35 глава. Неожиданная новость

Селеста Рэйвен

Я рухнула на кровать, едва переступив порог своей комнаты в особняке. Вечер с его блеском, ненавистью, шампанским и... его внезапной защитой, висел на мне тяжёлым, липким саваном. Усталость была не физической, а глубинной, выскобленной до дна души. Я почти провалилась в чёрную, бездонную яму не-сна, когда телефон на тумбочке завибрировал, назойливо и невовремя.

С неохотой, будто поднимая гирю, я потянулась к нему. Экран светился в темноте. Имя заставило сердце, казалось бы мёртвое, сделать один судорожный, болезненный толчок.

Киллиан.

Я открыла сообщение. Простые, почти неловкие слова резали глаза.

«Привет. Ты у меня в телефоне подписана как «мышка». Селеста, это ты? Красивые кудри на аватарке.»

«Мышка». Ласковое прозвище из другой жизни. Из того времени, когда его любовь была тёплым одеялом, а не ледяным душем. Глупое, милое. От него теперь болело.

Я медленно, будто через силу, вывела ответ:«Это я.»

Три точки тут же задвигались, показывая, что он печатает. Я замерла, сжимая телефон в ладони, чувствуя, как внутри живота всё резко и болезненно сжимается, будто в тисках.

Его следующее сообщение пришло.«Я... прочитал нашу старую переписку. Всю. Я... говорил тебе, что люблю. Много раз. Что произошло, Селеста? Что я натворил?»

Слова на экране поплыли перед глазами. Всё внутри — пустота, лёд, пепел — внезапно взорвалось. Не болью, а чем-то гораздо более страшным. Паникой. Ужасом перед тем, что эта плотина, наконец, может прорваться. Он читал наши старые сообщения. Он видел того Киллиана — влюблённого, нежного.И он сравнивал его с тем, кем стал сейчас. И не понимал.

А я... я не могла ему рассказать. Не могла выложить перед ним весь тот кошмар — его собственные забытые решения, жестокость, план, который привёл нас к этой точке. Это убило бы и тот хрупкий росток... чего-то, что мелькнуло сегодня в его глазах, когда он заслонил меня от Карин.

Телефон выпал из ослабевших пальцев на одеяло. Я сжалась в комок, обхватив живот руками, как будто могла удержать там тот внезапный, тошнотворный спазм. Он приближался к правде. И это было страшнее любой лжи.

Я схватила телефон обратно, пальцы дрожали так, что с трудом попадали по буквам. Каждая клетка тела кричала против, но разум, холодный и отчаянный, знал — это единственный выход. Единственный способ оттолкнуть его на безопасное расстояние.

Пока я печатала, предательские, горячие слёзы текли по щекам, падали на экран, размывая слова. «Я тебе изменила. Мы расстались прямо перед тем, как ты потерял память.»

Я нажала «отправить» и выронила телефон, как раскалённый уголь. Закрыла лицо ладонями, и тихие, сдавленные рыдания вырвались наружу, сотрясая всё тело. Это была агония тишины, разрывающая изнутри.

Лучше он будет ненавидеть меня, чем любить.Эта мысль крутилась в голове, как лезвие. Ненависть он переживёт. Она закалит его, сделает жёстче, вернёт к той холодной эффективности, что нужна Дону. А любовь... любовь ко мне сейчас — это смертный приговор. Потому что я — ходячий труп, отмеряющий последние месяцы по предписанию доктора Паркина.

Я не могу ошибиться. Не могу позволить этой хрупкой, чудом прорвавшейся нити памяти и чувства снова связать его со мной. Не могу снова стать его счастьем, чтобы через два месяца превратиться в его самую страшную потерю. Его жизнь уже была разрушена однажды — потерей Лэй, пусть и мнимой. Я не имею права разрушить её снова, будучи настоящей. Лучше пусть он верит в ложь, в предательство, в которую я себя одела. Лучше пусть его последнее воспоминание обо мне будет отравлено горечью, а не пронзено новой, окончательной болью моего ухода.

Моя ошибка может разрушить жизнь.

Я рыдала не от горя, что он поверит. Я рыдала от ужаса перед тем, что он, возможно, не поверит. И от невыносимой тяжести этого выбора — принести в жертву последние обрывки нашей правды, чтобы спасти его от будущего, в котором меня не будет.

Долгое время тишина. Тишина в комнате, в голове, в теле. Сна не было ни в одном глазу — только пульсирующая, изматывающая тревога и гулкое эхо собственной лжи. Я лежала, уставившись в потолок, чувствуя, как каждый мускул застыл в ожидании удара.

И тут — вибрация. Резкая, оглушительная в тишине. Я рванулась к телефону так, будто от этого зависела жизнь.

Одно слово. «Ясно.»

Всё внутри сжалось в ледяной комок. Обрадовалась? Нет. Это было не облегчение. Это было падение в пустоту. Он поверил. Принял. Отступил. Значит, всё кончено. Ложь сработала. И от этого стало так... мертво и тихо, будто меня и правда только что похоронили.

Но почти сразу — ещё одна вибрация. Ещё одно сообщение. Сердце, будто загнанный зверь, ударило в грудную клетку. Я открыла его, и глазам своим не поверила.

«...но если бы это было правдой, то на моей душе лежал бы груз. Чувство предательства. Обиды. А на самом деле... я ничего такого не чувствую. Только... будто... любовь? И растерянность.»

Всё. Мне. Хотелось. Заорать. Разбить этот проклятый телефон об стену, вдребезги, чтобы эти слова никогда не были написаны!

Какого чёрта?!

Как он смеет? Как он может не верить в такое очевидное, грязное, удобное предательство? Почему его душа, даже потерянная, отказывается принимать эту ложь? Почему вместо гнева там, в этих сообщениях, сквозит эта дурацкая, неуместная, раздирающая душу... любовь?

Я зажала телефон в кулаке так, что корпус затрещал. Слёзы высохли, их сменила бессильная, яростная дрожь. Он не даёт мне себя спасти. Он лезет в эту открытую рану своим тупым, интуитивным, неистребимым чувством. Он не позволяет мне стать для него монстром, потому что где-то в глубине, под грудой обломков памяти, он всё ещё видит в меня ту, кого любил.

И это было в тысячу раз больнее, чем если бы он просто сказал «Я тебя ненавижу». Потому что это значило, что моя жертва бесполезна. Что я не могу защитить его от себя. Что он, этот упрямый, потерянный идиот, тащит нас обоих прямо в пропасть, из которой для меня уже нет выхода.

И тут в голову ударило, как молния. Фото. Тот самый конверт, что я спрятала в дальний ящик стола, будто закапывая свидетельство преступления.

Я сорвалась с кровати, ноги подкашивались, но я дошла до стола. Дрожащими руками вытащила его. Внутри — отпечатанные снимки. Я не смотрела на них с того дня, как получила от Ноя, как последний, грязный ультиматум. На них — я и Э Ген. В одной постели. Обнажённые. Лица размыты, но силуэты, позы, цвет волос... всё было подделано с чудовищной, циничной точностью. Нейросеть сработала на отлично. Стыдно было даже держать эти фотографии в руках, стыдно перед памятью мёртвого, перед которым я и так была в неоплатном долгу.

Я зажмурилась, не в силах смотреть на эту мерзость, на это надругательство и над Э Геном, и над нами обоими. Открыла чат с Киллианом. Прикрепила снимки. Палец завис над кнопкой «отправить». Сердце колотилось так, будто хотело вырваться и разбиться о камень. Это был последний, самый низкий, самый беспощадный удар. Удар, который должен был добить всё.

Я нажала.

Тишина после отправки была оглушительной. Казалось, время остановилось. Я сидела на полу у стола, сжавшись в комок, не дыша, прислушиваясь к тишине телефона, которая стала вдруг звенящей.

И вот оно. Ответ. Не звонок, не крик. Текст. Холодный, ровный, без единого знака препинания, передающий лишь ледяное опустошение:«Я все понял. Видимо, я ошибался.»

В этих шести словах не было ни гнева, ни боли. Было лишь... снятие полномочий. Отзыв доверия. Констатация факта, что всё, что он смутно чувствовал, было иллюзией. Он отступал. Навсегда.

А я... я добилась своего. Оттолкнула его окончательно, втоптав нашу память в самую грязную, самую очевидную ложь. И теперь внутри не было даже облегчения. Была только та самая, леденящая пустота, только теперь она была заполнена не просто ничем, а холодным пеплом от сожжённого последнего моста. Я выиграла. И от этой победы хотелось выть от бессилия, потому что цена оказалась дороже самой жизни, которой у меня, по сути, уже и не оставалось.

Сообщение пришло тихо, но его эффект был подобен взрыву. «Забудь всё, что между нами было.» И следом — холодная, цифровая стена: «Пользователь заблокировал вас».

Да. Вот так. Чисто, безжалостно, правильно. Разорвано последнее, что могло связывать нас — нить болезненного, путаного общения. Мы — незнакомцы. Официально.

Я механически поднялась, прошла на кухню. Движения были как у автомата. Заварила зелёный чай. С мятой. Я поднесла чашку к губам, пытаясь ощутить тепло, вкус, что угодно, кроме ледяной пустоты внутри. Глоток был горьким, как полынь.

И тут телефон, лежащий рядом на столешнице, снова завибрировал. На этот раз — коротко, один раз. Я посмотрела на экран без малейшей искры интереса, почти с раздражением. «Неизвестный номер». Наверное, очередной спам, назойливый рекламщик.

Без капли надежды, просто чтобы убрать уведомление, я открыла сообщение.

Текст был коротким, но каждое слово впилось в сознание, как крючок:

«Здравствуйте, меня зовут Киллиан Лэйм. А вы, прекрасная незнакомка, кто? :)»

Сердце, будто забыв о своей болезни, о слабости, совершило один дикий, мощный скачок, ударившись о рёбра с такой силой, что перехватило дыхание. Чашка выскользнула из ослабевших пальцев и со звоном разбилась о пол, обдав ноги горячим чаем. Я даже не почувствовала ожога.

Он... Он создал новый номер. Сбросил всё. Начал с чистого листа. Не как Киллиан, который знает нашу больную историю, а как... незнакомец. Увидевший «прекрасную незнакомку».

Это был не ход отчаяния. Это был ход гения. Или безумца. Он обнулил игру. Стер сам факт нашего знакомства, наши раны, мою ложь, его заблокированный старый аккаунт. Просто... начал заново.

Я смотрела на эти слова, и пустота внутри вдруг заколебалась, затрескалась. В ней вспыхнула одна-единственная, дикая, невозможная искра. Не надежды на будущее — его у меня не было. А... азарта. Вызова. И какой-то горькой, безумной нежности. Он не сдался. Он нашёл способ обойти все стены, которые я выстроила. Даже стены собственной памяти, которые он сам же и возвёл.

Дрожащими от чего-то, что было уже не просто дрожью, пальцами я начала набирать ответ. Кто я? Я — Селеста Рэйвен. Незнакомка. Та, с которой всё только начинается. И для которой всё уже почти закончилось. Но пока эта искра горит... пока он смотрит на меня этими новыми, свободными от прошлого глазами... может, эти последние месяцы можно прожить не в пустоте, а в этом странном, новом, обжигающем свете?

Я ответила. Мысли проносились вихрем, холодные и ясные: Если я проведу последние месяцы, счастливо притворяясь, что мы незнакомы, что у нас есть шанс... что будет, когда я умру? Он снова потеряет всё. Только на этот раз по-настоящему. И навсегда. Он будет мучиться всю оставшуюся жизнь, зная, что только-только обрёл и тут же похоронил. Это будет невыносимо. Я не могу себе этого позволить. Лучше пусть ненавидит ложную версию меня, чем верит в счастье с призраком.

Мои пальцы, всё ещё дрожа, вывели два коротких слова: «Не знакомлюсь.»

Да. Чётко. Жёстко. Без объяснений. Так будет лучше. Для него. Для той тени, что от меня останется.

Ответ пришёл почти мгновенно, будто он ждал у экрана. Не просьба, не вопрос. Уверенное, наглое, полное той самой, знакомой, неистребимой воли, которая когда-то покоряла целые империи:

«Я добьюсь тебя, безумная незнакомка.»

Слова ударили не болью, а чем-то вроде... вызова. И странной, щемящей нежностью. Он не сдавался. Он объявлял охоту. На незнакомку. На меня, но уже без груза нашего прошлого. Он решил завоевать меня заново, даже не зная, что покорять уже нечего — только тикающие часы и обречённое сердце.

Я закрыла глаза, прижав телефон ко лбу. Это было хуже, чем любая жестокость. Это была его доброта, его упрямство, его любовь?, нацеленные на меня, как самое смертоносное оружие. Оружие, от которого я пыталась его же защитить. И проигрывала. Потому что в глубине души, в той последней тёплой точке, что ещё не замерзла, я хотела, чтобы он добился. Хотела этих недель счастья, пусть и украденных, пусть и лживых. Но долг — долг перед ним, перед тем, кем он станет после моего ухода, — был сильнее.

«Не добьёшься,» — хотелось мне ответить. Но пальцы не слушались. Потому что это была бы ложь. Он добьётся. Он всегда добивался того, чего хотел. И теперь он хотел меня. Даже не зная, что я уже почти призрак.

«Вы же без пяти минут муж. Как так можно — знакомиться с кем-то на стороне?» — отправила я, пытаясь апеллировать к хоть какой-то логике, к его статусу, к Карин, ко всему, что могло бы остановить это безумие.

Его ответ пришёл мгновенно, и в нём сквозила та самая лёгкая, опасная усмешка, которую я слышала в его голосе, когда он был самим собой:«Милая, я без пяти минут холостяк. Свадьба отменяется.»

От этих слов в груди что-то ёкнуло — не радость, а что-то вроде леденящего предчувствия. Он разорвал помолвку. Из-за вечера? Из-за Карин? Из-за... меня? Неважно. Факт оставался фактом: ещё одно препятствие рухнуло. В его мире теперь не было законной невесты, которая могла бы стать разумной причиной отказа.

Я выдавила из себя: «Понятно.»

Казалось бы, на этом всё. Но нет. Следующее его сообщение было прямым, без намёков, как удар:«Как насчёт свидания?»

Сердце, предательское, забилось чаще. Я закрыла глаза, собирая в кулак всю свою волю, всю свою обречённость, всю ответственность за его будущие страдания.«Нет,» — отправила я. Одно слово. Клин, который должен был раз и навсегда перерубить эту нить.

Но в тишине, последовавшей за этим «нет», я уже знала, что это не конец. Это был только первый залп в новой, странной войне, где он сражался за право быть рядом, а я — за право уйти в одиночестве, чтобы не обрекать его на новую, ещё более страшную потерю. И ужас был в том, что я чувствовала: его упрямство может оказаться сильнее моей решимости.

Спустя пять долгих, мучительных дней, когда каждый час был наполнен его настойчивыми, но вежливыми сообщениями («Доброе утро, незнакомка. Кофе пьёте?» — «Нет.» — «Зря. Я бы вас угостил лучшим в городе.»), я стояла на огромной, продуваемой сквозняками нервного напряжения арене.

Мировые соревнования. Масштабное, громкое событие, которое устраивал Альфред. Не просто спорт — демонстрация силы, порядка, контроля. И моё возвращение на эту сцену было частью его плана. Я вышла из-за кулис в строгой спортивной форме, волосы убраны, лицо — каменная маска.

И тогда это началось. Сначала робкие, потом громче, нарастая, как волна. Аплодисменты. Не для всех подряд, а именно когда я появилась. Сначала с трибун для прессы, потом подхватили зрители. Гул одобрения, уважения, а где-то — и опасливого любопытства. Неужели помнят? Помнят ту девочку-чемпионку, которая исчезла, а теперь вернулась из небытия, куда более опасной и загадочной.

Я не поклонилась, не улыбнулась. Просто молча, с прямой спиной, прошла к своему огневому рубежу. Движения были выверенными, автоматическими. Но по пути, против воли, мой взгляд скользнул по первому ряду вип-лож.

И увидела его. Киллиана.

В его руках не было папки или программы. Он держал букет. Не огромный, пафосный, а скромный, элегантный. Его взгляд был прикован ко мне, и в нём не было ни насмешки, ни прежней холодной оценки. Было... сосредоточенное внимание. И та самая, безумная решимость.

Ну конечно, — пронеслось в голове с горькой усмешкой. Как ещё? Он не пришёл просто посмотреть. Он пришёл заявить о своих намерениях. Перед всеми. Цветами на соревнованиях по стрельбе. Это было настолько абсурдно, настолько выходило за все рамки его обычного поведения дона, что в этом был свой страшный смысл. Он сбросил маску. Играл по новым, им же придуманным правилам. И от этого мое каменное спокойствие дало трещину. Я быстро отвела взгляд, уставившись в свою мишень, пытаясь вернуть контроль над дыханием, над руками, которые вдруг стали чуть менее уверенными. Он был здесь. И он не собирался сдаваться.

(От лица Киллиана)

Я сидел в вип-ложе, откинувшись на спинку кресла, но каждое моё внимание было приковано к ней. К Селесте. Она стояла у своего огневого рубежа, и в её движениях была та же безжалостная эффективность, что и в её ответах в телефоне. Она проверяла пистолет — не как инструмент, а как продолжение своей воли. Каждое движение — отточенное, лишённое суеты. Я смотрел, завороженный, забыв обо всём.

— Что, засмотрелся на Рэйвен? — голос рядом прозвучал с неприкрытой насмешкой.

Я медленно повернул голову. Рядом сидел мужчина, мой ровесник, в безупречном, но кричаще дорогом костюме. У него было наглое, привыкшее к безнаказанности лицо. Один из тех, кто считает, что деньги и связи открывают любые двери.

— Не надейся, друг, — продолжил он, смакуя своё превосходство. — Я знаю, ты в большой бизнес-тусовке, Лэйм. Но её «папочка» организовал эти соревнования. — Он кивнул в сторону Альфреда, который сидел на трибуне почётных гостей, непроницаемый, как скала. — Конгиссен её лично тренирует. Это не просто наследница, это его личный проект. Самый ценный. И она, между прочим, всех тут динамит. Ты думаешь, ты первый, кто на неё глаз положил?

Он ждал реакции — может, злости, может, отступления. Я просто смотрел на него. Не со злостью. С холодным, почти научным интересом, как на назойливое насекомое.

— Ты закончил? — спросил я ровно, без интонации.

Он замер, его ухмылка сползла.— Я просто говорю...

— Я слышал, что ты говоришь, — перебил я его, мой голос стал тише, но в нём появилась сталь. — Теперь послушай меня. Тот факт, что ты знаешь, кто я, и всё равно решил открыть рот, говорит либо о твоей глупости, либо о твоей смелости. — Я слегка наклонился к нему. — Поздравляю. Это была смелость. Но если ты произнесешь ещё одно слово о ней, о её «папочке» или о том, кого она «динамит», твоя смелость станет последней ошибкой в твоей короткой, неблестящей карьере. Ясно?

Он побледнел. Его взгляд метнулся к моим телохранителям, стоявшим по бокам у входа в ложу, затем снова ко мне. Он кивнул, резко и быстро, и отвернулся, уставившись в программу, как будто она внезапно стала самым интересным чтением в мире.

Я снова откинулся на спинку и вернул взгляд на арену. На неё. На её прямую спину, на её руки, уверенно держащие оружие. На её мир, в который я собирался войти, не спрашивая разрешения. Потому что все эти «папочки», проекты и предупреждения... они ничего не значили. Она была моей. Даже если она сама в это ещё не верила. Даже если весь мир, включая вот таких болтунов, был против. А тех, кто против, я всегда умел очень эффективно... убеждать.

Когда последний раунд завершился, цифры на табло оставили мало сомнений. 57 из 60. Холодная, неопровержимая статистика мастерства. Моя девочка... Селеста.

Я начал аплодировать, когда судья огласил её серию. Не громко, но настойчиво. Потом ещё. И ещё. После каждой подтверждённой мишени в десятке мои ладони смыкались снова, нарушая протокол тихого, сдержанного наблюдения, принятого в этих кругах. Рядом сидевшие люди — бизнесмены, спонсоры, светские львицы — начали коситься на меня с любопытством. Для них я был просто хорошо одетым мужчиной в вип-ложе, возможно, ещё одним богатым поклонником. Они не знали, кто я. И это было к лучшему.

Официальные результаты: первое место — Селеста Рэйвен. Её имя прозвучало под сводами, и зал взорвался аплодисментами. На этот раз — всеобщими. Она приняла поздравительную речь, коротко кивнула, её лицо оставалось спокойным, почти отстранённым. Ни тени торжества.

На подиуме участницы сняли защитные очки и наушники, обменялись вежливыми, быстрыми рукопожатиями. Свет софитов выхватывал её профиль — собранный, сильный, непроницаемый.

А я продолжал смотреть. Смотреть только на неё. И, кажется, в какой-то момент она это почувствовала. Её взгляд, блуждавший по трибунам, замедлился, нашёл мою ложу. Задержался. Не на цветах, лежавших у меня на коленях. На мне. На моём лице.

В её синих, обычно таких бездонно-пустых или откровенно холодных глазах, что-то дрогнуло. Микроскопическая рябь на поверхности ледяного озера. Не радость от титула. Что-то другое. Внезапное осознание? Лёгкое недоумение? Или... признание того настойчивого, немого внимания, что я излучал всё это время?

Она смотрела на меня, а я — на неё. И в этот миг гром аплодисментов, блеск медалей, весь этот шумный спектакль победы — всё это растворилось, стало просто размытым фоном. Остались только мы двое, соединённые этим тихим, напряжённым взглядом через шумную пропасть зала. Она была чемпионкой. А я... я был просто человеком, который её нашёл. И который не собирался терять снова.

Она на секунду задержалась, позволила себе крошечную, почти неуловимую улыбку зрителям — не радостную, а скорее вежливую, принимающую аплодисменты. Но в этом было больше жизни, чем за весь вечер.

Я встал именно в тот момент, когда она, наконец, развернулась, чтобы покинуть арену. Мои движения были быстрыми и целеустремлёнными. Охранники у прохода, бросив взгляд на меня и, возможно, получив молчаливый сигнал откуда-то сверху, расступились без слов.

По пути я встретился взглядом с Альфредом. Он сидел в своей ложе, и его пронзительные, всё понимающие глаза изучали меня. Не с одобрением, не с гневом. С холодной оценкой. Я лишь едва заметно кивнул и прошёл мимо, не сбавляя шага.

Я догнал её в полуосвещённом тоннеле за ареной, где уже стихал гул толпы. Её шаги отдавались эхом по бетону.

— Селеста, — сказал я тихо, но твёрдо.

Она обернулась. Увидев меня, её глаза слегка расширились, но паники в них не было. Была та же усталая настороженность.

Я не стал ничего говорить. Ни объяснений, ни поздравлений вслух. Просто протянул ей букет. Не розы, не лилии. Тюльпаны. Простые, яркие, жизнеутверждающие. Именно их мне хотелось дарить Лэй. Когда-то. В той жизни, что была.

Она смотрела то на цветы, то на моё лицо. Молчание между нами было густым, но в нём не было прежней враждебности. Было лишь тяжёлое, общее знание всего, что было сказано и не сказано, сделано и не сделано. Затем её рука медленно поднялась. Она взяла букет. Пальцы коснулись лепестков, чуть дрогнули.

— Спасибо, — прошептала она, и её голос прозвучал хрипло от напряжения или от чего-то ещё.

Это было не «да» на свидание. Это было даже не примирение. Это было просто... принятие цветов. Признание того, что я здесь. Что я не отступаю. И в её потухших глазах, в этом мгновенном касании, я увидел не стену, а трещину. Маленькую, но реальную. И этого пока было достаточно.

Селеста Рэйвен.

Мы сидели в тесной, уютной кафешке, куда он настоял зайти после соревнований — «просто поужинать, не как свидание, просто... поесть». Воздух пах жареным луком, специями и кофе. Столик был крошечным, наши колени почти касались под ним. Я молча ковыряла вилкой пасту, почти не чувствуя вкуса, слишком осознавая его присутствие напротив. Его взгляд, который теперь не отпускал.

Хозяин заведения, полный, общительный мужчина, узнал меня с телеэкрана, транслировавшего соревнования, и с тех пор не отходил от нашего столика. Он без умолку сыпал комплиментами, расспрашивал о технике стрельбы, вспоминал какие-то свои армейские истории. Я отвечала односложно, а Киллиан слушал с вежливой, но отстранённой полуулыбкой, явно терпя это из вежливости ко мне.

И вот, поставив перед нами очередную порцию десерта «в подарок чемпионке», хозяин обтер руки о фартук и с сияющей улыбкой спросил, глядя на Киллиана:— Ну что, вы, наверное, очень гордитесь вашей женой, да? Такая красавица, да ещё и чемпионка!

Я замерла. Вилка застыла в воздухе. Весь воздух из лёгких будто выкачали. Я медленно подняла глаза и встретила взгляд Киллиана. Он уже смотрел на меня. В его зелёных глазах не было ни смущения, ни попытки поправить хозяина. Была лишь спокойная, глубокая уверенность и что-то ещё... тёплое. Обещающее.

Он не стал отнекиваться, не сказал «она не моя жена». Он просто перевёл взгляд на хозяина, и его голос прозвучал ровно, без тени сомнения:— Да. Горжусь. Очень.

Эти три слова упали в тишину нашего столика, перекрыв весь фоновый шум кафе. Они были произнесены так просто, так естественно, будто это была самая очевидная истина в мире. Не для хозяина — для меня.

Что-то внутри, в самой глубине, где царила ледяная пустота, дрогнуло и дало болезненную, сладкую трещину. Он не играл. Не пытался произвести впечатление. Он просто... признал. Публично, перед чужим человеком, взял на себя эту роль — гордого мужа. Пусть даже она была фикцией. Но в его тоне, в его взгляде, фикции не было. Была та самая, неподдельная гордость, которой удостаиваются свои.

Я опустила глаза в тарелку, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. Это было опаснее любых его настойчивых ухаживаний. Потому что это было не навязывание. Это было... принятие. И от этого защищаться было в тысячу раз сложнее.

Тут Киллиану позвонили. Он взглянул на экран, и его лицо на мгновение стало сосредоточенным, деловым — тем самым, каким я его почти не видела в последние дни. Он извинился и вышел на улицу ответить.

Я осталась допивать свой остывший чай, кивая на очередной поток восхищённых речей хозяина, но уже не слыша их. В ушах звенела тишина после его ухода.

Когда он вернулся, всё изменилось. Он был тем же человеком, но... другим. Лёгкая, почти игривая расслабленность, с которой он сидел здесь, улетучилась. Его движения стали резче, глаза — острее, будто в них включили сканер, просчитывающий угрозы. Он был взволнован, но не паникующим — собранным, как пружина. Странным. Возвращением того самого Киллиана, Дона, которого все боялись.

Он сел, но не расслабился, положил телефон на стол.— Селеста, — его голос был тише, но плотнее. — Меня срочно вызывают. Начинается операция. Канадский Альянс... они вышли из тени. Начинают действовать. Активно.

Внутри всё резко сжалось в ледяной ком паники. Канадцы. Охота. Война. Слова Киллиана пронзили сознание, как иглы. Но я не моргнула. Не позволила страху отразиться на лице. Просто посмотрела на него и кивнула, выдавив из себя ровное:— Да. Иди.

Он смотрел на меня секунду, будто пытался прочитать что-то между строк, оценить, поняла ли я всю серьёзность. Потом резко встал.— Буду на связи, — коротко бросил он, уже не как кавалер, а как командир, отдающий распоряжение.

Он взял свою кожаную куртку оверсайз — чёрную, с грубоватым кроем, но безумно стильную. (Интересный факт — хоть ему и двадцать девять, за модой он следит не менее пристально, чем за балансом сил в городе.) Накинул её на плечи одним привычным движением, и его силуэт сразу стал больше, опаснее.

— До встречи, — кивнул он и хозяину, и мне, уже поворачиваясь к выходу.

И он ушёл. Не тем настойчивым, но немного растерянным поклонником, а той силой, которая держала в страхе целые кварталы. Дверь за ним захлопнулась, отсекая тёплый, пахнущий едой воздух кафе и оставляя меня наедине с внезапно навалившейся тишиной и холодным осознанием: праздник кончился. Игра в «незнакомцев» была приостановлена. Реальность, жестокая и кровавая, снова звала его на войну. Войну, которая, как я теперь точно знала, шла и за меня.

(От лица Киллиана)

Я ворвался на базу — заброшенный склад, переоборудованный под операционный центр. Воздух гудел от низкого голоса раций, запахло порохом, кофе и холодным металлом. Мои люди уже готовились, проверяли обоймы, щелкали затворами. В центре комнаты, под тусклым светом лампы, стоял Альфред, изучая карту на большом экране. Его спокойствие в этом хаосе было почти оскорбительным.

Я не стал снимать куртку. Прошёл сквозь толпу к нему, и слова, копившиеся с момента того звонка, с того вечера, с той кафешки, вырвались наруху, громче, чем планировал:— Объясните мне, — мой голос прорезал гул, заставив нескольких людей обернуться. — Почему мы, вся наша мощь, брошены на защиту одной девушки? Что в ней такого особенного, Альфред? Почему за неё началась эта бойня?

Альфред медленно повернулся. Его лицо, обычно такое же непроницаемое, как гранит, сейчас было просто усталым. Но в глазах горел холодный, неумолимый огонь.— Она, — произнёс он отчётливо, так, чтобы слышали все вокруг, — кровная дочь одного очень известного и очень, Киллиан, могущественного человека. Бизнесмена. Человека, который перевернул бы этот город вверх дном, если бы узнал, что с ней сделали. Этого достаточно?

— Кого? — я шагнул ближе, игнорируя предупреждающие взгляды его охраны. — Назови имя. Я имею право знать, за чью дочь посылают моих людей под пули!

Альфред посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В нём была не злость, а что-то вроде сожаления и железной решимости.— Нет, Киллиан. Тебе знать этого не обязательно. Не сейчас. Твоя задача — не вопросы задавать. — Он резко ткнул пальцем в точку на карте — заброшенный завод на окраине. — Твоя задача — взять отряд. Отправиться сюда. И пристрелить всех канадцев, которых там найдёшь. До последнего. Они уже близко. Слишком близко к ней. Ты понял?

Его слова повисли в воздухе, приказ, от которого не было апелляции. Вопросы горели на языке, но профессионализм, вбитый годами, взял верх. Я сжал челюсти, чувствуя, как адреналин начинает выжигать недоумение и ярость, заменяя их холодной, ясной целеустремлённостью.

— Понял, — выдохнул я хрипло. — Но когда эта миссия будет завершена, мы поговорим. Подробно.

Он лишь кивнул, уже отворачиваясь к экрану.Я развернулся к своим людям, которые замерли в ожидании.— Вы слышали задачу! — мой голос снова зазвучал как командирский, отточенный и беспощадный. — Проверяем снаряжение. Выходим через пять. Ни одного канадца живым с того завода. Они подошли не к тому человеку.

И пока я проверял свой пистолет, в голове стучало только одно: неважно, чья она чья-то дочь. Важно, что она — моя. И те, кто посягнул на неё, уже мёртвы. Они просто ещё не знают об этом.

(От лица Селесты)

Была глубокая ночь. Тишина в квартире была особенной — не уютной, а звенящей, будто само пространство ждало, чем его заполнят. Я переехала. Отдельно от Альфреда. Уговорила его после долгих, молчаливых обсуждений взглядами. Он понимал. Мне нужно было побыть одной. Или... не одной.

Я выбрала его квартиру. Ту самую студию, где когда-то... Нет. Киллиан сейчас живёт в своём особняке, окружённый охраной и роскошью. Он, наверное, и не вспомнит про это место. А у меня... у меня остались ключи. С того времени. Я не знала, зачем я здесь. Может, чтобы дышать воздухом, которым он дышал. Может, чтобы доказать себе, что не боюсь призраков.

Я встала с кровати.Пол был холодным под босыми ногами. На мне были лишь короткие, обтрепанные шорты, которые едва прикрывали ягодицы, и тонкий топик. Я подошла к большому зеркалу в простенке.

И замерла.

Тело в отражении было... документом. Летописью боли. Синяки уже поблёкли, превратившись в жёлто-зелёные разводы, но они всё ещё читались, как грязные пятна на пергаменте. Шрамы — одни ровные, от хирургических скальпелей, другие рваные, безобразные. И тот, самый мерзкий. Низ живота. Выжженные, уродливые инициалы того мудака. Как клеймо. Как утверждение права собственности, которое я носилана себе. Я провела пальцами по шершавой коже, и волна отвращения, холодного и беззвучного, накатила изнутри.

Но потом взгляд скользнул выше. И я заметила... что-то не то. Пару недель назад я была ходячим скелетом, кожа да кости. Сейчас... я всё ещё была хрупкой, маленькой, но... форма изменилась. Не сильно. Едва уловимо. Бёдра, может быть, стали чуть менее острыми. Рёбра не так выпирали из-под кожи. Я даже потрогала живот — плоский, но... не впалый. Не такой впалый.

Я набрала вес. Пару килограммов. Может, из-за того, что Альфред заставлял есть. Может, из-за относительного покоя последних дней. Тело, несмотря на все увечья, цеплялось за жизнь с тупым, биологическим упрямством.

Я отвернулась от зеркала, не в силах больше смотреть. Это тело было полем боя. И новые, мягкие линии на нём казались не восстановлением, а предательством. Предательством той, кем я была до всего этого. Предательством той, кем стала после. Я была ни одной, ни другой. Я была просто... контейнером. Для памяти, для боли, для этих лишних, ненужных килограммов, и для того, что тикало внутри, отсчитывая последние недели. А ещё — для ключей от чужой, забытой квартиры, в которой я теперь пыталась найти то, чего уже не существовало.

И тут — шуршание. Не с улицы, а прямо в двери. Металлический, скрипящий звук ключа, входящего в замок.

Всё внутри натянулось, как струна. Я подскочила с места, сердце, предавшее своё спокойствие, заколотилось где-то в горле. Автоматическим, выученным движением я схватила свой пистолет с тумбочки и бесшумно выскользнула из спальни в тёмный коридор.

Я прижалась к стене рядом с входной дверью, ствол направлен в пол, но палец на скобе. Замок щёлкнул. Дверь медленно, со скрипом открылась.

И в проёме, заливаемый тусклым светом уличного фонаря с лестничной клетки, стоял он.

Киллиан.

Но не тот, что ушёл из кафе уверенным и стильным. Это было видение из кошмара. Весь в крови. Тёмные, липкие потёки на лице, мазавшие скулу и подбородок. Белая рубашка, когда-то безупречная, теперь порвана в нескольких местах, и через разрывы виднелись ссадины и глубокие, мокрые от крови пятна. Он еле стоял на ногах, одной рукой цепляясь за косяк, дыхание было хриплым, прерывистым.

Его взгляд, затуманенный болью и, возможно, потерей крови, метнулся по темноте коридора и нашел меня. Его губы дрогнули.

— Ч-чудачка?.. — его голос был едва слышным хрипом, полным изумления и чего-то вроде облегчения.

И тогда его силы окончательно оставили его. Колени подкосились, и он начал падать вперёд, в темноту квартиры.

Я бросила пистолет на пол — он отскочил с глухим стуком. Кинулась к нему, успев подставить плечо под его падающее тело. Он был тяжелее, чем казался. Запах крови, пороха и пота ударил в нос. Я обхватила его за талию, почувствовав под пальцами липкую влагу, и, стиснув зубы, потащила к дивану в гостиной. Его ноги почти не слушались, он бормотал что-то невнятное. Мы рухнули на диван вместе, его вес придавил меня на секунду.

Он лежал, запрокинув голову, глаза закрыты, дыхание неровное. А я сидела рядом на коленях, в своих коротких шортах и топике, теперь запачканных его кровью, и смотрела на это избитое, окровавленное, но всё равно самое родное в мире лицо. Паника, холодная и ясная, наконец прорвалась сквозь онемение: Что с ним случилось? Насколько это серьёзно? Он один? За ним идут?

— Киллиан... Киллиан, ты слышишь меня? — мой голос дрожал, я слегка толкнула его в неповреждённое плечо.

Он застонал, его тело напряглось в попытке подняться. Почти сел, опираясь на локоть, но силы снова изменили ему, и он рухнул обратно. Но теперь... его голова оказалась у меня на коленях. Тяжёлая, горячая, пахнущая железом и болью.

Он приоткрыл глаза. Зрачки были расширены, но в их зелёной глубине поймал отблеск света — и меня. Его губы, потрескавшиеся и в кровоподтёках, дрогнули. На них появилась едва уловимая, кривая, болезненная улыбка.

И тогда он прошептал. Словно выдыхая последнее, самое важное слово, которое хранил где-то очень глубоко, под грудой обломков памяти:

«Мышка... ты безумно красива...»

Меня будто ударило током. Не физически — изнутри. Всё сжалось, а потом разорвалось. Он назвал меня Мышкой. Не «чудачкой», не «незнакомкой». Мышкой. Тем самым, старым, тайным, безумно нежным прозвищем из того времени, когда любовь была — не раной, а спасением.

Предательские, горячие слёзы, которых, казалось, уже не осталось, хлынули ручьём. Они текли по моему лицу и капали на его окровавленную щеку, смешиваясь с грязью и болью. И я... я улыбнулась. Сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь весь этот кошмар. Широкая, нелепая, счастливая улыбка, которую я не чувствовала на своих губах кажется целую вечность.

Нет. Я не пуста.

Пока его голова лежит у меня на коленях, пока он смотрит на меня этими узнающими глазами, пока он называет меня Мышкой... внутри нет пустоты. Есть дикая, всепоглощающая, щемящая нежность. Есть страх за него. Есть ярость к тем, кто это сделал. Есть боль. Но главное — есть ощущение. Живое, острое, невыносимое и прекрасное. Он вернул меня. К жизни. К чувствам. К себе.

Я наклонилась над ним, не обращая внимания на кровь, и мягко, едва касаясь, провела пальцами по его мокрому от пота и крови виску.— Не смей умирать, — прошептала я ему в ответ, и мой голос звучал твёрдо, без дрожи. — Не смей. Ты только что вернул меня. И я тебя так просто не отпущу.

Он едва заметно кивнул, и я сжала его руку в своей. Его пальцы были холодными, но в них оставалась слабая ответная сила.

— Может... может, скорую вызвать? — спросила я тихо, боясь нарушить эту хрупкую тишину между нами, пропитанную болью и чем-то бесконечно хрупким.

Он молча покачал головой. Глаза его были закрыты, но веки дрожали. Потом его пальцы, слабые, но настойчивые, сжали мои в ответ. Это было не просто касание. Это был договор. Признание.

— Просто... будь рядом, — выдохнул он, и в его голосе, хриплом и срывающемся, прозвучало это слово снова. — Мышка.

Сердце сжалось ещё болезненнее. Я наклонилась ближе, так что наши лбы почти соприкоснулись.— Ты всё... вспомнил? — прошептала я, и в этом вопросе была вся моя надежда и весь мой страх.

Он снова покачал головой. Медленно, с усилием.— Нет... — прошептал он. — Просто... мне кажется... называть тебя так... правильно.

Это было не воспоминание. Это было глубинное, интуитивное знание. Как будто его душа, его сердце, избитое и искалеченное, всё ещё помнили ту мелодию, что когда-то была нашей жизнью. И это слово — «Мышка» — было её первым, самым верным аккордом.

Слёзы снова навернулись на глаза, но теперь они были другими. Не от отчаяния. От этого странного, болезненного чуда. Он не помнил фактов, дат, событий. Но он помнил суть. Суть нас.

Я прижала его руку к своей щеке, чувствуя шершавость его кожи, холод металла и крови.— Хорошо, — прошептала я сквозь ком в горле. — Пусть будет правильно. Я рядом. Я никуда не уйду.

Пока он дышал. Пока его сердце билось. Пока он называл меня Мышкой, пусть даже не понимая до конца, почему. В эти минуты все диагнозы, все войны, все два месяца, отмеренные мне судьбой, отступили. Было только это — тёмная комната, его тяжёлая голова на моих коленях, его слабые пальцы в моей руке и это слово, которое было не прошлым, а самым настоящим, самым живым настоящим, какое только могло быть.

Мы так и сидели, пока его дыхание не выровнялось, а хриплые всхлипы боли не сменились глубоким, тяжёлым сном. Я боролась со сном, пытаясь слушать его дыхание, но усталость и эмоциональное опустошение взяли своё. Я уснула сидя, всё так же держа его руку, склонив голову к его.

Утро пришло резко, с тусклым серым светом, пробивающимся сквозь шторы. Я проснулась не на диване. Я была в своей спальне. На своей кровати. Одна.

Сердце ёкнуло от паники, и я мгновенно села. И тогда увидела его.

Он сидел на самом краю кровати, спиной ко мне. На нём были только тёмные брюки, низко сидящие на бёдрах. Его спина... Боги. Она была полотном боли. Глубокие, чернильные синяки, тянущиеся вдоль позвоночника и рёбер, свежие ссадины. Мускулы были не просто напряжены — они были закаменевшими, будто высеченными из гранита под грузом невыносимой тяжести. Он сидел совершенно неподвижно, его голова была опущена, и в этой неподвижности была такая концентрация... не боли, а чего-то другого. Ярости? Ужаса?

— Киллиан? — мой голос прозвучал хрипло от сна и страха.

Он не обернулся. Не шевельнулся. Но его голос прозвучал в тишине комнаты. Низкий, сдавленный, будто каждое слово выламывали из его горла.

— Откуда... — он начал, и между словами была тяжёлая, разрывающая пауза. — У тебя... эти шрамы?

Ещё одна пауза, более страшная.

— И синяки?

Он наконец медленно повернул голову, и я увидела его профиль. Его лицо было бледным, с ещё не смытыми следами вчерашней крови, но в глазах не было боли от его собственных ран. В них была ледяная, безумная буря. Он смотрел не на меня. Он смотрел сквозь меня, на те невидимые следы на моей коже, которые он, должно быть, разглядел, когда приносил меня сюда. Он видел карту моего унижения, моей пытки. И это зрелище, кажется, ранило его куда сильнее, чем все ножи и пули вчерашнего боя.

— Я просто... однажды попала в передрягу, — выдавила я, пытаясь отвести взгляд, но не в силах оторваться от его напряжённой спины, от того, как каждая мышца на ней вздрагивала. — Ты же сам знаешь, на меня охотятся. Но... всё уже хорошо. Не переживай.

Мои слова повисли в воздухе, жалкие и прозрачные, как паутина. Они не могли скрыть правду, которую его взгляд уже прочитал на моей коже.

Он медленно повернулся ко мне всем телом. Движение было болезненным, но он его сделал. Его зелёные глаза, обычно такие острые и уверенные, теперь были полны какой-то первобытной, леденящей тьмы.— Что. С тобой. Делали? — он проговорил каждое слово отдельно, словно вбивая гвозди. Ни просьбы, ни вопроса — требования. — Отвечай, Селеста.

Я сглотнула ком в горле, чувствуя, как по спине пробегает холодный пот.— Я...

Он не дал мне договорить. Его рука резко поднялась, но не для удара. Он указал пальцем в сторону, будто на невидимую картину, которая стояла у него перед глазами.— Били? — спросил он, и его голос был низким, как скрежет камней.

Я замерла. Его лицо было так близко, что я видела, как дрожат его ноздри, как сведены скулы.

— Насиловали? — это слово он выдохнул уже почти беззвучно, но оно ударило сильнее крика.

На последнем слоге я инстинктивно задержала дыхание. Мои глаза, наверное, выдали всё. Весь ужас, всю грязь, всё унижение, которое я пыталась похоронить внутри. Я не сказала «да». Не успела. Но ему и не нужно было.

Он всё понял. Всё увидел в моей мгновенной, животной реакции. В том, как моё тело съёжилось, как взгляд метнулся в сторону, как на глазах выступили предательские слёзы, которые я так и не дала себе пролить.

Он отшатнулся, как будто от удара током. Вся ярость, всё напряжение в его теле не испарилось — оно превратилось во что-то другое. В тихую, смертоносную горечь. В бесконечную, немую вину. Его взгляд упал на свои руки, на мои шрамы, на пространство между нами, которое вдруг стало измеряться не сантиметрами, а целыми вселенными боли.

Он не кричал. Не ломал мебель. Он просто сидел, и казалось, что под тяжестью этого осознания его спина, вся в синяках, вот-вот сломается. Но он выдержал. И в этой тишине, после его вопроса и моего безмолвного ответа, между нами рухнула последняя стена. Не осталось ни лжи, ни недомолвок. Была только голая, ужасающая правда. И он нёс её теперь вместе со мной.

— Кто, — прозвучало не как вопрос, а как приговор. Его голос был хриплым, но абсолютно чётким. Он требовал имён. Цену уже знал.

Я смотрела в пол, чувствуя, как холодный пот выступает на спине.— Они... мертвы, — прошептала я. — Я убила их. Сама. Всех.

Тишина. Глубокая, давящая. Потом я услышала, как он резко, почти с облегчением, выдохнул.— Да, — произнёс он тихо, и в его голосе не было ни осуждения, ни ужаса. Было странное, леденящее одобрение. — Молодец.

Эти два слова, сказанные так, прозвучали для меня страшнее любой критики. Это было признание. Принятие меня такой — с кровью на руках, с яростью в сердце. Он не отшатнулся от монстра. Он его... одобрил.

А потом его голос снова изменился. Стал тише, с надрывом.— И... прости меня.

Я подняла на него глаза. Он смотрел куда-то мимо меня, в пустоту, и его лицо исказила гримаса настоящей, физической боли.— Прости... за то, что касался тебя. За то, что прикасался так... — он сжал кулаки, и суставы побелели, — ...как возможно, касались они. Я не знал. Я не видел. Я был слепым, жестоким уродом.

В его словах была не просто вина. Была самоедствующая, сокрушительная ярость на самого себя. Он сравнивал свои прикосновения — грубые, властные, пропитанные забвением и злостью — с прикосновениями тех, кто меня ломал. И находил сходство. И от этого его собственная душа, казалось, горела в аду стыда.

Он не просил прощения за их боль. Он просил прощения за свою собственную, нанесённую по незнанию, но от этого не менее реальную. И в этом раскаянии, в этой готовности увидеть свою жестокость, была какая-то искупительная, страшная чистота.

— Ты же понимаешь, — начала я, голос был тихим, но твёрдым, как сталь, которую я пыталась влить в каждое слово, — что между нами всё равно ничего не может быть? Это была... минутная слабость. Ночью. Под влиянием боли и... прошлого, которое всплыло. Мы никогда не будем вместе. Никогда.

Я произнесла это, глядя в стену, не в силах встретиться с его взглядом. Это был приговор, который я выносила не только ему, но и себе. Последняя попытка построить стену там, где только что рухнули все барьеры.

Он не спорил. Не взорвался. Он просто сидел рядом. Так близко, что я чувствовала исходящее от его тела тепло и напряжение. Его плечо почти касалось моего.

— Да, — сказал он наконец, и его голос был удивительно спокойным, почти отрешённым. — Я понял тебя.

Я рискнула взглянуть на него. Его лицо было серьёзным, глаза смотрели прямо перед собой, в ту же точку на стене, но в них не было сдачи. Была холодная, невероятная сосредоточенность.

— Но, — продолжил он, и это одно слово прозвучало как щелчок взведённого курка, — я сделаю так, чтобы это «никогда»... превратилось в «навсегда».

Он повернул голову, и теперь его зелёные глаза встретились с моими. В них не было прежней ярости, боли или растерянности. Была только абсолютная, непоколебимая решимость. Решимость не просто бороться за нас. Решимость изменить саму реальность. Переписать правила. Сломать то «никогда», которое я только что провозгласила.

— Я не знаю как, — признался он тихо, его взгляд стал пронзительным, будто он уже видел этот путь сквозь годы и препятствия. — Но я найду способ. Я верну тебе всё, что у тебя украли. Время, покой, безопасность. И когда ты больше не будешь бояться, когда эти шрамы станут просто шрамами, а не открытыми ранами... тогда это «никогда» само рассыплется в прах. А я буду рядом. Ждать. И добиваться тебя заново. Каждый день. Пока не добьюсь.

Это не было любовным признанием. Это была стратегия. План покорения, составленный генералом, который уже проиграл одну битву из-за собственной слепоты и не собирался проигрывать войну. И от этой его холодной, безумной уверенности у меня внутри всё перевернулось. Он не принимал мой отказ. Он объявлял ему войну. И в этой войне, как я вдруг с ужасом поняла, у меня не было шансов на победу. Потому что он сражался не против меня. Он сражался за нас. А я... я уже почти сдалась.

Два часа дня. Стерильный, пахнущий антисептиком кабинет гинеколога. Я сидела на холодном кресле, зажав в руках края бумажной простыни. В голове гудело от белого шума. Прошло почти два месяца. Всего два месяца с того ада, а казалось, что провалилась в другую реальность. Месяц назад я уже была здесь — тогда всё казалось размытым, доктор что-то подозревала, но не говорила точно, и я, погружённая в собственный ступор, не спрашивала.

Теперь доктор — женщина с умными, усталыми глазами — молча перебирала результаты анализов на экране. Потом повернулась ко мне.— У меня были подозрения месяц назад, — сказала она ровно, без лишней эмоциональности. — Но теперь я уверена. Вы беременны. Поздравляю.

Слово «поздравляю» прозвучало как насмешка. Тошнота, острая и горькая, не связанная с беременностью, подкатила к горлу. Мир накренился. В ушах зазвенело.

— Как мне известно из вашей истории, — продолжила доктор, её голос стал тише, но чётче, — вас насиловали. И, глядя на ваши текущие анализы, общее состояние... очень плохое. Истощение, стресс, повреждения. Это создаёт огромный риск для вынашивания. Может привести к вы...

Я резко подняла руку, перебивая её. Не могла слышать это слово. Внутри бушевал единственный, панический вопрос, заглушавший всё остальное.— Если... если ребёнок от... от них? — выдохнула я, и мой голос сорвался на полузвуке. — Если он от них... я не переживу. Я не смогу.

Доктор смотрела на меня с безжалостной профессиональной прямотой, смешанной с редкой каплей сочувствия.— По сроку... сколько недель? — спросила я, почти не надеясь.

— Девять недель, — ответила она.

Время остановилось. Девять недель.

До того ада. До клетки, до боли, до Ноя. Это был... тот раз. Когда мы с Киллианом были вместе. Счастливы. За неделю до его исчезновения, до моего похищения.

Ребёнок... его. От него.

Облегчение, острое и головокружительное, сменилось новой, более страшной волной ужаса. Потому что я вспомнила другое. Слова доктора Паркина. Холодные, как смерть: «Вы можете прожить от силы два месяца.»

Два месяца. А беременность — девять недель. Впереди ещё семь месяцев. Целая вечность, которой у меня не было.

Я замерла, глядя в пустоту. Внутри не было ни радости, ни надежды. Была только леденящая, математическая ясность кошмара: во мне жизнь, которую я так отчаянно хотела бы сохранить, жизнь, которая была последней частью его, последним доказательством нашей любви. И во мне же — смертный приговор, который не позволит этой жизни увидеть свет. Я не проживу и трёх месяцев, не то что девяти. Я умру. И убью его ребёнка вместе с собой.

— Я... поняла, — выдавила я из себя, голос прозвучал чужим и плоским.

Доктор смотрела на меня с неослабевающим вниманием.— Так... от кого ребёнок? — спросила она осторожно, нарушая, наверное, какие-то протоколы, но её взгляд говорил, что она видит слишком много, чтобы оставаться в рамках. — Извините за непрофессиональный вопрос.

— От... любимого, — прошептала я, и в этом слове была вся горечь и вся нежность мира. — Но... не всё так просто.

Она не стала допытываться. Просто согласно кивнула, как будто «не всё просто» — это диагноз, который она слышит каждый день. Она протянула мне несколько листков — назначения, направления, список витаминов, которые нужно купить. Я взяла их дрожащими пальцами, не видя букв.

Я вышла из кабинета. Ноги были ватными, не чувствовали пола. Звуки больничного коридора — шаги, голоса, скрип тележек — доносились как из-под воды. По щекам, совершенно бесконтрольно, текли слёзы. Не рыдания, а тихий, беспрерывный поток отчаяния, который я уже не могла сдержать.

Я достала телефон. Пальцы скользили по экрану. Набрала его номер. Единственный, который сейчас имел значение.

Он ответил почти сразу, его голос был напряжённым, настороженным:— Селеста?

— Киллиан... — мой голос сломался на первом же слоге. — Приедь... Пожалуйста. Больница. Та, что возле квартиры. Пожалуйста...

Больше я ничего не смогла сказать. Просто стояла посреди яркого, бездушного коридора, сжимая в руке бумажки и телефон, и плакала.

Он не стал спрашивать, что случилось. Услышал. Услышал слёзы в моём голосе, ту панику, что прорывалась сквозь шёпот.— Я уже еду, — прозвучало твёрдо, без колебаний. — Жди у выхода. Я буду через десять минут. Держись.

Связь прервалась. Я опустила руку с телефоном и поплелась к выходу. Каждый шаг давался с невероятным усилием. Мир вокруг был слишком ярким, слишком шумным, слишком живым. А внутри... внутри была тихая, ледяная пустота, в которой теперь жили два приговора: один — смерти, другой — жизни, которую я не смогу дать. И я несла их оба к выходу, навстречу ему, не зная, какие слова найти, чтобы рассказать об этом кошмаре.

Я вышла из больницы. Навстречу хлестал тот же ледяной, декабрьский дождь, что и в тот день, когда я увидела его с Карин. Но теперь под ним, у тротуара, ждала чёрная машина, и он стоял рядом, не обращая внимания на промокшие плечи пиджака.

Я молча открыла дверь и села внутрь. Дождь стучал по крыше, а слёзы текли по моим щекам, смешиваясь с каплями на лице. Он сел за руль, но не завёл мотор. Повернулся ко мне. В салоне пахло его кожей и мокрой шерстью.

— Что случилось, — его голос был тихим, но в нём вибрировало напряжение. Он обнял меня за плечи, и его рука была твёрдой и тёплой. — Почему моя девочка плачет?

Я не могла смотреть на него. Уткнулась лицом в его плечо, в дорогую ткань, и просто выдохнула правду, которая сжигала изнутри:— Я... беременна.

Он замер. Всё его тело мгновенно окаменело, рука на моём плече стала неподвижной, как изваяние. Тишина в машине стала оглушительной. Я заставила себя поднять на него взгляд, увидеть реакцию, какую бы она ни была.

— От тебя, Киллиан, — прошептала я, словно боялась, что само слово может разрушить эту хрупкую реальность. — Только от тебя. До... всего.

И тогда с ним произошла метаморфоза. Лёд треснул. Паника, изумление, а затем... улыбка. Такая широкая, такая ослепительная, что казалось, она осветит весь мрачный салон. Он рассмеялся — коротко, счастливо, почти неверяще — и обнял меня. Уже не просто положив руку, а прижав к себе всем телом. Объятие было таким крепким, таким нежным, полным облегчения и ликования, что у меня перехватило дыхание.

— Это же прекрасно, — прошептал он мне в волосы, его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Милая, это... это чудо. Это прекрасно! Сколько недель?

— Девять, — выдавила я, чувствуя, как его радость обжигает меня, как солнечный свет, пробившийся в ледяную пещеру.

Он отстранился, держа меня за плечи, и смотрел на меня сияющим взглядом. В его зелёных глазах была такая чистая, безудержная радость, такая надежда на будущее, что моё сердце разрывалось на части. Он выглядел так... безумно счастливым. Таким, каким я не видела его с тех пор, как мы были просто влюблёнными, без войн, без потерь.

И я сидела там, в объятиях человека, который только что получил лучшую новость в своей жизни, и не знала, как произнести слова, которые убьют эту радость на корню. Как сказать ему, что его чудо, его будущее, наш ребёнок... обречены вместе со мной. Что его «прекрасно» продлится от силы пару месяцев, а затем превратится в самую страшную потерю. Как разбить это счастье, которое светилось на его лице ярче всех огней города?

— Почему... — мой голос снова сорвался, и я отстранилась, чтобы видеть его лицо, это сияющее, счастливое лицо, которое казалось сейчас чужой планетой. — Почему ты так... радуешься? Ты даже не помнишь меня. Не помнишь нас. Как можешь так... хотеть этого?

Его улыбка не исчезла, но стала глубже, серьёзнее. Он взял моё лицо в свои ладони, большие и тёплые.— Моё сердце помнит, Селеста, — сказал он тихо, но так убедительно, что в его словах не было места сомнению. — Оно помнит с первой же секунды. Когда ты тогда набросилась на меня в больнице, вся в слёзах и отчаянии... у меня внутри всё перевернулось. Не памятью. Чувством. Я понял, что ты — моя. Что ты та самая боль и та самая любовь, которые я носил в себе все это время , даже не зная, кому они принадлежат.

Он провёл большим пальцем по моей мокрой от слёз щеке.— А теперь... теперь у нас будет продолжение. Наше. Мы проживём до седых волос вместе, ясно? Будут ссоры, будут глупости, будут ночи без сна с этим малышом... — он осторожно положил свою руку мне на живот, и его прикосновение было таким бережным, будто он боялся повредить хрусталь. — И будет счастье. Настоящее. Я обещаю.

Я всхлипнула, не в силах сдержать новую волну слёз, но теперь они были от чего-то другого — от этой невозможной, красивой лжи, которую он рисовал. От боли, что я должна была разрушить этот мир, который он строил в своей голове.

Он снова обнял меня, прижал к груди, и его голос звучал прямо у уха, тёплый и успокаивающий:— Не плачь, моя милая. Всё будет хорошо. Ты не одна. Мы вместе. Мы справимся. Я никуда не отпущу тебя. Никогда.

А я слушала его слова, пряча лицо в его плече, и внутри застывала ледяная глыба предчувствия. Он строил замки на песке, не зная, что скоро придёт прилив. И я была тем самым приливом. И моё молчание сейчас было самым страшным предательством.

Был поздний вечер, когда я, наконец, вырвалась из его объятий, из того тёплого кокона надежды, который он сплёл вокруг нас своими словами. Предлог был пустяковым — усталость, нужно поспать. Он не хотел отпускать, но увидел синеву под моими глазами и сдался, пообещав заехать утром.

Я же села в первую попавшуюся такси и поехала не домой, а обратно. В больницу. К доктору Паркину.

Время приёма давно закончилось, но я, не глядя на медсестру, прошла прямо в его кабинет. Он ещё не ушёл, сидел за столом, разбирая бумаги. Увидев меня, он не удивился. Наверное, видел в моих глазах слишком много таких же отчаянных пациентов.

Я упала в кресло напротив, даже не сняв промокшее от дождя пальто.— Мне нужно жить, — выпалила я, и голос сорвался на полуслове. — Пожалуйста. Скажите, что есть ещё способ. Любой. Не пересадка. Нельзя ли как-то без неё? Умоляю.

Доктор Паркин медленно отложил ручку. Снял очки и протёр переносицу. В его усталом взгляде не было осуждения. Было лишь тяжёлое, профессиональное понимание и глубокая печаль.

— Селеста, — начал он тихо, — ещё две недели назад вы сидели на этом же месте и спрашивали меня, зачем вам жить. Вы не принимали лекарства. Вы смотрели на меня глазами, в которых не было ни страха, ни надежды. А теперь... теперь вы приходите среди вечера и умоляете.

Он помолчал, дав мне понять, что помнит каждое моё слово. Помнит ту пустоту.— Что изменилось? — спросил он не как врач, а как человек.

Я не ответила. Не могла. Просто смотрела на него, и в моих глазах, должно быть, читалось всё: и паника, и обречённость, и эта новая, страшная, всепоглощающая жажда жизни, которая родилась за несколько часов — вместе с осознанием, что во мне живёт его ребёнок.

Доктор глубоко вздохнул и снова надел очки, словно возвращаясь в свою профессиональную роль.— Без пересадки... — он покачал головой. — В вашем состоянии, с вашими показателями, это крайне маловероятно. Лекарственная терапия может лишь немного стабилизировать, выиграть время. Но не изменить прогноз. Орган слишком повреждён. Он не выдержит нагрузку, особенно... — его взгляд скользнул по мне, и я поняла, что он догадался. Кардиолог видит не только сердце, он видит пациента целиком. — Особенно в вашем нынешнем положении.

Его слова были как приговор. Но они не убили надежду — они лишь направили её в единственное, узкое, страшное русло. Пересадка. Которая сама по себе была лотереей.

— Вы говорили... что нет подходящих доноров. Может... может, они появились? — мои пальцы впились в край стола, ногти белели от напряжения. Вопрос звучал почти как молитва, как последняя соломинка.

Доктор Паркин смотрел на меня, и в его взгляде было то самое неподдельное, врачебное сожаление, которое страшнее любой злости.— Нет, Селеста. В ближайшее время... ни одного совместимого сердца в списке ожидания не предвидится. Система работает так, как работает.

Отчаяние, острое и слепое, поднялось к горлу. Мой разум, отчаянно ища выход, нащупал самый тёмный, самый отчаянный вариант.— А можно... купить? — прошептала я, и сама ужаснулась своим словам. Но отчаяние было сильнее. — Мой... мой любимый . Он сделает всё. Найдёт. Заплатит любые деньги. Он... он сможет.

Доктор Паркин не возмутился. Он просто устало опустил взгляд на свои сложенные на столе руки, а потом снова поднял его на меня.— Селеста, — его голос звучал безжалостно честно, — купить место в очереди на донорский орган законно нельзя. Это система, построенная на принципах медицинской необходимости и совместимости, а не на финансовых возможностях.

Он сделал паузу, давая этому факту осесть. А затем добавил ещё тише, как будто опасаясь, что его могут подслушать:— А незаконно... — он покачал головой. — Даже если предположить немыслимое. Даже если ваш... поклонник найдёт такой теневой путь. Ваше сердце, в его нынешнем состоянии, не выдержит работы неквалифицированных специалистов в подпольной клинике. Один неверный шаг, одна неточность в подборе иммунодепрессантов, малейшая инфекция... и всё. Это будет не спасение. Это будет гарантированный смертный приговор, только более мучительный и быстрый. Я не могу и не буду этого рекомендовать. Ни при каких обстоятельствах.

Его слова рубили последние мосты. Легального пути нет. Нелегальный — самоубийство. Оставалось только ждать чуда, которое не приходило, и тикающие часы, звук которых теперь отдавался в ушах не только моей, но и ещё одной, крошечной, зарождающейся жизни.

— Что мне делать, доктор Паркин? — мой голос прозвучал как эхо в пустом зале, тонким и потерянным. — Он... он так счастлив. Узнал о ребёнке и... будто ожил. Уже, наверное, домой привёз бы, если бы я не упросила отпустить. Уже, наверное, обзванивает дизайнеров, выбирает мебель для детской... — Я замолчала, глотая ком. — Что мне делать? Сказать ему? Разрушить всё это? Или молчать и... и позволить ему строить замки на песке, пока я тихо ухожу?

Доктор Паркин смотрел на меня долго и молча. Не как врач на пациента, а как старый, умудрённый горьким опытом человек на молодую, изломанную судьбу. В его глазах не было готовых ответов. Была только тяжесть.

— Селеста, — начал он наконец, медленно и очень тихо. — Я врач. Моя задача — продлить жизнь. Но жизнь... она измеряется не только количеством ударов сердца. Есть ещё и его... качество.

Он откинулся на спинку кресла, смотря куда-то в пространство за моей спиной.— Если бы я был на вашем месте... с тем, что знаю о медицине и о человеческом сердце... я бы, наверное, перестал бороться с неизбежным. И начал бы бороться за нечто другое.

Он снова посмотрел на меня прямо.— Я выпишу вам лекарства. Сильные. Они не исцелят вас. Но они дадут вам время. Не много, но... достаточно. Они снимут острую боль, стабилизируют состояние на какое-то время. Возможно, даже позволят почувствовать себя... почти здоровой. На короткий срок.

Он сделал паузу, и его следующий слова прозвучали не как медицинский совет, а как личное, горькое откровение:— Проживите эти остатки. Не для анализов. Не для больниц. Проживите их для себя. Будьте счастливы. Насколько это возможно. Пусть это будет ложь, пусть это будет мираж... но это будет ваша ложь. Ваши последние недели или месяцы счастливыми.

Он посмотрел мне в глаза, и в его взгляде была странная, суровая нежность.— А ваш любимый... он справится. Он сильный, судя по всему. Он будет страдать, да. Но у него будет память о том, что в конце вы были счастливы вместе. Что у вас был этот... последний, яркий отрезок. Это будет лучше, чем медленное угасание в больнице под капельницами, полное страха и невысказанных слов. Иногда... иногда лучшая помощь — это позволить человеку любить тебя до конца, не омрачая каждый день тенью завтрашней потери. Живите, Селеста. Просто живите. Пока можете.

Я вышла из больницы в тот же холодный, осенний мрак. И он был там. Его машина, чёрная и нетерпеливая, стояла прямо у входа, как будто он не отъезжал ни на минуту. Он вышел, открыл мне дверь, его взгляд сканировал моё лицо, выискивая следы слёз или паники.

Я села, запах его машины, его кожи — всё это было одновременно и успокаивающим, и удушающим.— Что ты там делала так долго, Селеста? — спросил он, заводя двигатель, но не трогаясь с места. Его голос был спокойным, но в нём читалась напряжённость.

— Да там... — я махнула рукой, глядя в тёмное окно. — Я же тебе говорила, что у меня проблемы с сердцем. Старые. Ты же... потерял память. Не помнишь.

Он кивнул, не спуская с меня глаз в зеркало заднего вида. Его недоверие было почти осязаемым.— Но это не опасно, — поспешно добавила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто... контроль. Сейчас, с беременностью, прописали дополнительные таблетки. Чтобы... чтобы всё прошло хорошо. Вот и всё.

Он помолчал. Тишина в салоне гудела.— Ты не врёшь мне, Селеста? — спросил он наконец, тихо, но так, что мурашки пробежали по спине.

— Нет, — выдавила я, заставляя себя встретиться с его взглядом в зеркале. — Ты что... я бы не...

— Хорошо, — перебил он меня, и это слово прозвучало как точка. Он не поверил до конца. Но решил принять мой ответ. Пока.

Он нажал на газ, и мы поехали. Я молча смотрела на мелькающие огни, пытаясь заглушить внутреннюю дрожь. И только когда знакомые силуэты деревьев и ограда стали проступать в темноте, меня пронзило осознание.

Мы ехали не к моей новой квартире. Не к его дому-крепости.

Мы ехали к тому особняку. Белому, строгому, скрытому в глубине парка. К месту, где всё началось по-настоящему. Где он, тогда ещё не мой Киллиан, а холодный, опасный незнакомец, похитил меня с улицы. Где я считала его безумцем, монстром. Где страх боролся с необъяснимым влечением. Где в этой самой гостиной, при свете камина, мы... мы были так близки. Где он впервые не причинил мне боли, а просто... смотрел. И где что-то щёлкнуло.

Ностальгия нахлынула такой острой, сладкой и горькой волной, что перехватило дыхание. Тогда у нас было будущее, пусть и туманное. Тогда моё сердце билось ровно и сильно. Тогда я ещё не знала, что такое настоящая потеря.

А сейчас мы возвращались туда. Я — с его ребёнком под сердцем и со смертным приговором в груди. Он — с обрывками памяти и новой, хрупкой надеждой. Ирония судьбы была настолько жестокой, что хотелось либо засмеяться, либо закричать. Мы замкнули круг. И выходили на новый виток спирали, которая вела в неизвестность, в которую я уже заглянула и увидела там конец.