейчас звучал приглушённо и с необычной мягкостью. — Как ты? Как состояние?

— Всё нормально, — автоматически ответила я, глядя на спящего Киллиана. — Доброе утро...

Я говорила шёпотом, и Альфред, кажется, это понял.— Он рядом? — спросил он тише.

— Спит, — подтвердила я.

На другом конце провода послышался короткий, одобрительный звук.— Хорошо. Слушай, я звоню не просто так. Нужно обсудить... меры безопасности. На следующей неделе твой день рождения. И... — он сделал паузу, — он наверняка захочет что-то устроить. Мне нужно знать планы. Чтобы подготовиться.

Его слова вернули меня в реальность. В мир, где за стенами этого особняка шла война, где я была мишенью, а моё двадцатилетие могло стать не праздником, а идеальным моментом для атаки. И Альфред, как всегда, думал на десять шагов вперёд, пытаясь оградить меня даже от тени опасности. Даже когда я сама уже почти смирилась со своей судьбой.

— Мы с ним, скорее всего, просто дома посидим, — прошептала я, стараясь, чтобы голос звучал максимально беззаботно. — И... может, вино попьём. Ничего такого, пап.

— Никакого вина, — его голос мгновенно стал твёрдым, без колебаний. — Ни капли, Селеста. Поняла? Ты же в положении.

Он говорил как отец, а не как Дон. Это прозвучало так естественно и заботливо, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

— Ладно, дочка, не буду мешать, — смягчил он тон, но в нём зазвучала та самая, редкая нота, которую я узнавала — тихая грусть. — Но ты... заскочи ко мне. Когда сможешь. Я скучаю.

Эти слова «я скучаю», сказанные Альфредом, были дороже любых признаний. Они значили, что в его огромной, холодной империи есть место для простых человеческих чувств. Для меня.

— Хорошо, — пообещала я тихо и отключила звонок.

Я положила телефон обратно на тумбочку и снова устроилась рядом с Киллианом, стараясь не нарушить его сон. Но едва я прижалась к нему, его рука, до этого лежавшая неподвижно на моём боку, ожила. Его пальцы начали медленное, сонное исследование. Скользили по моему ребру, ладонь легла на живот, потом поднялась, чтобы обвести контур плеча.

Похоже, он проснулся. Или находился в той сонной, расплывчатой грани между сном и явью, где инстинкты сильнее разума. Его прикосновения не были страстными или требовательными. Они были... любопытными. Нежными. Как будто он заново открывал для себя каждую линию моего тела, сверяя её с каким-то внутренним, смутным идеалом. И в этой полудрёме, под его ленивыми, тёплыми ладонями, мир снова сузился до размеров нашей кровати, до его дыхания у меня в волосах и до этого тихого, интимного диалога тел, который был красноречивее любых слов.

— Ночью мне на задание, мышка... — его голос, хриплый от сна, прозвучал у меня прямо в волосах. — Хочу поспать ещё...

Он потянулся, и его мышцы напряглись под моей ладонью. Я слегка сжала его крепкое плечо, чувствуя под кожей силу и усталость.— Я хочу приготовить завтрак, — прошептала я в ответ, уже представляя себе эту простую, почти домашнюю картину: я на кухне, он спит.

Он лишь глубже зарылся лицом в подушку, но его рука, обнимавшая меня, слегка ослабила хватку, давая понять, что не будет удерживать силой.— Только не напрягайся... — пробормотал он, его слова уже почти терялись в дремоте. — Если что... есть повар...

И с этими словами он снова провалился в сон, его дыхание стало ровным и глубоким. Я полежала ещё минуту, слушая этот звук, потом осторожно высвободилась из его объятий. Он даже не пошевелился, лишь слегка хмуро сморщился во сне, когда потерял моё тепло.

Я накинула его же большую футболку, которая пахла им и висела на стуле, и босиком выскользнула из спальни. Тишина в особняке была гулкой и непривычной без его присутствия. На кухне царил идеальный порядок, но я обошла стороной панель вызова прислуги. Мне хотелось сделать это самой. Просто поджарить яичницу, нарезать фруктов. Сделать что-то обычное, нормальное, для нас двоих. Пока он спит, а я ещё жива. Пока у нас есть это утро.

Спустя полчаса на кухне царил простой, но аппетитный беспорядок: золотистая яичница на тёплой тарелке, лёгкий салат, нарезанные свежие фрукты. Запах кофе и поджаренного хлеба витал в воздухе. Я, довольная собой, пошла будить его.

Но как только я переступила порог спальни, замерла. Он уже не спал. Стоял в дверном проёме ванной, вытирая мокрые волосы другим полотенцем. На нём было лишь одно полотенце, обёрнутое низко на бёдрах. Капли воды стекали по его торсу, прочерчивая пути по рельефным мышцам живота, груди, по синякам и свежим шрамам от недавних стычек. Он был... живым воплощением силы и уязвимости одновременно.

Он услышал мои шаги и поднял взгляд. Увидев меня, его губы тронула лёгкая улыбка.— Завтрак готов... — прошептала я, и мой взгляд невольно скользнул по его телу, задерживаясь на капле воды, скатившейся с ключицы.

— Пахнет потрясающе, — сказал он, его голос был немного глубже от влажности ванной. Он сделал шаг вперёд, и пространство между нами сразу наполнилось теплом от его только что вымытого тела и запахом его геля для душа. — Спасибо.

Он подошёл ближе, и я почувствовала, как от него исходит лёгкий пар. Его рука потянулась не к полотенцу на голове, а чтобы коснуться моей щеки, но он остановился, увидев, что мои руки заняты (я бессознательно сжимала край своей — его — футболки).— Я быстро оденусь, — пообещал он, и его взгляд, тёплый и благодарный, заставил моё сердце ёкнуть. — И приду. Не начинай без меня.

Он развернулся и направился к гардеробной, оставив после себя шлейф тепла, влаги и того самого, непередаваемого ощущения простой, бытовой близости, которая сейчас значила для меня гораздо больше, чем любая страсть. Я стояла, глядя ему вслед, и думала, что хотела бы запомнить этот миг навсегда: запах завтрака, солнечный свет из окна, звук его шагов и образ такого... настоящего, домашнего Киллиана, которого почти никто не видел.

Я сидела за столом, теперь уже в удобных шортах и всё той же его просторной футболке, и ждала. И вот он зашёл на кухню.

Вся домашняя, утренняя атмосфера разом сконцентрировалась в его образе. Простая чёрная, облегающая футболка, подчёркивающая каждую линию его торса — широкую спину, мощные плечи, грудь, которая и правда напоминала высеченную из камня скалу. Узкие бёдра в мягких спортивных штанах, которые сидели на нём с непринужденной, смертоносной грацией. Он был высокий, и даже в этой небрежной одежде его осанка выдавала лидера.

Чёрные волосы были всё ещё влажными, несколько прядей упали на лоб, придавая его обычно строгому лицу что-то молодое и беззащитное. Я невольно закусила губу, чувствуя, как что-то теплое и беспокойное ёкает внутри при виде этого сочетания силы и домашнего уюта.

Он подошёл, не говоря ни слова, наклонился и поцеловал меня. Нежно, быстро, но так, чтобы это значило «доброе утро» на все сто. Пахнул мятной зубной пастой и свежестью.

— Выглядишь потрясающе, — прошептал он мне на ухо, прежде чем отстраниться и опуститься на стул рядом, а не напротив. Его бедро коснулось моего под столом.

Он взял вилку, его взгляд скользнул по столу, и на его лице появилась искренняя, почти детская улыбка.— Всё это ты? Серьёзно? — спросил он, указывая вилкой на яичницу.

Я кивнула, внезапно смущённая.— Ну да... ничего особенного.

— Особенное, — поправил он меня твёрдо, и его зелёные глаза на секунду стали серьёзными. — Всё, что ты делаешь, особенное.

И затем он принялся за еду с таким аппетитом, будто это был пир, а не простой завтрак. А я сидела рядом, пила свой сок и украдкой наблюдала за ним, ловя эти редкие мгновения нормальности, которые теперь были для меня дороже любых сокровищ.

— Я, кстати, начал вспоминать многое, — сказал он, откладывая вилку и глядя куда-то в пространство перед собой, как будто видел там кадры из старого, повреждённого фильма.

Моё сердце, предательское, заколотилось чаще.— Правда? — прошептала я. — И что же?

Он медленно повернул ко мне голову, и в его зелёных глазах было странное смешение боли и нежности.— Помню... как мы переспали. У озера. Ночью. — Его губы тронула грустная улыбка. — Звёзды были такими яркими... а ты...

Он замолчал, словно проверяя достоверность воспоминания. Потом продолжил, голос стал тише, глубже:— Помню... как спас тебя с пожара. Дом горел... а ты... — его взгляд стал остекленевшим от ужаса той минуты, — ты была внутри. Я еле вытащил.

Он замолчал, сглотнув, словно до сих пор чувствовал дым в горле. Потом его лицо осветилось другим воспоминанием, более светлым, но тут же омрачённым:— Помню... помню, как привёл тебя на тот пляж... — он резко оборвал себя, и в его глазах мелькнул настоящий испуг. От своих же слов. От того, что всплыло.

Он потёр ладонью лоб, будто пытаясь стереть образ.— И помню... — его голос стал совсем тихим, срывающимся, — как переживал за твоё сердце. Ещё тогда. Оно... оно болело, да? Даже тогда. А я... я не знал, как помочь. Только переживал.

Он смотрел на меня теперь, и в его взгляде была вся тяжесть этих возвращающихся воспоминаний — и радостных, и страшных. Они приходили не целиком, а обрывками, но каждый кусочек был заряжен эмоцией. И самое страшное было то, что он вспоминал не только любовь, но и боль. Мою боль. И свою беспомощность перед ней.

— И...? — спросила я тихо, затаив дыхание, боясь, что он сейчас скажет что-то, что разрушит этот хрупкий мир завтрака и возвращающихся воспоминаний.

Он положил вилку на пустую тарелку, вытер салфеткой губы и посмотрел на меня. Не в прошлое, а прямо в глаза. Его взгляд был на удивление ясным, без тени той боли, что звучала в его голосе секунду назад.

— И я с каждым днём люблю тебя всё сильнее, — сказал он просто, без пафоса, как будто констатировал факт. — Хотя уже не знаю, куда больше. Кажется, предела нет.

Он улыбнулся — той самой, редкой, беззащитной улыбкой, которая делала его лицо моложе и мягче. Он не стал развивать тему болезненных воспоминаний. Не стал копаться в них. Он просто... перевёл фокус на настоящее. На то, что чувствовал сейчас. И в этой простой, искренней констатации было больше силы и правды, чем в любых поэтических признаниях.

Он допил свой кофе, поставил чашку и взял мою руку. Его пальцы обвились вокруг моих, тёплые и твёрдые.— Так что, готовься, — сказал он уже с лёгкой, игривой ноткой в голосе. — Эта любовь, кажется, бесконечна. И она вся твоя. Хочешь ты того или нет.

И в этот момент, под прикосновением его руки, под его взглядом, полным этой «бесконечной» любви, все призраки прошлого, все страхи будущего отступили. Осталось только это «сейчас». И оно было таким наполненным, таким реальным, что хотелось верить — его слова о бесконечности могут оказаться сильнее любых диагнозов. Хотя бы на время этого утра.

Внутри, под слоем этой утренней нежности и его слов о бесконечной любви, клокотал чёрный, удушающий вихрь вины. Я безумно винила себя. Каждую секунду. Надо было скрыть. Надо было молчать, притворяться, глотать таблетки Паркина втихомолку и просто... постепенно угасать. Тогда бы я умерла — тихо, незаметно, не оставив после себя ничего, кроме лёгкого недоумения и, возможно, облегчения для тех, кто от меня устал.

А он... он через два месяца оправился бы. Он бы скорбел по той «чудачке», которая на него набросилась, а потом исчезла. Горе бы прошло. Память стёрлась бы, как стёрлись и те пять месяцев. Он бы вернулся к своей жизни — к Карин, к войне, к своей империи. Всё было бы в норме. В его холодной, жёсткой, но понятной норме.

Но я, слабая, эгоистичная, не выдержала. Узнав о ребёнке, я побежала к нему. Захлестнутая паникой и... да, надеждой. Глупой, детской надеждой, что может, может быть иначе. И теперь... теперь я обрекла его на кошмар.

Я умру. А он останется. С памятью о нашей последней, счастливом месяце. С кольцом на пальце, если он успеет его надеть. С детской, которую он уже, наверное, в мыслях обустраивает. И с пустотой. Со страшной, всепоглощающей пустотой на месте того будущего, которое он сейчас так яро строил. Он будет жить с этим. С этой потерей, которая будет в тысячу раз страшнее, чем если бы я просто исчезла как мимолётный призрак.

Я сидела, улыбаясь ему в ответ, сжимая его руку, а внутри горела от стыда и отчаяния. Я была не спасением. Я была самой ужасной ловушкой, которую только можно было для него придумать. И не могла теперь ничего изменить. Только ждать. И надеяться, что его любовь, эта «бесконечная» любовь, окажется достаточно сильной, чтобы пережить тот ад, в который я его затянула. Но сомневалась. Потому что даже бесконечность можно сломать, если ударить в самое сердце. А я была тем самым ударом, который только готовился нанести.

(От лица Киллиана)

Ночь была тихой, а в спальне царил тёплый, сонный покой. Моя девочка лежала рядом, уткнувшись носом мне в плечо, её дыхание было ровным и безмятежным. Я обнимал её, чувствуя под ладонью лёгкий изгиб её тела, и это было единственной точкой опоры во всей вселенной.

И тут — резкая, оглушительная в тишине вибрация. Телефон на тумбочке. Я рванулся к нему, не разжимая объятий, и поймал аппарат прежде, чем второй гудок мог нарушить её сон.

— Алло, — прошипел я, уже соскальзывая с кровати, чтобы выйти в коридор. Дверь в спальню закрыл за собой бесшумно.

— Киллиан, срочно! — голос Альфреда в трубке был лишён привычной ледяной сдержанности. В нём звучало чистое, неконтролируемое напряжение. — Ты рядом с Селестой?

— Да, — ответил я, инстинктивно понижая голос до шёпота, хотя её и не было слышно. — Она спит в спальне. В чём дело, Альфред?

— Атака, — это слово прозвучало как приговор. — Канадцы. Они вышли на след. Высчитывают удобный момент, чтобы прикончить её. Скорее всего,уже в пути.

От последних слов всё внутри мгновенно обратилось в лёд. Кровь застыла в жилах, а мышцы напряглись, готовые к броску. Я уже мысленно просканировал периметр особняка, расстановку своих людей.

— Не выходите никуда, — продолжал Альфред, его голос стал жёстким, командным. — Будьте в доме. Запри всё. При себе имей пистолет, заряженный. И... собирай сумки. Самые необходимые вещи.

— Сумки? — не понял я, хотя мысль о немедленной эвакуации уже пронзила мозг.

— Если доживёте до утра, — прозвучало в трубке, и в этих словах не было сомнения в нашей живучести, только холодный расчёт. — А вы доживёте. Потому что если нет... я тебе этого никогда не прощу, Киллиан Лэйм. За вами приедет машина. Ровно в пять утра к чёрному ходу со стороны сада. Будь готов. И ни на секунду не выпускай её из поля зрения.

Связь оборвалась. Я стоял в полутьме коридора, сжимая в руке телефон, который вдруг показался тяжёлым, как пистолет. Тишина дома стала зловещей. Каждый скрип половицы, каждый шорох за окном теперь был потенциальной угрозой. Я медленно развернулся и приложил глаз к щели в двери спальни. Она спала, повернувшись на другой бок, её силуэт был беззащитным и хрупким под одеялом.

Прикончить её. Слова Альфреда эхом отдавались в висках. Мой мир, только что состоявший из её дыхания и тепла, сжался до одной задачи: защитить. Никакой паники. Только действие. Я бесшумно направился к сейфу в кабинете. Пистолет. Дополнительные магазины. Затем — обратно в спальню, чтобы тихо собрать для неё тёплые вещи. У нас была ночь впереди. Самая длинная ночь в моей жизни. И я поклялся себе, что рассвет встретим живыми. Любой ценой.

Когда всё было собрано в две неприметные сумки, а мои люди — лучшие из лучших — заняли позиции внутри и снаружи особняка, превратив его в неприступную крепость, на часах пробило два. Глубокая, беспросветная ночь.

Я был уже одет — в тёмную, немаркую толстовку и такие же штаны, обувь на мягкой подошве. Всё готово к быстрому перемещению, к обороне, к атаке, если понадобится. Оружие лежало в кобуре у пояса, холодное и привычное.

Я подошёл к кровати и опустился на корточки перед ней. Селеста спала. Мирно, безмятежно, как ребёнок, в своей розовой пижаме — тонком топике, открывавшем хрупкие плечи, и коротких шортиках. Её каштановые кудри рассыпались по подушке, одна рука была под щекой. Она дышала ровно, и в этом простом действии сейчас заключалась вся ценность мира.

Да, взгляд на неё, на эти оголённые ноги, на изгиб талии под тканью... он будил во мне привычный, животный отклик. Стояк давал о себе знать почти против воли. Но сейчас это было неважно. Совершенно. Это был просто фоновый шум биологии, жалкая, ничтожная деталь на фоне той леденящей ясности, что царила в голове.

Передо мной лежало не тело женщины, которое я желал. Передо мной лежало всё. Единственный смысл. Самое уязвимое и самое важное место во вселенной, которое мне нужно было удержать любой ценой. Любое другое чувство — желание, нежность, даже страх — было отодвинуто, подавлено холодной, стальной волей защитника. В эту секунду я был не любовником и не Доном. Я был щитом. И щит не имеет права дрогнуть, отвлечься, поддаться чему бы то ни было, кроме своей цели.

Я смотрел на её спящее лицо, и внутри не было страсти. Была лишь абсолютная, безоговорочная решимость: Никто не коснётся тебя. Никто. Я готов был разорвать в клочья любого, кто попробует даже приблизиться. И эта готовность была спокойной и смертоносной, как взведённый курок.

Внезапно её веки дрогнули и открылись. В полусумраке комнаты, в ночном туманном сознании, её синие глаза на миг встретились с моими. И в них... я будто увидел не её. Я увидел Лэй. Ту самую, из детства. Такой же ясный, доверчивый, немного сонный взгляд. Всё внутри резко, болезненно дрогнуло, как будто кто-то дёрнул за старую, забытую рану.

Но я быстро, почти насильно, вернул себя в реальность. Это была Селеста. Моя Селеста.— Что такое, моя милая? — спросил я тише, чем планировал, чтобы не спугнуть этот хрупкий момент пробуждения.

Она потянулась, сладко зевнула, и её губы сложились в капризную дуду.— Ммм... Килли... — она начала, и моё сердце снова ёкнуло от этого сокращения. Так называла меня только Лэй. Только она. — Хочу... — она задумалась, её брови сдвинулись в милой гримасе.

А меня внутри будто били. Каждое её движение, каждый звук сейчас накладывался на воспоминание о другой. О той, которую я потерял. И это было пыткой — видеть её в Селесте, но знать, что это не она.

— Хочу шоколада... — наконец выдохнула она, смотря на меня умоляюще. — Можешь принести?

Я смотрел в её синие, сияющие в полутьме глаза. И снова, сквозь черты Селесты, мне улыбался призрак Лэй. Такая же просьба, такой же тон. Боль была острой, почти физической. Невыносимой. Потому что я любил эту, что лежала передо мной, всем сердцем. Но этот внезапный, болезненный призрак прошлого заставлял меня чувствовать себя предателем — и перед памятью Лэй, и перед живой Селестой.

Но я не мог отказать. Не ей. Никогда.— Конечно, мышка, — прошептал я, заставляя губы растянуться в подобие улыбки. — Сейчас. Только не вставай. Лежи.

Я поднялся и вышел из спальни, оставив дверь приоткрытой, чтобы слышать её. И в темноте кухни, сжимая в руке плитку шоколада, я на секунду прислонился лбом к холодному фасаду холодильника, пытаясь загнать назад этот внезапно воскресший призрак. Он мешал. Он мучил. Но он был частью меня. Как и она, спящая сейчас в розовой пижаме. И как бы ни было больно, я должен был нести и ту, и другую любовь. Просто потому, что иначе уже не мог.

Когда я вернулся в спальню с плиткой шоколада, она снова спала. Её дыхание было ровным и глубоким, розовые губы слегка приоткрыты. Я не стал её будить. Просто улыбнулся про себя — этой её способности проваливаться в сон за секунду — и снова опустился на корточки рядом с кроватью.

Теперь я мог просто смотреть. Мои глаза скользили по её лицу: спутанные каштановые пряди на подушке, тёмные ресницы, отбрасывающие тени на щёки. По её телу, всё ещё худому, хрупкому, но уже не такому костлявому, как раньше. Я над этим работаю, — с удовлетворением подумал я. Каждый приём пищи под моим надзором, каждое пропущенное ей блюдо, которое я заставлял доедать, — всё это давало результат. Её щёки стали чуть полнее, рёбра уже не выпирали так пугающе.

А потом мой взгляд неизбежно падал на них. Шрамы. Светлые и тёмные полосы на её коже — на плече, на боку, тот уродливый, выжженный след ниже живота. Каждый из них был молчаливым свидетельством боли, которую она перенесла. Когда я смотрю на них, внутри закипает чёрная, беспощадная ярость. Хочется найти каждого, кто посмел оставить на ней эти отметины, и разорвать в клочья. Медленно. С наслаждением.

Но я не двигаюсь с места. Не сжимаю кулаки. Вместо этого моя рука сама тянется к ней. Пальцы касаются её живота — плоского, но уже не впалого, — и начинают медленные, нежные круги. Потом скользят выше, по талии, ощущая под тонкой тканью рёбра, потом чуть в сторону, к груди, избегая интимных зон, но просто утверждая своим прикосновением: ты здесь. Ты в безопасности. Ты моя.

Она во сне тихо мурлычет, как котёнок, и прижимается к моей ладони. И в этот момент ярость отступает, сменяясь другой, более глубокой и всепоглощающей эмоцией. Это не просто желание защитить. Это — принадлежность. И бесконечная, тихая благодарность за то, что она вообще позволяет мне прикасаться. После всего. Значит, где-то в глубине, она мне доверяет. И это доверие сейчас дороже любой мести.

Когда я наконец оторвал от неё взгляд (хотя это было невозможно — я мог бы любоваться вечно), на часах светились цифры: 04:00. В эту же секунду на мои умные часы пришло короткое, безэмоциональное сообщение от главы охраны: «Попытка несанкционированного проникновения на южном периметре. Двое. Ликвидированы. Угроза нейтрализована. Без шума.»

Холодок прошёл по спине. Они уже здесь. Высчитывают. Значит, времени нет.

Я мягко, но настойчиво помял Селесту за плечо.— Мм?.. — она простонала, не открывая глаз, и попыталась зарыться глубже в подушку.

— Милая, — сказал я тихо, но твёрдо, снова тряхнув её за плечо. — Мы уезжаем. Надо собираться.

Она наконец приоткрыла глаза, синие и совершенно пустые от сна. Смотрела на меня, не понимая.— Киллиан... зачем... м-м... сейчас же ночь... — её голос был хриплым и сонным.

— Знаю, мышка, но надо, — я не стал объяснять. Объяснения заняли бы время, а оно было критическим. Я уже взял из шкафа заранее приготовленные тёплые вещи — мягкие штаны, толстый свитер, носки. — Поднимайся.

Она позволила мне посадить её на край кровати, сидела, по-детски свесив ноги, и смотрела на меня мутным взглядом, пока я осторожно снимал с неё пижамный топик. Она не сопротивлялась, просто была пассивной и сонной куклой в моих руках. Я натянул на неё свитер, она автоматически просунула руки в рукава. Потом штаны — пришлось помочь ей встать, чтобы натянуть их. Она шаталась, опираясь на меня, и тихо бормотала что-то несвязное.

Я быстро и эффективно, как солдат на сборы, одевал её, а она постепенно приходила в себя. Сонная дымка в её глазах медленно рассеивалась, уступая место настороженности и вопросу.— Киллиан... что происходит? — спросила она уже чётче, когда я присел, чтобы надеть на её ноги тёплые носки и кроссовки.

Я взглянул на неё, завязывая шнурки.— Небольшие неприятности, милая. Мы просто сменим локацию на пару дней. Для безопасности. Всё под контролем.

Я не соврал. Но и всей правды не сказал. Сейчас главное было — действовать. А вопросы могли подождать, пока мы не окажемся в движущейся, бронированной машине, подальше от этого дома, который уже не был неприступной крепостью, а стал мишенью.

Она сладко, по-кошачьи зевнула, растянувшись всем телом, и я не смог сдержать лёгкой улыбки. В этой её сонной беззащитности было столько милого, невинного очарования, что сердце сжималось от нежности. Так и хотелось прижать её к себе и не отпускать, задушить в объятиях, спрятав от всего мира в своей груди.

Я встал и принялся за её волосы. Не стал мучить расчёской — просто собрал мягкие, спутанные за ночь каштановые пряди в небрежный, но крепкий хвост у неё на затылке. Мои пальцы, привыкшие к более жёстким манипуляциям, сейчас были удивительно бережными.

Спустя час, когда первые лучи рассвета только начинали золотить горизонт, мы уже сидели в машине. Не в одной из его многочисленных спортивных или представительских моделей. Это была чёрная, неповоротливая на вид, но мощная машина с бронированным кузовом и затемнёнными стёклами. Водитель был отделён от нас глухой звуконепроницаемой перегородкой. В салоне было просторно, как в маленькой комнате, с мягкими кожаными сиденьями, которые можно было разложить.

Она, едва добравшись до сиденья, снова свалилась в сон, теперь уже от усталости и стресса. Её голова устроилась у меня на плече, дыхание стало ровным. Я обнял её за плечи, притянул ближе, и моя рука автоматически легла ей на живот, а другая принялась медленно, ритмично гладить её по спине через толстый свитер.

Машина плавно тронулась, увозя нас в неизвестность, в безопасное место, которое приготовил Альфред. А я сидел в полутьме салона, чувствуя её вес и тепло, слушая её дыхание, и в этот момент все войны, все угрозы, все воспоминания отступили. Была только она. Моя спящая малышка. И тихая, непоколебимая решимость в моём сердце: пока я дышу, с ней ничего не случится. А если что... то этому миру придётся иметь дело не просто с Доном Киллианом Лэймом, а с живым олицетворением его гнева.

Я набрал Альфреда коротким, заранее оговоренным звонком. Он ответил на полуслове.— Сели. Едем, — бросил я в трубку, не тратя времени на лишнее.— Маршрут чист. Следи за обстановкой, — так же лаконично ответил он, и связь прервалась.

Вернув телефон в карман, я сосредоточился на ней. Её сиденье было спроектировано так, чтобы полностью раскладываться в почти горизонтальное положение. Я осторожно, стараясь не разбудить, откинул спинку, подложил под её голову маленькую подушечку, которую прихватил из спальни, и укрыл пледом, до подбородка. Она лишь глубже зарылась щекой в подушку, её лицо в свете экрана моего ноутбука казалось безмятежным и хрупким.

А сам я оставался сидеть прямо, спиной к перегородке, чтобы видеть и её, и дорогу вперёд через лобовое стекло (на самом деле, через камеру водителя, выведенную на отдельный мини-экран). На коленях лежал раскрытый ноутбук. Его холодный, синий свет освещал мои руки и часть салона. Я уже не просто наблюдал. Я атаковал.

Пальцы летали по клавиатуре, пробиваясь через примитивные, как мне казалось, защиты канадских серверов. Я находил их камеры наблюдения вокруг предполагаемых укрытий, точек сбора, на трассе. Взламывал, получал доступ к потоку. Одни экраны показывали пустые переулки, другие — тревожное движение в заранее определённых местах. Я искал их айпи, их цифровые следы, выискивая любую информацию, которая могла бы предупредить о засаде, о погоне, о плане.

Это был мой способ контролировать ситуацию. Пока моё тело было приковано к этому сиденью рядом со спящей женщиной, мой разум носился по цифровым полям сражений, выискивая врага, составляя карту угроз. Каждый взломанный канал, каждый перехваченный фрагмент переговоров был кирпичиком в стене её безопасности. А я был каменщиком, работающим в тишине и темноте движущейся машины, под мерный гул мотора и её тихое дыхание.

Через два часа монотонного движения по шоссе она наконец пошевелилась и открыла глаза. Сначала она смотрела в потолок салона с немым вопросом, потом медленно повернула голову ко мне. Я уже ждал этого момента.

— Мы в пути, милая, — сказал я спокойно, закрывая ноутбук. — Небольшие технические неполадки с безопасностью в особняке. Альфред посоветовал сменить обстановку на пару дней. Всё под контролем.

Я сказал это максимально легко, как о плановом ремонте, опустив детали про ликвидированных нарушителей и взломанные камеры. Она кивнула, её взгляд был ещё мутным от сна, но тревога в нём уже проступала. Чтобы дать ей хоть какую-то иллюзию контроля, я достал из сумки компактный, но надёжный пистолет и протянул ей рукояткой вперёд.

— На всякий случай. Ты умеешь, — напомнил я. Она молча взяла оружие, её пальцы обхватили рукоять с привычной, выученной уверенностью. Это её немного успокоило.

Потом я вытащил другую одежду — лёгкие шорты и просторную футболку. — В салоне жарко от обогрева, переоденься, а то вспотеешь.

Она, не задумываясь, сбросила плед и села. Без тени стеснения, как перед самым близким человеком (чем я, по сути, и был), она стянула с себя тёплый свитер, затем штаны. Я, взяв с неё пример, тоже не стал отворачиваться. Мой взгляд спокойно скользил по её телу — по худым, но уже не таким острым плечам, по изгибу спины, по тонкой талии и длинным ногам. Я разглядывал её не как объект желания в этот момент, а скорее как... ценность. Проверял, не появилось ли новых синяков (их не было), не побледнела ли она (нет, щёки даже порозовели от сна). Это был взгляд хозяина, опекуна, влюблённого человека, который хочет быть уверен, что с его сокровищем всё в порядке.

Она натянула футболку, спрятав под ней тонкий топик, затем шорты. Всё это время она чувствовала мой взгляд на себе, но не смущалась. Наоборот, когда она подняла на меня глаза, уже полностью переодетая, в её синих глазах читалось странное спокойствие. Может, даже благодарность за эту простую, бытовую откровенность, которая в нашем мире была редкой роскошью. Она протянула мне свёрнутую тёплую одежду, и я убрал её в сумку. Мы снова поменялись ролями — теперь она была готова к неопределённому будущему, а я продолжал следить за дорогой, одним глазом глядя на экран с камерами, другим — на неё, уже удобно устроившуюся в кресле и смотрящую в окно на мелькающие за стеклом огни.

И в одно мгновение спокойствие взорвалось. Мой телефон, лежавший рядом на сиденье, завибрировал с настойчивым, тревожным звонком. Альфред. Я ответил, поднося аппарат к уху.

— Срочно, Киллиан! — голос Альфреда был сдавленным, полным неконтролируемой ярости. — Они подкупили водителя!Везёт прямиком к ним! Реши это! Немедленно, иначе он доставит вас в пасть к волкам!

Связь оборвалась. Я даже не успел ничего сказать. Я отключил звонок, и мир вокруг заиграл новыми, смертоносными красками.

— Селеста, — мой голос прозвучал низко и чётко, без тени паники. — Бери пистолет. Готовься.

Она мгновенно насторожилась, её сонное спокойствие испарилось. Её рука потянулась к оружию, которое я ей дал. Я же развернулся к перегородке. Она была не просто звуконепроницаемой — у неё был люк для экстренной связи. Я нашёл скрытый замок, щёлкнул им, и панель бесшумно отъехала в сторону, открывая вид на спину водителя и часть лобового стекла.

— Хэй, — сказал я спокойно, почти дружелюбно. — Как тебя зовут?

Водитель, мужчина лет сорока с бесстрастным лицом, мельком взглянул на меня в зеркало заднего вида.— Моррин. В чём дело, сэр?

— Мне кажется, в машине поломка, — соврал я, глядя прямо в его глаза через отражение. — Притормози немного, давай послушаем.

Его пальцы слегка сжали руль.— Не думаю, что стоит останавливаться сейчас, сэр. Маршрут просчитан.

— Я разбираюсь в этом лучше, — мой голос приобрёл лёгкую, но неоспоримую сталь. — Притормози.

Он медленно кивнул, и машина начала плавно сбрасывать скорость. В этот момент я был уже пластичен, как змея. В одно движение я перенёс вес, перелез через подлокотник и оказался на соседнем с ним пассажирском сиденье спереди. Мой пистолет, извлечённый из кобуры одним плавным движением, упёрся дулом ему в висок.

Холодный металл коснулся его кожи. Он вздрогнул.— А теперь, — прошипел я, и мой голос стал тихим, ледяным и абсолютно бесстрастным, — ты тормозишь до полной остановки на обочине. Медленно. Или лишишься жизни прямо сейчас. Выбор за тобой, Моррин.

Мужчина, чувствуя холод ствола у виска, резко кивнул, его лицо покрылось испариной. Он плавно, но быстро затормозил и свернул на пустынную обочину. За окном мелькали стволы деревьев — мы были где-то на глухой лесной дороге. Тишина после гудения мотора стала оглушительной.

— Выходи, — скомандовал я, не убирая пистолет. — Поговорим.

Мы вышли в прохладный, влажный воздух предрассветного леса. Он дрожал, как в лихорадке, его дыхание сбивалось. Я жестом велел ему отойти от машины, вглубь, под сень деревьев, подальше от глаз Селесты, если она посмотрит в окно.

Отошли на достаточное расстояние. Я достал из кармана глушитель и, не торопясь, накрутил его на ствол. Звук резьбы, вкручивающейся в металл, был единственным в лесу. Мужчина смотрел на мои действия, и его глаза округлились от ужаса. Он понял. Слова были уже не нужны. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, попросить, может быть, — но я не дал.

Выстрел прозвучал глухим, влажным хлопком, почти как лопнувший пузырь. Тело осело на влажную листву беззвучно. Я проверил пульс — нет. Быстро, профессионально обыскал, забрал телефон, документы. Затем вернулся к машине, где за тонированным стеклом виднелся её испуганный силуэт.

Я открыл дверь и сел рядом с ней. Она смотрела на меня большими, полными ужаса глазами.— Что случилось?.. Что с ним?..

Я взял её холодные руки в свои, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и успокаивающе.— Ничего, милая. Он оказался предателем. Работал на тех, кто на нас охотится. — Я провёл рукой по её щеке. — Я просто... сказал ему уходить. И чтобы больше не возвращаться. Всё в порядке. Никто нас больше не предаст.

Я соврал. Но соврал для её же спокойствия. Она не должна была знать, что я только что в холодную лишил человека жизни в двадцати метрах от неё. Её мир и так был полон монстров. Мне не нужно было, чтобы в их число попал и я, даже если это было необходимостью. Пусть она думает, что я просто отругал нерадивого сотрудника и выгнал его в лес. Правда была для неё сейчас ядом. А моя задача — оградить её от любого яда. Даже от правды.

Я молча перебрался на водительское сиденье, ещё тёплое от предателя. Рука автоматически потянулась к зажиганию, но я остановил себя. Сначала нужно было оценить ситуацию. Взгляд скользнул по приборной панели. Игла указателя уровня топлива лежала на красной, критической отметке. Чёрт. Бензина практически не осталось. Хватит от силы на пару километров, если повезёт.

Я высунулся в окно, пытаясь сориентироваться. Глушь. Дорога, уходящая в темноту леса в обе стороны. Ни фонарей, ни указателей. Ни малейшего намёка на цивилизацию. Я схватил свой телефон — ни единой полоски. Сеть исчезла. Всё глушители и помехи в этой местности сделали своё дело. Я сглотнул ком бессильной ярости, подступивший к горлу. Мы были в ловушке. Посреди нигде, с почти пустым баком и без связи.

Но не полностью беззащитны. У Селесты, как и у всех подопечных Альфреда, был подкожный чип. Маленький, незаметный маячок с автономным питанием. Альфред знал её последние координаты до момента пропажи связи. Он вычислит зону, начнёт прочёсывать. Нужно было только ждать. И надеяться, что его люди найдут нас раньше, чем канадцы, которые, наверняка, уже в курсе сбоя в своём плане.

Я глубоко вздохнул, выдавливая из себя подобие спокойствия, и вернулся к ней на заднее сиденье. Она смотрела на меня, и в её глазах читался немой вопрос.

— Всё хорошо, — сказал я, садясь рядом и обнимая её за плечи. Моя рука легла ей на живот. — Мы просто немного сбились с пути. Ждём подмогу. Она уже в пути. — Я притянул её ближе, чтобы она чувствовала мою уверенность, даже если внутри всё сжималось от напряжения. — Не переживай, милая. Тебе нельзя нервничать. Всё под контролем.

Я соврал снова. Но на этот раз ложь была лекарством. Её паника могла навредить ребёнку. Моя задача сейчас была не решать проблемы с топливом и связью, а быть её скалой. Её убежищем. Даже если это убежище было бронированной ловушкой на обочине в глухом лесу. Пока я с ней, пока она дышит — всё остальное вторично. Помощь придёт. Должна прийти.

(От лица Селесты)

Был уже поздний вечер. Лес вокруг погрузился в густую, бархатную тьму, нарушаемую лишь слабым светом салонного плафона. Никто так и не приехал. Тишина была абсолютной, и от этого становилось жутковато, но Киллиан своим спокойствием гасил любую панику. Он позаботился обо всём — из запасов в машине нашлась вода, энергетические батончики, даже тёплые пледы. Мы ели молча, прислушиваясь к ночным звукам.

Потом, чтобы убить время и напряжение, мы полностью разложили задние сиденья, превратив салон в подобие комнаты. Говорили. Обо всём и ни о чём. О будущем, о смешных мелочах, избегая тяжёлых тем. Его голос, низкий и уверенный, был якорем в этой непонятной темноте.

В какой-то момент разговор сменился тишиной, а тишина — новой близостью. Мы оказались в полулежачем положении, я — на спине, он — опираясь на локоть рядом. Его губы, сначала просто касаясь моего виска, начали медленное, неспешное путешествие. Вдоль скулы, к челюсти, затем спустились на шею. Каждое прикосновение было тёплым, влажным, целенаправленным. Они не требовали, а исследовали.

Потом его рука, лежавшая у меня на боку, зашевелилась. Большая, тёплая ладонь скользнула под край моей футболки, нащупывая кожу на животе. Ткань медленно поползла вверх, обнажая рёбра, затем нижнее бельё. Я не сопротивлялась. Наоборот, моё тело само собой выгнулось в арку, впуская его прикосновение глубже, предлагая больше. Это было не желание в привычном, страстном смысле. Это было... принятие. Доверие. Потребность в этом простом, физическом подтверждении жизни и связи, когда весь внешний мир стал враждебным и неопределённым. Его губы нашли чувствительное место у основания шеи, и тихий вздох вырвался у меня наружу. Всё остальное — лес, ожидание, опасность — на время перестало существовать. Были только его губы на моей коже, его рука под моей футболкой и тёплое, безопасное пространство салона, которое он создал вокруг нас.

Он сжал мою грудь через тонкую ткань топа, и ладонь, и его губы на шее — всё это смешалось в один клубок ощущений. Волна тепла накатила изнутри, и я почувствовала предательскую, смущающую влажность между ног. Я слегка поёрзала, пытаясь справиться с внезапным натиском чувств, и он, будто прочитав мои мысли, отреагировал мгновенно.

Его тело сползло ниже, вес сместился. Его руки бережно подхватили меня за талию, помогли приподняться, и футболка была снята одним плавным движением, оставив меня в одном лишь тонком белье. Холодный воздух салона коснулся кожи, но его дыхание было горячим. Он начал медленно, с почти болезненной тщательностью, прокладывать поцелуи. От ключиц вниз, к груди, обходя соски, но заставляя их напрячься в ожидании, затем дальше, по животу — там, где жил наш ребёнок, его поцелуи стали особенно невесомыми, почти благоговейными.

Потом его пальцы зацепились за пояс моих шорт. Я замерла, но не отпрянула. Он медленно стянул и их, и они вместе с бельем оказались сброшенными. Мои ноги, будто движимые инстинктом, который я считала навсегда убитым, слегка раздвинулись. Это было удивительно и страшно. После всего, что было в той комнате, моё тело должно было сжаться в комок от ужаса. Но с ним... с ним было иначе.

Он опустил лицо ниже, в пространство между моих бёдер. Я застыла, ожидая паники, отвращения. Но он просто... вдохнул. Глубоко, с закрытыми глазами, как будто вдыхал не запах, а саму суть меня. И в этот момент внутри всё болезненно, резко сжалось. Но не от страха. От чего-то другого. От этого немого, интимного признания. От того, что он не торопился, не требовал. Он изучал. Принимал. И в этом принятии, в этой его спокойной, властной нежности, таилась сила, которая размораживала даже самые закостеневшие от ужаса уголки души. Я лежала, глядя в потолок салона, чувствуя его дыхание на самой уязвимой части себя, и понимала, что готова довериться ему даже в этом. Даже здесь. Даже сейчас.

В следующее мгновение его язык коснулся меня — не там, где я подсознательно ожидала насилия или грубости, а точно, властно и... нежно. Тёплый, влажный кончик провёл ровную, настойчивую линию прямо по самому чувствительному месту. Мои глаза непроизвольно расширились в темноте, и из горла вырвался слабый, сдавленный стон, которого я сама не ожидала.

Он не остановился. Его язык повторил движение, уже увереннее, покрывая всю промежность медленными, целенаправленными кругами, затем снова прямой, твёрдой линией. Ощущение было настолько острым, настолько новым после всего пережитого кошмара, что сознание на миг поплыло. Я не контролировала реакцию своего тела — оно выгнулось само, а мои пальцы впились в его чёрные, всё ещё слегка влажные волосы. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы притянуть ближе. Удержать.

Ещё один стон, уже громче, хриплее, вырвался из меня, когда он нашёл определённый ритм и точку. Это не было похоже на боль. Это было похоже на... освобождение. На возвращение к жизни через самые базовые, животные ощущения. Он словно стирал память о чужих, жестоких прикосновениях, заменяя их своими — властными, но не грубыми; настойчивыми, но терпеливыми. И в этом была своя, дикая правда. Я сжала его волосы сильнее, не в силах вымолвить ни слова, позволяя телу говорить за себя, впервые за долгие месяцы отдаваясь чувству без страха, а лишь с жадным, изумлённым доверием.

Он засосал мой клитор, и мир взорвался белым светом. Громкий, неконтролируемый стон сорвался с моих губ, эхом отдаваясь в тесном салоне. Я уже давно лилась соками, и это знание, смешанное с диким наслаждением, сводило с ума.

Инстинктивно, почти отчаянно, я попыталась притянуть его ещё ближе, сжав его лицо между своими ляжками, зажав его в тисках своих бёдер. Я не хотела, чтобы это прекращалось. Никогда.

А он... он только усилил натиск. Работая языком с поразительной, почти хирургической точностью и настойчивостью, он задействовал и руки. Одна его ладонь с силой, но без жестокости, впилась в мою ягодицу, пальцы вдавливались в плоть, приподнимая меня, открывая ещё больше. Другая рука нашла мою грудь, большая тёплая ладонь сжала её, а большой палец начал давить на напряжённый, сверхчувствительный сосок через тонкую ткань топа.

Это была атака на все фронты одновременно. Каждое прикосновение было выверенным, каждое движение — частью общего плана, целью которого было не просто возбудить, а добить. Добить все мои страхи, все барьеры, всё прошлое. И это работало. Я уже не просто стонала — я взвывала, моё тело извивалось под ним, полностью отдавшись этому водовороту ощущений. Это был не просто секс. Это было завоевание. Возвращение территории. И я, сдаваясь, понимала, что эта территория — моё собственное тело — теперь навсегда будет его. И только его.

Он резко, почти болезненно сжал мой сосок между пальцами — и этого оказалось последней каплей. Всё внутри взорвалось волной такого нестерпимого, ослепительного наслаждения, что я закричала, вцепившись в его волосы так, что, наверное, причинила боль. Тело выгнулось в судорожной дуге, а изнутри выплеснулась горячая, обильная волна.

он не отстранился. Наоборот. Он прижался ещё сильнее, и я почувствовала, как его губы и язык принимают мои соки, выпивая их с какой-то первобытной, почти животной жадностью, но в то же время — с невероятной, преданной нежностью. Это было одновременно шокирующе и безумно эротично.

Наконец, когда последние судороги отпустили меня, он медленно поднял голову. Его лицо было влажным, волосы растрёпаны от моих пальцев. Он беззвучно вытер рот тыльной стороной ладони, не отрывая от меня взгляда. В его зелёных глазах горело что-то тёмное, удовлетворённое и бесконечно властное. Он выглядел как хищник, добившийся своего, но в этом не было ничего унизительного. Было признание победы. Его победы надо мной, над моими страхами, над моим телом.

Я лежала, еле дыша, грудь вздымалась частыми, прерывистыми рывками. Смотрела на него, и всё внутри было пустым, выжженным и невероятно... лёгким. Как будто он своим поступком не просто довёл меня до оргазма, а выжег из меня последние остатки того кошмара. Я не могла вымолвить ни слова. Просто смотрела. А он смотрел в ответ, и в его взгляде читалось немое: «Ты моя. Всё твоё — моё. И это только начало.»

(От лица Киллиана)

Спустя час в салоне царила обманчивая тишина. Она, уже одетая, сидела, укутанная в плед, и делала вид, что читает книгу с телефона. Но я чувствовал её взгляд, украдкой скользящий по мне, полный странной смеси стыда, облегчения и... чего-то ещё, что я не мог расшифровать. Я сидел напротив, проверяя на ноутбуке последние доступные записи с камер, хотя связь всё ещё отсутствовала. Мы ждали. Каждая минута тянулась как час.

И тут — движение в темноте за окном. Свет фар, разрезающий тьму леса не с той стороны, откуда мы ждали Альфреда. Я молниеносно подскочил, прильнул к затемнённому стеклу, стараясь не выдать нашего присутствия.

Машина. Чёрный внедорожник. Не наш. Форма, модель, даже манера движения — всё было чужим. Он медленно полз по лесной дороге, фары выхватывали из мрака стволы деревьев и нашу, приткнувшуюся к обочине, машину. Они искали. Или уже нашли.

Всё внутри похолодело и одновременно сжалось в тугой, готовый к удару комок. Инстинкты, усыплённые последним часом близости, взревели полным голосом. Это не наши. Значит — враги. Канадцы. Они вышли на сигнал, вычислили зону, прочёсывали.

Я резко развернулся от окна. Моё лицо, наверное, стало каменным. Взгляд встретился с её — и я увидел, как её глаза расширились, уловив изменение в моей позе, в атмосфере.

Книга со звонким стуком упала на пол салона. Она, как по команде, рванулась к пистолету, её глаза горели не страхом, а яростной решимостью. Она собралась выйти за мной — я это увидел в её позе.

— Милая, нет, — мой голос прозвучал тихо, но с такой неоспоримой властью, что она замерла на полпути. — Сиди здесь. — Я сделал шаг к ней, положил ладонь на её живот, поверх свитера, пытаясь передать спокойствие, которого не было внутри. — Ляг на пол. Быстро. И не двигайся. Просто... будь тут. Будь жива.

Она посмотрела на меня, её взгляд был полным доверия и боли, но она кивнула. Мгновенно опустилась на сиденье, а потом бесшумно сползла на коврик в проходе между сиденьями, прижимая оружие к груди. Я накинул на неё скомканный плед — не для тепла, а для камуфляжа, чтобы её силуэт не читался снаружи.

Потом я зарядил свой пистолет одним отработанным движением, проверил магазин и бесшумно выскользнул из машины, притворив дверь, но не захлопывая до конца. Лесная сырость ударила в лицо. Я прижался спиной к холодной стали машины, затем метнулся в тень ближайшего толстого дерева, слившись с стволом.

Чужая машина припарковалась в двадцати метрах. Её фары вырывали из тьмы нашу машину, превращая её в яркую мишень. Двери распахнулись, и из салона вывалилась толпа — человек шесть, семь. Силуэты с небрежно опущенным, но готовым к применению оружием. Они переговаривались короткими, отрывистыми фразами, их голоса доносились сквозь ночную тишину как угрожающий шёпот.

Всё остальное — собственная жизнь, боль от ран, усталость, даже ярость — отступило, сжалось до одной точки. В голове горел единственный, кристально ясный приоритет, вытеснивший всё остальное:

Чтобы она выжила. Чтобы наш ребёнок выжил.

Всё остальное было тактикой. Я прицелился в первого, кто сделает шаг к нашей машине. Дыхание стало ровным и холодным. Лес перестал существовать. Существовали только цели между мной и ней. И я был готов стать стеной, которая их остановит. Ценой чего угодно.

Мой выстрел грохнул в ночной тишине, оглушительно громко. Пуля вошла в голову ближайшего мужчины, и он рухнул на землю, как мешок, не издав ни звука. Взгляды остальных метнулись к вспышке выстрела у моего дерева, но я уже не был там. Отдавшись инерции, я откатился в сторону и прижался к следующему стволу, холодной корой впиваясь в спину сквозь ткань. Ещё один прицельный выстрел — второй падал, хватаясь за шею.

Они не закричали. Не запаниковали. Это были профессионалы. С рычанием они бросились ко мне, рассеиваясь, пытаясь окружить. Пистолеты в их руках, но... они не стреляли. Первый, самый массивный, ринулся в лобовую атаку, пытаясь нанести удар кулаком. Я уклонился, поймал его руку на излом, резко дёрнул на себя и вниз, одновременно вгоняя колено ему в солнечное сплетение. Раздался хриплый выдох, и он осел на колени, а мой локоть обрушился ему на затылок. Беззвучное падение.

Им нужен я живой, — пронеслось в голове холодной догадкой. План похищения? Пытка? Неважно. А они мне — нет.

Я стал двигаться среди них, как тень, превратившись в машину для нейтрализации. Каждый удар был рассчитан на отключение, на перелом. Блокировал апперкот, ломал руку в локте захватом, отправлял следующего в нокдаун ударом ребром ладони в горло. Они падали один за другим, но их было больше. Я чувствовал удары по блокам, отдачу в собственных костяшках, адреналин горел в крови чистым, холодным огнём.

И в этот момент, когда я отбрасывал очередного, сзади, из слепой зоны, пришёл удар. Не кулаком — чем-то твёрдым, тяжёлым и тупым. Оглушительный треск, вспышка боли в затылке, и мир накренился. Я не удержал равновесия и рухнул на колени, затем на бок, на влажную, пахнущую прелыми листьями землю.

Голова гудела, в ушах звенело. Я заставил себя обернуться, откатиться на спину. Передо мной, вырисовываясь на фоне света фар, стояли трое. Те, кого я уже успел повалить, но не добил. Они поднялись. В их глазах горела злоба и торжество. Один из них, прищурившись, медленно достал пистолет. Не для устрашения. Для дела. Дуло смотрело прямо в меня.

Всё замерло. Шум в ушах, боль в затылке, тяжёлое дыхание — всё это отступило. Остался только круг света, холодный металл ствола и мысль, пробивающаяся сквозь туман боли: Она в машине. Она слышит. Она не должна выйти.

— Говори, где она? — голос того, что с пистолетом, был хриплым, полным злобного нетерпения. — Где та шавка, за которой стоит огромная империя? Где Рэйвен?

Империя Альфреда, — автоматически уточнил мозг, даже сквозь боль. Его. Они охотились на его наследство. На её жизнь.

Я попытался подняться на локти, но один из стоявших пнул меня в бок, заставив снова осесть с хриплым выдохом.— Её тут нет, — выдавил я, выплевывая кровь и грязь. Голос звучал хрипло, но ясно. — Тут только я. Хотите — убейте. Выиграете секундную славу, что убили Дона Лэйма. И всё.

Человек с пистолетом фыркнул, приседая на корточки передо мной так, чтобы наши глаза были на одном уровне.— Хэй, нет. Нам не нужна слава. Нам нужно убить её. — Он произнёс это с отвратительной, почти любовной интонацией. — Эта... потерянная наследница Вайдеров. Которая должна была быть мертва ещё в семь лет. Забавная сказка, да? Все думали, что она сдохла вместе со своим проклятым отцом.

Он говорил, а в моих ушах начинало звенеть всё громче. Не от удара. От его слов.— Но это не сказка, — продолжал он, и его лицо исказилось в злобной гримасе. — Это правда. Она выжила. И теперь её нужно добить. Окончательно. Чтобы эта ветвь гнилого дерева наконец перестала давать побеги. Где она, Лэйм? Где Лэинна Вайдер?

Лэинна.

Это имя ударило в сознание не словом. Взрывом. Огромным, космическим, сметающим всё на своём пути. Все звёзды в моём внутреннем небе упали, взорвались, обратились в пыль. Мысли, воспоминания, чувства — всё смешалось в огненном вихре. Лэй Вайдер. Она. Селеста. Лэй. Она. Та самая девочка. Та, которую я оплакивал. Та, которую искал. Та, которая всё это время была рядом. Отчаяние, ярость, невероятное облегчение и сокрушительная боль — всё нахлынуло разом, угрожая разорвать грудину.

Я смотрел на говорящего, но уже не видел его. Я видел её синие глаза в больнице. Слышал её слова «мы встречались». Чувствовал её отчаяние и её любовь. Лэй. Моя Лэй. Живая. И эти ублюдки хотели её убить. Окончательно.

Это осознание не вернуло мне сил. Оно стало силой. Холодной, абсолютной, лишённой всяких сомнений. Я лежал на земле, избитый, с пистолетом у виска, но в этот миг я уже был опаснее, чем все они, вместе взятые. Потому что теперь я знал, что защищаю. И ради этого я был готов стать самой смертью.

Я незаметно, пока тот ублюдок произносил свою речь, дотянулся пальцами до холодного металла своего пистолета, прижатого к бедру. Каждая клетка была готова к прыжку, к последней, отчаянной перестрелке. Я собирался унести с собой как можно больше этих тварей, прежде чем они меня добьют.

И тут — резкие, оглушительные хлопки сзади. Не с моей стороны. С стороны машины. Селеста. Трое мужчин передо мной дёрнулись, на их лицах застыло выражение глупого удивления, и они рухнули на землю один за другим, как подкошенные. Не «легли на пол». Умерли. На месте.

Я сорвался с земли, забыв про боль, про головокружение, одним рывком оказавшись возле неё. Она стояла в свете фар, её силуэт дрожал, в руках — дымящийся пистолет.

— Ты, блять, с ума сошла?! — мой рёв перекрыл звон в ушах. Я схватил её не за руки, а за плечи, встряхнул, не соразмеряя силу. — КИЛЛИА... — её голос, тонкий и перепуганный, попытался вклиниться в мой гнев.

— Какого хрена ты вышла? А? Какого, блять, хрена?! — я кричал ей в лицо, не видя ничего, кроме этой немыслимой, леденящей душу картины: она, одна, против вооружённых головорезов. Она рисковала собой. Рисковала всем.

На её лице отразился чистый, животный испуг — но не от трупов, а от меня, от моей ярости. А я этого не замечал. Я был ослеплён адреналином, ужасом и этой новообретённой, сокрушительной правдой, которая всё ещё горела в мозгу.

Я схватил её за руки, резко, почти грубо осматривая их, затем потянул к себе, начал ощупывать плечи, бока, спину сквозь ткань свитера, ища хоть малейшую дырочку, хоть каплю крови, не свою.— Если будет хоть одна царапинка... — я прошипел, и мой голос сорвался на полузвуке от нахлынувшей немыслимой ярости и беспомощности. — Одну царапину, Селеста, клянусь... я... я не знаю, что сделаю. Ты не должна была выходить! Ты должна была лежать на полу!

Её тихий, сдавленный всхлип, похожий на звук разбивающегося стекла, пронзил мою ярость и разбил её вдребезги. Я замер, мой взгляд наконец сфокусировался на её лице. На глазах, полных слёз и недоумения. Не от выстрелов, а от меня.

— Малышка... — вырвалось у меня, и голос сразу потерял всю свою сталь, став хриплым и сбитым.

— Киллиан, ты мог погибнуть! — она выкрикнула это, и в её голосе была та же ярость, что и у меня секунду назад, но смешанная с ужасом и обидой. — Почему ты... почему ты ругаешь меня? Я же... я же пыталась спасти тебя!

Эти слова ударили прямо в сердце, обнажив всю мою глупую, слепую жестокость. Она не вышла, чтобы геройствовать. Она вышла, потому что увидела, как меня окружают. Потому что боялась меня потерять. А я... я обрушил на неё весь свой испуг, превратившийся в гнев.

Я не нашёл слов. Просто обхватил её, прижал так сильно, будто хотел вдавить в себя, спрятать от всего мира, в том числе от собственной глупости. Её голова уткнулась мне в грудь, и я почувствовал, как она вся дрожит. Я начал гладить её по волосам, по спине, беспорядочно, пытаясь успокоить и её, и себя.

— Потому что... — начал я, и мой голос был тихим, прерывистым. — Потому что моя жизнь ничего не значит, по сравнению с твоей и нашим ребёнком. Ничего, Селеста. Когда я говорю тебе что-то делать... ты слушаешь меня. Без вопросов. Поняла? Ради меня. Ради нас.

Она молча кивнула, её лицо было прижато к моей куртке, слёзы впитывались в ткань. Она поняла. Не сдалась, а приняла правила этой жестокой игры, в которой её безопасность была высшим законом.

Я отстранился, всё ещё держа её за плечи, и посмотрел вокруг. Трупы. Фары чужой машины, освещающие эту сцену. Нам нельзя было здесь оставаться.— Теперь пошли в машину, — сказал я мягче, снимая с себя куртку и накидывая ей на плечи поверх её свитера. — На улице холодно. Ты не должна заболеть. Ни при каких обстоятельствах.

Я повёл её, одной рукой обнимая за плечи, другой держа наготове пистолет, оглядываясь на темноту леса. Она шла покорно, маленькая и хрупкая в моей огромной куртке. А у меня в голове, поверх тактических расчётов и планов на ближайшие минуты, горело одно: она — Лэй. Моя Лэй. Живая. И я только что чуть не разорвал её на части из-за своего же страха её потерять. Это знание было горше любой раны.

Когда она вернулась в машину, закутанная в мою куртку, я снова вышел в ночь. Подошёл к чужому внедорожнику, проверил салон — пусто. Но в багажнике, среди прочего хлама, нашлась канистра. Почти полная. Бензин. В нашем его не было. Спасение. Я схватил её и, оглядываясь по сторонам, вернулся к нашей машине.

Было около часа ночи. Ехать сейчас, без навигатора, по незнакомым лесным дорогам — самоубийство. Лучше переждать до рассвета, тогда будет хоть какая-то видимость и шанс сориентироваться. Я открыл дверь и сел рядом с ней.

— Милая, нашёл бензин, — сказал я, ставя канистру у своих ног. — Утром уедем. Сейчас будем ждать.

Она молча кивнула, всё ещё выглядевшая немного оглушённой. Я достал из нашей сумки её пижаму — те самые короткие, откровенные шорты и тонкий топик. Лучше спать в чём-то своём и удобном.

— Переодевайся. И спи, — мягко скомандовал я, протягивая вещи.

Она закусила губу, но послушно взяла одежду. И затем, не дожидаясь, пока я отвернусь (а я и не собирался этого делать, нужно было убедиться, что с ней всё в порядке), начала переодеваться. При мне. Сначала стянула объёмный свитер, затем, чуть смущённо, расстегнула и сняла лифчик. Её груди, небольшие, но идеальной формы, с тёмно-розовыми, набухшими от холода или возбуждения сосками, предстали передо мной. Я невольно задержал на них взгляд, вспоминая их вкус и вес на ладони.

Она наклонилась, чтобы снять штаны, оказавшись на коленях на сиденье. И в этот момент, когда она потянулась за топиком, её бёдра слегка раздвинулись. Взгляд, против воли, упал ниже. На тонкие, почти невесомые трусики, которые... были тёмными от влаги. Ярким пятном на светлой ткани. И её соски под топиком тоже стояли твёрдыми бугорками.

Кровь ударила в пах с такой силой, что я едва сдержал стон. Мой член, уставший от драки и напряжения, мгновенно проснулся и встал колом, болезненно упираясь в ширинку штанов. Адреналин ещё не успел уйти, смешался с этим новым, острым желанием. Она сидела передо мной, почти обнажённая, мокрая от возбуждения, которое, должно быть, осталось после нашей близости и усилилось от пережитого страха и драки. И смотрела на меня большими, виноватыми глазами, как будто извиняясь за свою реакцию.

Воздух в салоне стал густым и тяжёлым. Тишина звенела уже не от опасности, а от этого немого, мощного напряжения между нами. Она была готова. И моё тело кричало, что готов я. Но разум, уже возвращавший холодную ясность, знал: сейчас не время. Ещё не время. Но игнорировать это... было пыткой.

Я двинулся к ней — не резко, но властно. Она отшатнулась назад и упала на сложенные сиденья, которые мы превратили в подобие кровати. Смотрела на меня снизу вверх, дыхание сбилось.

Конечно, я не собирался её трахать. Не сейчас. Не здесь. Рисковать ребёнком, да и её состоянием после всего пережитого, было выше моих сил. Но адреналин всё ещё гулял в крови, смешиваясь с этим острым, животным желанием. И её вид — полуобнажённая, дрожащая, с мокрым пятном на трусиках — сводил с ума. Нужен был выход. Для нас обоих.

Она всё ещё была в одних трусиках. Я навис над ней, коленями по бокам от её бёдер, не давя на живот. Мои руки, большие и грубые, обхватили её груди. Кожа под пальцами была горячей, шелковистой. Я наклонился и, не отрывая от неё взгляда, взял один тугой, набухший сосок в рот.

Она не сопротивлялась. Наоборот, её тело выгнулось навстречу, а из груди вырвался долгий, сдавленный стон, полный облегчения и согласия. Я засосал сильнее, языком водя по чувствительному соску, чувствуя, как он становится ещё твёрже у меня во рту. Второй сосок я теребил пальцами другой руки, сжимая и пощипывая его.

Это было не просто ласка. Это было заявление. Утверждение права. После той сцены снаружи, после её непослушания, мне нужно было снова ощутить её своей. Не только душой, но и телом. А ей, судя по тому, как она впилась пальцами мне в волосы и прижала мою голову к груди, это отчаянное, физическое подтверждение связи было нужно не меньше. Мы оба искали в этой близости не просто удовольствие, а якорь в море пережитого ужаса и невысказанных истин. И я был намерен дать ей это.

От внезапного, острого наслаждения она дёрнулась, и её нога резко поднялась. Колено с силой, совершенно нечаянно, упёрлось мне прямо в пах, в тот самый, напряжённый до боли член.

Я глухо прорычал, больше от неожиданности и смеси боли с возбуждением, чем от злости.— Что ты делаешь, мышка? — прошипел я, не отпуская её сосок изо рта, но приподняв голову, чтобы взглянуть ей в глаза.

Она заморгала, её лицо покраснело от смущения.— Я... я не специально... — прошептала она, и в её голосе читался настоящий испуг, что она причинила мне боль или разозлила.

Я не стал её ругать. Вместо этого моя рука, которая только что ласкала её грудь, спустилась вниз. Пальцы скользнули по её животу, к краю тех самых, мокрых трусиков. Я не стал их снимать. Не сразу. Сначала я просто провёл ладонью по ним сверху вниз, чувствуя под тонкой тканью всю её влажность, всю готовность. Кончики пальцев зацепились за резинку, слегка оттянули её и скользнули под неё, едва касаясь нежной, гладкой кожи лобка, а затем и густых, влажных волос внизу.

Она задрожала всем телом, её дыхание стало прерывистым, а глаза закрылись. Это была не дрожь страха. Это была дрожь ожидания. Её тело кричало о потребности, и моё — отвечало тем же. Но я продолжал двигаться медленно, властно, полностью контролируя ситуацию. Мои пальцы гуляли по краю трусиков, то задевая чувствительную кожу внутренней стороны бёдер, то возвращаясь к влажному пятну на ткани, создавая мучительное, сладостное напряжение. Я заставлял её ждать. Заставлял её тело кричать ещё громче. Потому что после того, как она вышла со стрельбой, она должна была понять: здесь, в этой сфере, командую я.

— Ты хочешь, чтобы мои пальцы вошли в тебя? — спросил я тихо, губами у её уха, пока моя рука всё ещё играла с краем её трусиков.

Она не смогла ответить словами. Просто резко, жадно кивнула, её глаза закатились под веками от этого прямого вопроса. После тех ублюдков... после того ада, у неё не было ничего, что могло бы напомнить о близости. Только боль и отвращение. И сейчас она, преодолевая этот барьер, хотела. Хотела моих прикосновений.

Я медленно, давая ей время привыкнуть, скользнул пальцами под влажную ткань и нашёл её вход. Он был горячим, пульсирующим и невероятно мокрым. Я ввёл один палец — осторожно, но твёрдо. Её тело сжалось вокруг него, и она издала долгий, хриплый стон, в котором было и облегчение, и боль, и невероятное наслаждение.

Она инстинктивно развела ноги ещё шире, приглашая глубже. Я не заставил себя ждать. Ввёл второй палец рядом с первым. Теперь её внутренние мышцы обхватили уже две моих фаланги. Я начал двигать ими — не глубоко, не резко, а медленными, вымеренными движениями, изучая каждую складку, каждую реакцию её тела. Мои пальцы были смазаны её соками, и каждый вход и выход сопровождался тихим, влажным звуком, от которого по её коже пробегали мурашки.

Я смотрел на её лицо, искажённое наслаждением, и чувствовал, как моя собственная боль в паху сменилась всепоглощающим, властным удовлетворением. Я давал ей то, в чём она отчаянно нуждалась, но на моих условиях. Я был тем, кто контролировал её удовольствие. Тем, кто стирал следы других. И в этом был не только секс, но и терапия. И утверждение власти. Её тихие стоны были музыкой, а её тело, трепещущее под моими руками, — самой ценной территорией, которую я когда-либо завоёвывал.

— Еще... — её голос был хриплым шёпотом, полным немой мольбы. — Еще... пожалуйста, Килли...

Она сама начала ерзать подо мной, её бёдра приподнимались, пытаясь найти более глубокий контакт, сильнее насаживаясь на мои пальцы. Она не просто принимала — она требовала, теряя остатки стыда и контроля в водовороте ощущений.

Я удовлетворил её просьбу. Сместил три пальца вместе — указательный, средний, безымянный — и, преодолевая упругое, но податливое сопротивление, вошёл в неё. Не двумя, а тремя. Это было уже не исследование, а полноценное, властное проникновение.

Она издала звук — не стон, а громкий, хриплый, почти животный крик удовлетворения, который оглушительно прозвучал в тесном салоне. Её тело выгнулось дугой, мышцы влагалища судорожно сжались вокруг моих пальцев, пытаясь зажать их, удержать внутри. Её глаза широко открылись, уставившись куда-то в потолок, полные немого изумления от этой новой, заполняющей всё полноты.

Я не двигался секунду, давая ей привыкнуть к ощущению, чувствуя, как она пульсирует вокруг меня. Потом начал медленно, но глубоко двигать пальцами внутрь и наружу, создавая устойчивый, неумолимый ритм. Каждое движение вырывало у неё новый прерывистый вздох, каждый выход моих пальцев заставлял её скулить от потери, а каждый вход — стонать от переполняющего наслаждения. Она была полностью в моей власти, и мы оба знали это. И в этой власти, в этой полной отдаче, было наше спасение от всего, что творилось за стенами этой машины.

Она кончила с громким, срывающимся криком, который перешёл в серию судорожных всхлипов. Её тело напряглось, а затем обмякло на сиденьях, выжатое досуха. Второй оргазм за этот бесконечный день.

Я не остановился сразу. Продолжил движения пальцами ещё несколько секунд, продлевая её наслаждение, выжимая из неё последние отголоски спазмов, пока она не застонала от переизбытка чувств. Только тогда я медленно, почти нежно, вынул пальцы. Они блестели на свету салонного плафона.

Я откинулся назад, чувствуя, как собственное возбуждение стало почти невыносимым. Штаны были туги от напряжения.— Поможешь мне? — спросил я тихо, глядя на неё.

Она медленно открыла глаза, ещё мутные от оргазма, и посмотрела на меня. Потом, собравшись с силами, села, опираясь на локоть. Её взгляд скользнул вниз, к моему паху, где ткань отчётливо выпирала. Она поняла без слов.

Я расстегнул ширинку и стянул брюки вместе с бельём, освобождая свой член. Он встал твёрдым, налитым кровью, на кончике уже выступала капля смазки.

Она не колеблясь. Её рука, ещё дрожащая от пережитого, потянулась к нему. Нежная, прохладная ладонь обхватила меня у основания, её пальцы едва сомкнулись вокруг толщины. Она посмотрела на меня, как бы спрашивая разрешения, и я кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

Её движения поначалу были неуверенными, робкими, будто она заново училась этому. Но очень скоро, под моим одобряющим взглядом, она набралась уверенности. Её рука начала двигаться вверх-вниз по длине моего члена, ладонь скользила по напряжённой коже, большой палец иногда проводил по чувствительной головке, смазывая её влагой. Она делала это не как опытная обольстительница, а с какой-то почти детской, сосредоточенной серьёзностью, как будто это было самым важным делом в мире. И в этом была своя, невероятно возбуждающая чистота. Я закинул голову на спинку сиденья, стиснув зубы, чтобы не застонать слишком громко, позволяя ей распоряжаться моим удовольствием, как только что она позволила мне распоряжаться своим.

Я почувствовал, как её рука ускорила ритм, её пальцы сжимали меня увереннее, ладонь создавала идеальное, тёплое трение. Волны наслаждения накатывали от основания позвоночника, сжимая всё внутри. Я был на грани, уже готовый сорваться в пучину, как вдруг... она остановилась.

Резко. Полностью. Моё тело взвыло от прерванного наслаждения. Я рычаще, почти зверино, открыл глаза и посмотрел на неё — и чуть не кончил сразу от того, что увидел.

Она наклонилась ко мне. Её лицо было теперь всего в сантиметрах от моего члена. Её губы, влажные и приоткрытые, дышали тёплым воздухом на самую чувствительную часть. Её синие глаза, серьёзные и полные решимости, смотрели на меня снизу вверх, как бы спрашивая: «Можно?»

Это зрелище — её покорная поза, её готовность, этот немой вопрос — было мощнее любой физической стимуляции. Кровь ударила в виски, и я с трудом сдержал рывок бёдер, чтобы не втолкнуться в этот полуоткрытый рот. Она не просто хотела помочь рукой. Она хотела... принять. После всего, что с ней сделали. И это её желание, это преодоление, было самым мощным афродизиаком из всех возможных.

Я не сказал ни слова. Просто кивнул, одобрительно, властно, не сводя с неё взгляда. Моя рука легла ей на затылок, не давя, просто утверждая контакт. Это было всё, что ей было нужно. Она медленно, будто пробуя, коснулась губами кончика, облизнула выступающую каплю, и я услышал тихий, исследующий вздох. Потом её губы обхватили меня шире, и она, не опускаясь глубоко, начала осторожные, пробные движения. Каждое прикосновение её языка, каждое слабое сжатие губ заставляло меня стонать и сжимать пальцы в её волосах. Она училась. Училась заново. И я был готовым учеником, готовым свести с ума от её неопытной, но бесконечно желанной ласки.

Я не хотел кончать. Не сейчас. Не так быстро. Это было слишком ценно, слишком ново, чтобы закончить за несколько секунд. Нужно было растянуть, продлить, впитать каждую секунду её неуверенных, но невероятно возбуждающих действий.

Она двигалась глубже, её губы обхватывали всё больше моей длины, а язык неумело водил по стволу. Она делала это так, будто вспоминала или училась с нуля. Было видно, что она не опытна. Воздух иногда врывался, ритм сбивался, но в этой самой неумелости была дикая, первобытная привлекательность. Она старалась. Ради меня.

Она пососала кончик, лаская головку языком, и я с трудом сдержал стон. Потом, набравшись смелости, она снова решила протолкнуться глубже. На этот раз ей это удалось лучше. Почти половина моего члена скрылась в тепле её рта. Она замерла на секунду, привыкая к ощущению, к размеру, а потом начала медленно двигаться вверх-вниз, создавая неглубокий, но невероятно чувственный вакуум.

Я не мог больше просто лежать. Моя рука в её волосах слегка направляла её, задавая ритм — медленный, плавный. Я смотрел на неё, на её щёки, втянутые от усилия, на её полузакрытые глаза, и чувствовал, как безумие накатывает с новой силой. Она была вся моя. В этот момент — полностью. И эта мысль, смешанная с физическим наслаждением, была сильнее любого оргазма. Но и терпение было на пределе. Каждое движение её губ, каждый взгляд снизу вверх подливали масла в огонь. Я знал, что долго не продержусь. Но хотел, чтобы это длилось вечно.

Я больше не мог сдерживаться. Желание, напряжение, вид её покорности — всё это взорвалось в один момент. Моя рука, до этого лежавшая на её затылке, резко сжала её волосы в кулаке, не причиняя боли, но полностью контролируя.

— Можно? — вырвалось у меня хрипло, почти как ультиматум, а не вопрос.

Она подняла на меня взгляд, её глаза были полны слёз от напряжения и чего-то ещё — доверия, может быть. И она кивнула. Быстро, решительно, отдавая себя на милость.

Этого было достаточно. Я не стал медлить. Резким, властным движением бёдер я вдолбил себя в неё до самого основания. Её губы растянулись, принимая всю мою длину, и я почувствовал, как её горло сжалось в рефлекторном спазме. В этот же миг всё внутри взорвалось.

Я кончил. Бурно, обильно, с тихим, сдавленным рыком. Спермы было так много, что она не смогла принять всё. Часть выплеснулась из уголков её рта, потекла по её подбородку на моё лобко. Спазмы были такими сильными, что всё тело свело судорогой. Я держал её голову прижатой к себе, не давая отстраниться, пока последние толчки не стихли.

Потом я отпустил её волосы и откинулся на сиденье, грудь тяжело вздымалась. Она отстранилась, кашлянула, вытирая рот тыльной стороной ладони. На её лице не было отвращения или злости. Было странное, уставшее спокойствие и... удовлетворение. Она сделала это. Приняла меня. Всего. И, кажется, в этом для неё был какой-то свой, горький и целительный смысл. А я лежал, глядя в потолок, чувствуя, как адреналин и страсть медленно отступают, оставляя после себя оглушительную пустоту и странное чувство вины, смешанное с первобытным торжеством.

Когда дыхание наконец выровнялось и мир перестал плыть перед глазами, я сел рядом с ней. Салон был тихим, если не считать нашего тяжёлого дыхания. Я посмотрел на неё — она сидела, всё ещё полуобнажённая, с засохшими следами моей спермы на подбородке и груди.

— Ничего не болит? — спросил я тихо, проводя большим пальцем по её щеке, смахивая засохшую влагу. — Всё нормально? Нигде не тянет, не ноет? — Мой взгляд невольно упал на её живот, подчёркивая истинную причину беспокойства.

Она медленно перевела на меня взгляд. Её глаза были уставшими, но ясными.— Всё в порядке, Килли, — прошептала она, и в её голосе не было ни упрёка, ни лжи. — Правда. Я... я в порядке.

Я позволил себе слегка, почти неуверенно улыбнуться. Этот момент грубой близости, казалось, не сломал её, а наоборот, что-то в ней укрепил. Или, по крайней мере, не разрушил.— Оденься, — сказал я мягче, накидывая на её плечи её же топик, который валялся рядом. — Здесь тепло, но не до того, чтобы быть голой. Простудишься.

Она кивнула и потянулась за своими шортами. Я наблюдал, как она ловко натягивает их, скрывая от взгляда ту самую, мокрую от наслаждения и моей спермы кожу. Потом она надела топик, и внезапно снова стала той хрупкой девушкой в пижаме, а не безумной, страстной женщиной, которая только что была у меня во рту.

— Или, — добавил я уже с лёгкой, игривой ноткой в голосе, наблюдая, как она поправляет ткань, — мне самому тебя одеть? Как ту куклу, что никак не может справиться?

Она фыркнула, но в её глазах мелькнула слабая улыбка.— Сама справлюсь, — пробормотала она, но позволила мне поправить ей спустившуюся с плеча бретельку топика.

Мы сидели так в тишине ещё несколько минут, пока она не устроилась поудобнее, укутавшись в плед. А я, глядя на неё, думал о том, какие невероятные контрасты может вмещать в себя одна человеческая душа. И о том, что ради защиты этой хрупкой, сложной души я готов был на всё. Даже на то, чтобы быть для неё одновременно и щитом, и бурей.

Спустя пятнадцать минут в салоне воцарилась почти домашняя атмосфера. Мы оба были одеты — я в простых боксёрах, она в своей короткой пижаме. Я достал пачку влажных салфеток из бардачка и, усадив её к себе на колени, начал вытирать её лицо, шею, грудь — следы нашей недавней страсти. Она смеялась — тихо, смущённо, когда салфетка щекотала её кожу, и этот звук был самым прекрасным, что я слышал за весь этот долгий день.

Потом я приложил ухо к её животу, поверх тонкой ткани топика. Он был ещё почти плоским, но мне хотелось верить, что я что-то почувствую.— Привет, — прошептал я, мои губы почти касались её кожи. — Я твой папа. Как твои дела там? Всё в порядке?

Я ждал какого-нибудь ответа — толчка, пусть даже воображаемого. Но вместо этого почувствовал, как её тело слегка напряглось. Я поднял взгляд и увидел её лицо. Улыбка исчезла. Её глаза смотрели куда-то в сторону, и в них мелькнула такая глубокая, бездонная грусть, что у меня внутри всё сжалось.

Наверное, показалось, — быстро подумал я, отгоняя тревогу. Может, она просто устала. Или вспомнила что-то. Или... или я сам своими словами напомнил ей о том будущем, в которое она, судя по всему, всё ещё не верила до конца.

Я не стал спрашивать. Просто обнял её крепче, прижал к себе, как будто мог своей силой отогнать эту внезапную тень печали.— Всё будет хорошо, — прошептал я уже ей, целуя её в макушку. — Я обещаю. Мы справимся.

Она кивнула, уткнувшись лицом мне в шею, но её молчание было красноречивее любых слов. И в этой тишине, под мерный гул ночного леса за окном, моё обещание повисло в воздухе, такое же хрупкое и ненадёжное, как и мы сами в этой бронированной машине посреди нигде. Но я цеплялся за него. Потому что больше цепляться было не за что.

Спустя полчаса её дыхание стало ровным и глубоким, а тело полностью обмякло у меня на плече. Она спала, доверчиво прижавшись ко мне, как ребёнок. Я не спал. Не мог. Каждый шорох за окном, каждый скрип металла остывающей машины заставлял меня напрягаться, а рука инстинктивно тянулась к пистолету, лежащему рядом на сиденье.

Но пока всё было тихо, я позволял себе это — просто гладить её. Моя рука медленно, почти гипнотически скользила по её волосам, распуская случайные узлы, затем спускалась по спине, чувствуя под тонкой тканью каждый позвонок. Потом — по талии, так хрупкой в моей ладони, потом по едва заметному изгибу живота, где спало наше будущее. Каждое прикосновение к этому месту заставляло моё сердце биться чаще — от трепета и от страха. И наконец — по ягодицам, округлым и упругим даже в её худобе.

Гладить её — это, наверное, моё самое любимое занятие, — подумал я, и это была чистая правда. В этих простых, повторяющихся движениях была медитация. Утверждение. Напоминание самому себе, что именно я защищаю. Что эта хрупкая жизнь в моих руках — единственное, что имеет сейчас настоящую ценность.

Сон был предательством. Пока я бодрствую, я — страж. Пока мои пальцы чувствуют тепло её кожи, я знаю, что она жива и в безопасности. А если появится кто-то ещё... Я посмотрел на пистолет. Моя вторая рука. Она позаботится обо всём остальном. Но пока тихо. Пока только она, её дыхание и тёмный лес за стеклом. И моя рука, бесконечно гладящая её, как талисман против всего зла этого мира.

Она моя Лэй. Эта мысль, сначала пронзившая болью, теперь жила во мне тихим, непреложным знанием. Это было так очевидно, что странно, как я не видел этого раньше. Каждая черта, каждый взгляд, каждая реакция — всё складывалось в ту самую картину, которую я носил в сердце с восьми лет. Я понял, почему она так напомнила мне Лэй с самого начала. Потому что она и была ею. Просто... другой. Изломанной, но живой.

Я поцеловал её в макушку, впитав запах её шампуня и сна. Она заёрзала во сне, протестуя против нарушения покоя, и уткнулась носом мне в грудь ещё глубже, её рука бессознательно обхватила мою талию. И я продолжил. Бессовестно, как вор, пользующийся моментом, я гладил и щупал её тело. Касался рёбер, которые слишком отчётливо проступали, округлости ягодиц, изгиба позвоночника. Каждое прикосновение было и утверждением («ты здесь»), и исследованием («ты жива»), и мольбой («останься»).

С ней было так хорошо. В эти тихие минуты, когда мир сжимался до размеров салона, до её дыхания и тепла её кожи, наступало что-то вроде покоя. Но и так сложно. Потому что за каждым её вздохом я слышал эхо её боли. За каждым доверчивым движением во сне видел тень тех, кто эту доверчивость сломал. Любить её — значит любить и её раны. Защищать её — значит сражаться с призраками её прошлого и реальными врагами её настоящего.

Но разве могло быть иначе? Нет. Никогда. С того момента, как её синие глаза встретились с моими в больнице, пути назад не было. Я бы, наверное, умер без неё. Не физически (хотя и это не исключено), а как личность. Та холодная, эффективная машина, которой я был, развалилась бы на части, потому что оказалось, что у неё было сердце. Мое. И оно билось только для неё.

Я не представлял жизни без неё. Не хотел представлять. Поэтому буду делать всё, что в моих силах. Гладить, пока могу. Защищать, пока дышу. И надеяться, что этого будет достаточно, чтобы удержать её в этом мире. Со мной.

Уже светало. Я осторожно тронул её плечо, и Селеста пошевелилась, слегка качнулась, застонав во сне, как котёнок. Но всё же села, покорная, с полузакрытыми глазами. Я достал из бардачка её таблетки для сердца и горсть витаминов — мой ежеутренний ритуал. Заставил съесть. Она глотнула воду из бутылки, послушная и безвольная в этой предрассветной дымке, а потом, будто по щелчку невидимого выключателя, снова обмякла и уткнулась в моё плечо, погружаясь обратно в сон. Её дыхание, ровное и тёплое, касалось моей кожи сквозь тонкую ткань рубашки. Я не спал. Я сторожил её сон, этот хрупкий перерыв в кошмаре, пока за окном медленно, неумолимо разгорался новый день, который нам предстояло пережить.

Спустя два часа пыльная грунтовка, наконец, вывела нас на асфальтированное шоссе. Я сидел за рулём, напряжённо вглядываясь в редкие указатели, пытаясь сориентироваться в этой богом забытой глуши. Селеста досиживала рядом свой утренний ритуал — сонная, апатичная, она медленно, словно во сне, доедала последний шоколадный батончик, найденный на дне барсетки.

— Голодная, моя милая? — мой голос прозвучал тише, чем я планировал, почти шёпотом, будто боясь спугнуть хрупкое перемирие, установившееся в салоне.

— Всё хорошо. Ещё... много еды есть, — она ответила автоматически, не глядя, её взгляд был прикован к мелькающим за окном однообразным полям.

Я лишь кивнул, сосредоточившись на дороге, но периферийным зрением отметил её движение. Она отстегнула ремень безопасности и потянулась к свёртку с одеждой на заднем сиденье. И снова — эта её абсолютная, сводящая с ума естественность. Здесь, в замкнутом пространстве машины, на краю света, где не действуют никакие правила, кроме наших.

Она снова сначала она стянула через голову пижамный топик , Утренний солнечный луч, пробивавшийся сквозь лобовое стекло, залил золотом её обнажённые плечи, изгиб ключицы, трепетную, бледную кожу груди. Она двигалась неспешно, без тени кокетства или стыда, как будто была совершенно одна. Каштановые кудри, ещё не заплетённые, рассыпались по спине, касаясь кончиками тонкой талии. Я сжал руль так, что костяшки побелели, заставляя себя смотреть на дорогу, но она тянула к себе, как магнит. Краем глаза я видел, как она натягивает простой чёрный топ, ткань мягко скользит вниз, облегая изящные рёбра, еще почти плоский живот. Затем её руки потянулись к завязкам пижамных шортов.

Я отвёл взгляд, глотнув ком воздуха, густого, как сироп. Но через секунду он снова сам сорвался к ней. Она приподнялась с сиденья, чтобы скинуть мягкую ткань, и на мгновение в луче солнца мелькнула плавная линия бедра, тень под коленом, стройная икра. Она сводила меня с ума. Не нарочитой эротикой, а этой дикой, неосознанной откровенностью, абсолютным доверием к пространству, которое мы делили. Доверием ко мне. Она надела простые джинсы, движением бёдер застегнула их, и весь этот простой бытовой ритуал казался мне самым интимным и невыносимо прекрасным спектаклем на свете.

Когда она снова устроилась на сиденье, уже одетая, и принялась собирать волосы в небрежный хвост, я выдохнул, не осознавая, что затаил дыхание. В салоне пахло дорожной пылью, шоколадом и ею — тёплой, сонной, родной. Она свела меня с ума. И я был готов сойти с него снова и снова, лишь бы это утро длилось вечно.

Мой жест был естественным, почти рефлекторным. Она потянулась, пытаясь найти удобное положение на сиденье, и по привычной едва уловимой гримасе на её лице я понял — ей неловко. Не раздумывая, я перебросил её ноги к себе на колени. Они были лёгкими, и тепло от них сразу же разлилось по мне, знакомое и успокаивающее.

— Так лучше? — спросил я, и моя рука, будто сама собой, легла ей на живот. Не для массажа, не для утешения. Просто коснулась того места, где теперь навсегда изменился центр тяжести нашего мира.

Она кивнула, прикрыв глаза, и на её губах расцвела та самая, редкая и до конца нераскрытая улыбка, которую я видел только в моменты абсолютного, безоговорочного покоя.

— Да... — выдохнул я, и слово повисло в воздухе, наполненное чем-то большим, чем я мог выразить. Я смотрел на свою руку, лежащую на её плоском ещё животе, и сознание снова и снова натыкалось на непостижимый факт. Там. Прямо сейчас. — До сих пор не верится.

Это было чудо. Самое тихое и самое оглушительное из всех, что со мной случались. Среди всего этого хаоса, крови и бесконечного бега, зародилось нечто абсолютно новое и наше. Моя ладонь лежала на границе этого чуда, пытаясь ощутить хоть что-то — шевеление, тепло, обещание. Но пока чувствовалась только она. Хрупкая и бесконечно сильная моя Селеста.

— Он будет упрямым, — её голос прозвучал приглушённо, она всё ещё не открывала глаз. — Как ты.

Я фыркнул, и напряжение последних дней на миг отступило, сменившись странной, светлой нежностью.

— Или она будет невозмутимой, — парировал я, проводя большим пальцем по ткани её топа. — Как ты. И тогда у нас будут серьёзные проблемы.

Селеста тихо рассмеялась, и этот звук был лучше любой музыки. Машина мчалась вперёд, унося нас от прошлого. И пусть впереди были враги, войны и неразделённые счёты, но под моей ладонью пульсировало будущее. Наше будущее. И ради него я был готов перевернуть землю и небо. Не чтобы отомстить. А чтобы защитить. Чтобы построить. Чтобы однажды рассказать нашему сыну или дочери, что их начало было здесь, на этой пыльной дороге, под шум мотора и с рукой отца на животе матери. Это была самая важная точка на карте, которую мне когда-либо предстояло отстоять.

Спустя три часа пути по знакомым, наконец, шоссе, мы въехали в Нью-Йорк. Город встретил нас серым небом и привычным, оглушительным гулом, который после глуши казался инопланетным вторжением. Я вёл машину на автопилоте, мыслями уже будучи в той самой квартире-сквоте на окраине Бруклина. О ней не знал почти никто — идеальное место, чтобы зализать раны и переждать бурю.

Мы отмылись с дорожной пыли и адреналина. Селеста молча стояла под почти кипятком, пока я смывал с себя запах бензина, крови и страха. Она оделась — в чистые, простые вещи. Лицо её было бледным, глаза слишком большими. Я не стал ждать, не дал ей опомниться или начать отказываться.

— Поехали, — сказал я твёрдо, беря её за руку.— Куда? — её голос звучал устало.— В больницу. Сегодня нужно сделать УЗИ. Мы же ещё не видели его.

Она не сопротивлялась. Позволила мне буквально потащить себя за собой, как тень. Моё сердце колотилось — от страха, от надежды, от невероятной ответственности, что давила грудину. Мы должны были это увидеть. Увидеть наше чудо. Наше будущее.

От лица Селесты:

Кабинет врача пахнет антисептиком и тишиной. За окном, будто в замедленной съёмке, падает первый снег. Белые, невесомые точки, касающиеся грязного асфальта и тут же тающие. Уже декабрь. От этой мысли становится физически холодно, будто лёд нарастает изнутри, сковывая рёбра. Киллиан сидит рядом, его рука — единственный источник тепла в этом ледяном мире. Он сжимает мои пальцы, и я чувствую, как напряжены его мышцы. Он ждёт этого момента с трепетом, с тем светлым волнением, которого я уже не могу позволить себе.

Врач — женщина с добрыми глазами за очками — предлагает лечь. Я подчиняюсь механически. Холод геля на коже заставляет вздрогнуть. На экране — мельтешение серых и чёрных теней, ничего не понятного для меня. Киллиан наклоняется вперёд, его дыхание замирает. Он вглядывается в монитор так интенсивно, будто пытается силой воли разглядеть там наше счастье.

И вот врач улыбается, перемещая датчик.— Ну, поздравляю молодых родителей, — говорит она, и её голос звучит как из другого измерения. — Сюрприз! У вас двойня.

Мир сужается до резкого, пронзительного звука в ушах. Сердце, моё предательское, больное сердце, делает болезненный перекат в груди.

Двойня.

Слово эхом разносится по пустоте внутри. Не один. Двое. Двое наших детей. Две крошечные жизни, связанные со мной одной нитью, которая вот-вот оборвётся.

Моё тело моментально напрягается, каменеет. Я чувствую, как пальцы Киллиана рефлекторно сжимаются сильнее, слышу его сдавленный, полный невероятного восторга выдох: «Боже... Двое...»

А внутри меня звучит только один вопрос, леденящий и безжалостный:Двое наших детей... погибнут... вместе со мной... через два месяца?

Я смотрю на экран, на эти два тёмных, пульсирующих пятнышка. Они кажутся такими беззащитными. Такими обречёнными. Снег за окном теперь похож на пепел, медленно укрывающий город саваном. Я чувствую, как по щеке скатывается предательская слеза, и быстро, пока никто не заметил, закрываю глаза, чтобы не видеть ни экрана, ни его счастливого, ничего не подозревающего лица.

Я опустилась на стул, и Киллиан тут же обнял меня. Его объятие было таким крепким, таким полным безграничного облегчения и радости, что от контраста с моей внутренней пустотой в горле встал ком. Я прижалась лицом к его груди, слыша, как бешено стучит его сердце — от счастья. Врач что-то говорила про риски при многоплодной беременности, про усиленное наблюдение, но её слова доносились до меня сквозь вату.

А потом я услышала его голос, низкий, сдавленный, и почувствовала, как содрогнулось его тело. Я отодвинулась всего на сантиметр, чтобы посмотреть ему в лицо. И увидела. Увидела, как он едва-едва сдерживает слёзы. Его глаза блестели влажной сталью, он моргал, сжимая веки, а его губы дрожали в попытке растянуться в самую широкую, самую беззаботную улыбку, которую я когда-либо видела.

— Милая... милая моя, — прошептал он, и в этих двух словах звучало целое море — изумление, благодарность, какая-то детская, чистая гордость. Он снова притянул меня к себе, целуя в макушку, в виски, и каждое прикосновение его гум жгло меня как клеймо обречённости.

Я обняла его в ответ, вжавшись в это тепло, пытаясь украсть его, запомнить навсегда. Мой палач и мое спасение. Любовь всей моей жизни, которой мне было так мало отпущено.

— Но, папочка, — голос врача вернул нас в холодную реальность кабинета. Она смотрела на нас строго, но с долей понимания. — Никакого полового акта минимум два месяца. Возможно, и дольше. Всё очень серьёзно со здоровьем мамы. При двойне нагрузка на организм колоссальная, а учитывая анамнез...

Я почувствовала, как Киллиан замер. Он слушал, впитывая каждое слово как закон. Его лицо стало сосредоточенным, решительным.

— Всё, что нужно, — сказал он твёрдо, без тени сомнения или досады. — Всё, что скажете. Только чтобы с ними и с ней было всё хорошо.

Он безоговорочно кивнул, принимая этот приговор как ещё один рубеж обороны, который ему предстояло удержать. Для него это была просто ещё одна трудность. Ещё один запрет, который нужно соблюсти ради великой цели. Он не видел трагической иронии в этих сроках. Два месяца. Ровно столько, сколько, по словам другого врача в другом кабинете, оставалось биться моему сердцу.

А я сидела с опущенной головой, глядя на наши сцепленные руки. Его — сильные, с выпуклыми костяшками, способные на убийство и на самую нежную ласку. Мои — тонкие, бледные, в чьих жилах тикали часы, отсчитывающие время до того дня, когда они разожмутся навсегда. Я сидела и молчала, хороня в глубине души чудовищную правду: этот запрет был не временной мерой. Это было наше прощание, растянутое на два месяца.

Дверь распахнулась внезапно, без стука, и в проёме показался мистер Паркин. Мой кардиолог. Его обычно спокойное, чуть усталое лицо сейчас озаряла улыбка — не та, вежливо-профессиональная, а настоящая, широкая, с морщинками у глаз. От этой неожиданной радости на его лице у меня ёкнуло внутри — но не надеждой, а страхом. Что ещё случилось?

— Селеста, зайди ко мне в кабинет. Одна. Надо поговорить, — сказал он, и в его тоне не было привычной врачебной сухости. Было... возбуждение.

Киллиан насторожился. Его пальцы, переплетённые с моими, инстинктивно сжались сильнее. Он метнул на Паркина быстрый, оценивающий взгляд — тот самый, который заставлял сжиматься желудок у недругов.

— В чём дело? — спросила я, но уже поднимаясь с места. Голос звучал ровно, пусто.

Киллиан нехотя разомкнул наши руки. Его ладонь повисла в воздухе на секунду, будто не зная, что делать дальше. — Я подожду тут, — бросил он, и это не было предложением. Это был приказ мирозданию.

Я кивнула, не глядя на него, и последовала за кардиологом в его кабинет. Здесь пахло старой бумагой, кофе и стерильностью. Он прошёл за стол и принялся листать мою толстую папку, что-то бормоча под нос. Моё сердце — то самое, предательское — принялось колотиться не от волнения, а от какого-то животного предчувствия.

— В чём дело, мистер Паркин? — повторила я, останавливаясь посреди комнаты. Мне казалось, что если я сяду, то уже не встану.

Он наконец нашёл нужную бумагу, поднял на меня взгляд, и его глаза снова блеснули тем же странным восторгом.

— Селеста... Селеста, это чудо! — он произнёс это слово с таким пылом, будто сам не мог в него поверить. — Смотри. Мы с тобой оба знали прогноз. Но твой организм... с наступлением беременности он начал невероятно бороться! Это редчайший, феноменальный случай!

Он пододвинул ко мне лист с графиками и цифрами, которые для меня были просто чёрными закорючками.

— Ты принимала все препараты без единого пропуска, и за последнюю неделю мы наблюдаем... — он сделал паузу, подбирая слово, — практически восстановление витаминного баланса и некоторых ключевых показателей. Регенеративные процессы ускорились в разы. Это влияние гормонов, колоссальная воля к жизни... Я не знаю! Но факт в том, что вероятность... — он посмотрел мне прямо в глаза, — вероятность, что ты выживешь, значительно возросла. Или, что ты доносишь беременность до срока, стала почти стопроцентной!

Воздух вырвался из моих лёгких одним коротким, обжигающим спазмом. Я не поняла. Мозг отказался обрабатывать информацию. Это был какой-то жестокий, изощрённый трюк. Ловушка. Обман.

— Что... что вы говорите? — прошептала я, и мой голос прозвучал чужо, хрипло.

— Я говорю, что у тебя есть шанс, Селеста! Настоящий шанс! — Паркин встал, обходя стол. — Твоё тело сражается за этих детей. И, кажется, в процессе... сражается и за тебя саму.

Я смотрела на него, и мир вокруг начал плыть. Не снег за окном, а всё внутри. Каменная глыба, которую я носила в груди все эти недели, дала трещину. Из неё хлынул свет — ослепляющий, болезненный, невыносимый. Это была не надежда. Слишком страшно было назвать это надеждой. Это была... возможность. Призрачная, хрупкая, как первый снег за окном, но она висела в воздухе между нами.

Я не чувствовала ног. Мне нужно было сесть, но я продолжала стоять, впитывая его слова, каждое из которых было как удар током.

Выжить. Прожить. Не оставить их. Не оставить его.

Слезы, которые я так тщательно сдерживала, подступили к горлу комом, но это были другие слёзы. От ужасающей, всесокрушающей, новой и незнакомой силы, имя которой — может быть.