34 глава. Все с прошлом

Киллиан Лэйм.

Кабинет в университете был огромным, пахнущим старым деревом, дорогой кожей и пылью на непрочитанных книгах. Роскошная клетка. Мне сказали, что я стал его инвестором и спонсором «ещё давно». Что часто здесь бываю. Странно. В таких тихих, пахнущих интеллектом местах меня обычно не найти — моя стихия бетон, сталь и быстрые, тихие решения. Но вот я здесь, подписываю бумаги, смысл которых скользит по сознанию, не задерживаясь.

Ручка замерла над очередным документом. В висках резко, как удар тупым лезвием, застучала боль. Сжимающая, знакомая. Последствия. Последствия той дыры в памяти, что забрала у меня пять месяцев жизни. Пять чертовых месяцев. Я их не помню. Вообще. Последнее чёткое воспоминание — мне сказали, что нашли... виновного. Да, именно так. Кто виноват в смерти Лэй. Кто её убил. Или... кто был за этим. Не помню имён, не помню подробностей. Помню только всепоглощающую, чёрную ярость. И решение. Решение, которое, судя по всему, я уже привёл в исполнение в те забытые месяцы.

Но я не помню лица того, кого уничтожил.

Зато помню другие глаза. Те, что видел в больнице, а потом в том переулке. У той чудачки, что набрасывалась на меня с истерикой, а потом смотрела с ледяной, мёртвой пустотой. Синие. Небесно-синие, как у...

Голова заболела ещё сильнее. Я откинулся в кресле, закрыв глаза, пытаясь поймать ускользающий образ. У Лэй были такие же. Ясные, живые, доверчивые. А у этой... в них было то же синее небо, но затянутое тяжёлыми, грозовыми тучами. И почему-то, когда я вижу её, эта чёрная ярость из прошлого шевелится где-то на дне, смешиваясь с чем-то другим. С раздражением. С диким, неконтролируемым желанием... причинить боль? Или защитить? Чёрт, я не знаю.

Она что-то знает. Чувствует кожей. Её взгляд, полный немого укора и чего-то сломанного, будит во мне не память, а инстинкт. Инстинкт охотника, учуявшего чужую боль и свою собственную, забытую вину. И это бесит. Мне не нужны эти головоломки. Мне нужны факты, контроль и Карин, которая не задаёт лишних вопросов и не смотрит на меня глазами призрака.

Но эти глаза... они преследуют. Как незакрытый счёт. Как тихий звон разбитого стекла в тишине после выстрела.

Когда я увидел её в том переулке, прижатой к стене, эти синие, огромные глаза, полные не страха, а какой-то леденящей пустоты... меня будто током шибануло. Не вспышкой памяти — хуже. Чисто животным разрядом, от которого сжались кулаки и кровь ударила в виски. Это была не знакомая боль, а дикое, первобытное узнавание на уровне инстинкта. Как будто в темноте нащупал край открытой раны.

А потом мой взгляд упал на её губы. Бледные, чуть приоткрытые от шока или попытки что-то сказать. И чёрт возьми... я походу хочу её. Не так, как хочу Карин — предсказуемо, удобно, как красивый и полезный аксессуар. Нет. Это желание другое. Острое, как голод. Грязное. Оно смешано с той самой яростью, что живёт во мне с тех пор, как я потерял Лэй. Хочется не обладать, а... сломать. Раздавить эту холодную оболочку, в которой она прячется, и посмотреть, что останется внутри. Заставить эти губы не кричать от боли, а... чёрт, не знаю. Просто хочу чувствовать их под своими. Хочу, чтобы в этих синих глазах, вместо пустоты, отразился я. Только я. Всей своей жестокостью, всей своей забытой яростью.

Это безумие. Это слабость. И это опасно, как открытый огонь рядом с бочкой пороха. Но когда я целовал её там, в темноте, и почувствовал, как она на секунду поддалась... это было сильнее любого выстрела. Сильнее любого контракта. Она — незакрытый гештальт. Головная боль, которая сводит с ума. И я, кажется, готов разворошить всё своё прошлое, чтобы понять, почему один лишь взгляд этой сломанной «чудачки» заставляет моё сердце биться как у дикаря, а не как у расчётливого Дона.

Насчёт Карин... Ну, что о ней сказать? Она удобная. Знает правила, не лезет не в своё дело, выглядит идеально. Скоро станет моей женой — это выгодно, это укрепляет союз, это ожидают от меня. Но мне на неё плевать. Абсолютно. Она просто ещё один актив в моём портфеле, красиво упакованный. Доны, как известно, часто заводят любовниц. Это почти традиция. Жена — для статуса, для связей. Всё остальное — для удовольствия и снятия стресса.

Но если бы я... любил женщину. По-настоящему. Не как актив, а как... партнёра. Душу. То, наверное, был бы её навсегда. Преданно, до конца, не оглядываясь по сторонам. Такой, каким я, судя по обрывкам чужих рассказов, был с Лэй. Беспощадным ко всему миру, кроме неё.

И почему-то именно в этот момент, думая о вечной преданности, в голову приходит она. Чудачка. Селеста. Не Карин с её идеальной улыбкой, а та, с синими, слишком знакомыми глазами и взглядом, который будто видит меня насквозь, даже когда я сам себя не вижу.

Даже когда Карин целовала меня у больницы, радостная и владеющая... у меня перед глазами было её лицо. Бледное, с тёмными кругами под глазами. Её губы, которые я почувствовал в переулке. Чёрт возьми.

Это не просто желание. Это наваждение. Опасный сбой в системе. Она — как непрочитанное сообщение с пометкой «СРОЧНО» в самом центре того тёмного пятна, что зовётся моей памятью. И я ненавижу это чувство. Ненавижу эту потерю контроля. Но ещё сильнее ненавижу мысль, что она может просто исчезнуть, и я так и не пойму, кем она была для того Киллиана, которого я забыл.

Я вышел из кабинета, чтобы развеять навязчивые мысли.

Мне написала Карин. Я открыл мессенджер.

«Котик , тебе ведь плевать на..Селесту?»

Я ответил. Надо было скрыть то, что чувствую сейчас.

«Хоть убей ее. Мне плевать.»

«Отлично. Пусть ждет сюрприз»

Я не придал большого значения этому сообщению.Пошел дальше.

И буквально наткнулся на неё. Селеста. Шла по коридору, с папкой в руках, уткнувшись в телефон, вся в своих мыслях. Что-то внутри резко дёрнулось, прежде чем успел включиться рассудок.

Не думая, длинными шагами нагнал её, схватил за локоть выше локтя — крепко, почти больно — и, не дав опомниться, резко развернул и потащил за собой. Она вскрикнула от неожиданности, папка упала на пол. Я толкнул первую попавшуюся дверь — оказалась крошечной кладовкой для уборочного инвентаря. Затолкнул её внутрь, шагнул следом и захлопнул дверь, погрузив нас в полумрак, прорезанный узкой полоской света из-под неё. Я , уже, конечно понял что она здесь учится. Но мне хотелось ощутить ее.

В тесноте пахло хлоркой и пылью. Она прижалась спиной к стеллажу с ведрами, её глаза, огромные в полутьме, поймали скупой свет. Я навис над ней, блокируя выход.

— Какого хрена ты тут делаешь? — вырвалось у меня сквозь зубы. Я смотрел куда-то мимо её виска, на этикетку на бутылке с чистящим средством, лишь бы не встречаться с этим взглядом. Эти синие глаза сводили меня с ума.

От лица Селесты.

— Какого хрена ты тут делаешь? — прошипел он, его лицо было так близко, что я чувствовала тепло его кожи, но он упорно смотрел куда-то мимо меня, будто мой взгляд был для него физически невыносим.

Сердце бешено заколотилось, но не от страха — от ярости. От этой наглости, от этого вторжения.— Учусь! — выпалила я, пытаясь вырвать руку. Его хватка была железной. — Какая тебе, в принципе, разница?

Он резко дёрнул меня ближе, так что я чуть не потеряла равновесие.— Не борзей, девочка, — его голос прозвучал низко, с опасной, сдерживаемой злостью. В нём не было прежней, насмешливой игривости из переулка. Было что-то новое. Раздражённое, почти... потерянное. — Ты как заноза в моём мозгу. И я устал от этого.

— Что ты имеешь в виду? — повторила я, и мой голос прозвучал тише, но резче.

Он не ответил словами. Ответом было его тело, которое прижалось ко мне в тесном пространстве кладовки, лишая воздуха и свободы движений. Я почувствовала его — твёрдое, требовательное, упирающееся в мой живот. И всё внутри сжалось в тугой, болезненный узел. После тех недель в темноте, после чужих, насильственных прикосновений... это возбуждение, исходящее от него, было не желанием, а пыткой. Оно вызывало не вспышку тепла, а волну леденящего отвращения, желания исчезнуть, стереться с лица земли.

Его прикосновения не были ласковыми. Они были грубыми, владеющими, будто он проверял границы своей власти над живым, но сопротивляющимся объектом. Его рука скользнула с моего бока ниже, тяжёлой ладонью легла на ткань юбки, сжимая, вдавливаясь в плоть ягодиц с демонстративной силой.

Я сжала губы до побеления, загнав внутрь крик, и подняла на него взгляд. Встретила его зелёные глаза, в которых бушевала непонятная ему самому буря — ярость, желание, растерянность. Это была битва. Не силой — её я бы проиграла в секунду. Взглядами. Памятью против забвения. Болью против равнодушия.

Я полюбила не этого Киллиана. Того, чьи прикосновения были спасением, а не вторжением. Того, чьё желание рождалось из нежности, а не из желания подчинить. И глядя сейчас в эти знакомые, но чужие глаза, я понимала, что сражаюсь не с ним. Я сражаюсь с призраком. Со своим собственным отражением в разбитом зеркале его памяти. И от этой мысли стало ещё горше, ещё холоднее внутри.

— Отпусти меня, Киллиан. — Мой голос прозвучал не как просьба, а как приказ, холодный и отстранённый, но с твёрдым металлическим стержнем внутри.

Он фыркнул, и его дыхание, горячее и тяжёлое, обожгло щёку.— Нет, чудачка, мы ещё не закончили, — прошипел он, и в его голосе слышалась не столько страсть, сколько вызов, желание сломать сопротивление. — Хочу тебя трахнуть прямо сейчас. Здесь. Я не привык, когда мне отказывают.

Его рука, лежащая на моей юбке, сжалась с новой силой, пальцы впились в плоть сквозь ткань. Боль была острой, унизительной, но вместе с ней, как из-под толстого слоя пепла, прорвалось нечто другое. Не пустота. Нет.

Это была ярость. Горячая, чёрная, кипящая. И отвращение — острое, почти физическое. Пустота была защитой, а это — живая, жгучая реакция. Значит, во мне ещё что-то осталось. Только ничего хорошего. Ни капли той любви, что была раньше. Лишь пепел и пламя ненависти.

И он это почувствовал. Не то, что именно я чувствую, но изменение. Моё тело не обмякло в испуге, не ответило дрожью желания. Оно стало жёстким, как натянутая тетива, каждый мускул готов был к рывку, к удару, к отпору. В моих глазах, которые он наконец-то встретил, не было страха. Только это ледяное, безжалостное пламя.

Он замер на секунду, его взгляд стал пристальным, анализирующим. Ухмылка сползла с его лица. Он увидел не испуганную жертву, а что-то другое. Что-то знакомое своей опасностью. И это на мгновение выбило его из роли насильника. Он всё ещё держал меня, но в его хватке появилась неуверенность, замешательство. Он пытался доминировать, но наткнулся не на пустоту, а на стену из колючей проволоки и горькой ненависти. И это его озадачило.

— Убирайся отсюда, чудачка, — его голос прозвучал хрипло, но уже без прежней навязчивой уверенности. В нём слышалось раздражение, граничащее с досадой, будто эксперимент не удался, а результат оказался неприятным. — Чтоб больше не попадалась мне на глаза.

Он резко отстранился, как будто моя кожа вдруг стала обжигать. И, словно пытаясь стереть само воспоминание о нашей близости, грубо подтолкнул меня к двери. Толчок был несильным, но оскорбительным в своём презрении.

Я не пошатнулась. Просто приняла этот толчок, впитала его, и ответила ему взглядом. Не яростным, не испуганным. Ледяным. Таким, каким смотрела на врагов на стрельбище перед точным выстрелом. Взглядом, который говорил не о боли, а о полном, абсолютном отречении.

Не сказав ни слова, я развернулась, открыла дверь и вышла в ярко освещённый коридор, оставив его в полутьме кладовки, пахнущей хлоркой и его несостоявшейся злостью.

Нет.Такого Киллиана я не люблю.Не могу.И не буду.

Тот, кого я любила, умер в той палате, глядя на меня пустыми глазами. А этот... этот был просто опасной, жестокой тенью, одержимой демонами, которых он сам не помнил. И моё сердце, даже в своей мёртвой пустоте, отказывалось биться для этой тени. Оно просто затихло ещё больше, защищая последние остатки того, что когда-то было любовью, под новым, более толстым слоем льда.

Вечерний воздух был пронизывающим, но я почти не чувствовала холода — тело было разогрето долгой тренировкой, а внутри царил знакомый, леденящий вакуум. Охрана — новая, более бдительная — шла плотным кольцом, спереди и сзади, но их присутствие было лишь фоновым шумом.

И тут из-за угла элегантного особняка, будто материализовавшись из сумерек, вышла она. Карин. Я остановилась. Она явно выжидала, её появление было слишком точным, слишком рассчитанным. Она стояла, перекрывая узкую дорожку к парадному входу, вся в ослепительном, дорогом гламуре: огромные, до бедра сапоги на каблуке-шпильке, короткая обтягивающая юбка, лёгкая кофточка, не предназначенная для декабрьского вечера. Мне было девятнадцать, ей — на вид лет двадцать шесть или семь. Между нами лежала не только разница в возрасте, но и целые вселенные опыта и намерений.

Я же была в потёртых джинсах, просторной ветровке и кроссовках, с волосами, собранными в беспорядочный пучок после стрельбы.

— Эй, Селеста, да? — её голос прозвучал сладковато, с фальшивой лёгкостью. — Давно не виделись.

— Тебе что-то надо? — спросила я ровно, не пытаясь имитировать вежливость.

Она сделала шаг ближе, и её духи — тяжёлые, цветочные — перебили запах пороха и вечерней сырости.— Ах, да... хочу пригласить тебя на ужин. Мне исполняется двадцать семь. Придёшь? — Она протянула тонкий, глянцевый конверт.

Я не взяла его, просто смотрела на неё.— Почему приглашаешь меня? — спросила я без эмоций. — Мне казалось, мы не возлюбили друг друга.

Карин засмеялась — лёгким, звонким смешком, в котором не было ни капли искреннего веселья.— О, милая, я видела в тебе соперницу. Ну, знаешь, вся эта история с твоими... притязаниями на Киллиана. Но теперь... — она наклонилась чуть ближе, и её голос стал тише, интимнее, с ядовитой ноткой торжества. — Теперь Киллиан забыл тебя. Совсем. Так что переживать не о чем, Селеста. Всё в прошлом.

Она сунула конверт мне в руку, которая бессильно повисла вдоль тела.— Приходи. Будем рады, — она подчеркнула последнее слово, и в её глазах, таких же голубых, но лишённых глубины, мелькнуло что-то холодное и оценивающее. — Он ведь так хочет, чтобы его окружение... ладило.

Потом она легко развернулась на своих шпильках и скрылась в темноте так же внезапно, как и появилась, оставив меня стоять с конвертом в руке, который вдруг показался не приглашением, а изощрённым способом нанести последний, демонстративный удар. Это было не примирение. Это была победоносная демонстрация трофея. И приглашение на эту демонстрацию в качестве почётного гостя — или, скорее, пленника.

Вечер следующего дня за окном был густым и бархатным, прошитым огнями города. После изнурительной тренировки, которая стёрла в порошок все мысли, я стояла перед зеркалом в своей комнате.

Тишина здесь была особенной, глухой, как в склепе. Я медленно надела платье. Чёрное. Шёлк, холодный и тяжёлый, словно вторая кожа, обволок тело. Без бретелек, с глубоким вырезом на спине, облегающее каждый изгиб и ниспадающее длинным, строгим шлейфом. Чёрные лаковые туфли на тонком, но устойчивом каблуке — оружие, замаскированное под изящество.

Я не спеша наносила макияж. Строгий, почти графичный. Подводка, удлиняющая разрез глаз, делающая взгляд непостижимым и холодным. Помада цвета запёкшейся крови. Ни румян, ни бликов. Только чёткие линии и контраст.

Волосы, ещё пахнущие шампунем, были собраны в высокий, безупречно гладкий пучок. В него, вместо шпилек, были воткнуты две длинные, лакированные чёрные палочки — "канзаши". Они выглядели как изощрённое оружие, часть доспехов.

В зеркале смотрела не Селеста. Смотрела тень. Элегантная, смертоносная, абсолютно пустая внутри. Я не собиралась на праздник. Я шла на поле боя, где оружием будут взгляды, намёки и ледяное самообладание. Это платье, этот макияж — не для красоты. Это была униформа. Доспехи для того, чтобы встретиться лицом к лицу с тем, кто украл мою жизнь, и с той, кто теперь наслаждается трофеем. Моя душа умерла, но её призрак будет одет безупречно.

Я вышла из своей комнаты, и мои шаги по мраморному полу отдавались гулким, безжизненным эхом в пустых парадных залах. Стройная, затянутая в чёрный шёлк фигура в огромных зеркалах казалась призраком, блуждающим по собственным владениям.

Охрана у массивных дверей — новые, бдительные лица — молча расступилась, лишь кивнув в почтительном поклоне. Их взгляды скользили по мне с холодным профессиональным интересом, без тени личных эмоций. Я была не человеком, а объектом высокой важности, который нужно пропустить согласно протоколу.

За дверями, у подножья широких ступеней, уже ждало авто. Так что, думаю, мне не нужна куртка. Она портит образ. Длинное, чёрное, с зеркальными стёклами, оно выглядело как продолжение ночи. Водитель, Марк, уже стоял у открытой задней двери. Его лицо, обычно невозмутимое, на миг отразило что-то вроде удивления, прежде чем снова стало каменным. Он молчаливо помог мне сесть в салон, где пахло кожей и дорогим ароматизатором.

Дверь закрылась с мягким, но окончательным щелчком, отсекая мир особняка. Марк занял своё место за рулём, и через тонированное стекло я увидела, как он перехватил чей-то взгляд с охраны у ворот — безмолвный сигнал, что груз принят и маршрут активирован.

Машина плавно тронулась с места, бесшумно скользя по брусчатке подъездной аллеи. Я откинулась на кожаном сиденье, глядя, как в темноте окна мелькают огни фонарей, отражаясь в стекле, как звёзды в чёрной воде. Внутри салона царила абсолютная тишина, нарушаемая лишь тихим гулом мотора. Я не думала о вечере, о Карин, о нём. Мысли, как и внутренности, были пусты. Было только движение из точки А в точку Б. Предстоящая встреча была просто ещё одной точкой на карте выжженной местности, по которой я теперь двигалась.

Машина бесшусмно остановилась у подъезда ресторана, чьи витражные окна сияли как драгоценные камни в оправе ночи. Внешняя охрана, люди с каменными лицами и острыми взглядами, замерла в неестественной неподвижности, когда я вышла из авто. Воздух над мостовой колыхнулся от их одновременного, сдерживаемого удивления.

Один из них, старший, с шрамом через бровь, молча сверился с планшетом. Его палец скользнул по экрану, и он кивнул, жесткий и безэмоциональный.— Список совпадает. Проходите, мисс Рэйвен.

Его напарник, молодой парень с ещё не до конца закалённым взглядом, не смог сдержать низкий, искренний выдох:— Вы... очаровательны сегодня, мисс.

Я не ответила улыбкой. Лишь слегка склонила голову в его сторону — жест скорее царственный, чем благодарный. Его комплимент отскочил от ледяной глади моего спокойствия, не оставив и ряби. Затем я прошла между ними, и тяжёлые дубовые двери распахнулись передо мной, впуская волну тепла, света и приглушённого гула.

Менеджер, безупречный как манекен, встретил меня почтительным полупоклоном и повёл через лабиринт залов. И вот он — главный зал. Широкий, высокий, залитый хрустальным светом люстр. Мой вход не был громким, но тишина упала внезапно, как нож. Звон бокалов замер на полудроге, смешки оборвались.

Я остановилась на пороге, давая им всем время рассмотреть. Селеста Рэйвен. Не просто наследница. Не просто гостья. Они обернулись. Все. Их взгляды — десятки, сотни — ударили в меня, как ливень из острых осколков. В этом хаосе внимания я мгновенно выделила самое интересное: взгляды мужчин. В них не было простого восхищения. Было расчётливое любопытство акул, почуявших новую кровь в воде. Холодная оценка активов. Признание опасности. И где-то в глубине — тень того самого страха, который когда-то внушал мой отец.

Я позволила своему взгляду, холодному и неспешному, скользнуть по залу. Я не улыбалась. Я просто стояла. Чёрное платье, как вторая кожа, строгий пучок, палочки-канзаши — всё это было не нарядом. Это была униформа. Броня. Заявление. Я вернулась. И в этой комнате, полной врагов, союзников и тех, кто просто ждёт, чья возьмёт, я чувствовала лишь одно — абсолютную, выжженную пустоту. Но и её было достаточно, чтобы смотреть на них сверху вниз.

Мне молча указали направление. Я прошла меж столиков, и шепот, как змеиный шорох, полз за мной по пятам. Обрывки фраз долетали до слуха, холодные и любопытные: «...та самая наследница Конгиссена? Вы только посмотрите на неё...» — «Состояние Альфреда теперь её? Она... великолепна. И опасна.»

Я достигла своего стола — небольшого, на возвышении, с видом на весь зал — и села. Движения были плавными, лишёнными суеты. Затем медленно обвела взглядом пространство.

И сразу нашла их. В дальнем, уютном углу, полускрытые тенью от колонны. Киллиан и Карин. Она, сияющая в серебристом платье, почти лежала на его плече, что-то мурлыкая ему на ухо. Он слушал, его профиль был обращён к ней, на лице — привычная, снисходительная полуулыбка. Картинка идеального, выгодного союза. Что-то ёкнуло внутри, но не больно — просто глухой, окончательный щелчок, как закрывающаяся последняя дверь. Я отвела взгляд, будто отмахнувшись от надоедливой мошки.

И тогда мой взгляд упал на противоположный конец зала. Альфред. Он стоял в окружении серьёзных мужчин в дорогих костюмах, но его взгляд был прикован ко мне. Неожиданно. Я не думала, что он будет здесь. Наши глаза встретились через всё расстояние, шум и свет. Он не улыбался. Его лицо было маской донской непроницаемости. Но затем он медленно, почти незаметно для окружающих, поднял свой бокал со скотчем в мою сторону. Жест был краток и полон скрытого смысла: Я здесь. Я вижу тебя. Держись.

Я ответила ему таким же скупым, едва уловимым кивком. Принято.

Затем моя рука потянулась к своему бокалу. Не к лёгкому вину, а к тяжёлому, тёмному виски. Я подняла его, почувствовав вес и холод хрусталя. Да, наверное, мне не стоило. Моё сердце и так было изношено до дыр, отравлено адреналином, горем и пустотой. Но в этом и был весь смысл. Мне нечего было терять. Ни здоровья, ни надежд, ни страха. Только это холодное, обжигающее чувство свободы от всего. Я сделала небольшой глоток. Огонь растёкся по горлу, знакомый и горький. Это был не побег. Это было оружие. И сегодня вечером я была готова им воспользоваться.

Когда официальная часть с речами и тостами закончилась, роскошный зал быстро скатился в хаос. Музыка сменилась на тяжёлую, пульсирующую, свет притушили. Воздух гудел от криков, смеха, звенел бокалами. Элегантные смокинги и платья теперь выглядели костюмами на разнузданной оргии богачей, больше похожей на подпольный клуб, чем на приём.

Я только что отделалась от очередного пьяного инвестора, чьи руки были слишком шустры, а обещания — слишком громки. Тошнотворное отвращение подкатило к горлу. Хватит. Я резко встала и направилась к выходу, прокладывая путь сквозь тела.

И тут музыка резко оборвалась. В наступившей тишине прозвучал её голос, хриплый от алкоголя и злорадства:— Ну что, готовы к главному веселью?!

Пьяная Карин, пошатываясь, оторвалась от толпы и направилась прямиком ко мне. Все взгляды устремились за ней. Я остановилась, чувствуя, как всё внутри замирает.— Чего тебе, Карин? — спросила я ровно, хотя каждый нерв был натянут.

— О, ты же та самая девочка, которая пыталась охмурить моего жениха? — она фальшиво улыбнулась, и в её глазах вспыхнула чистая, ничем не прикрытая ненависть.

Я не успела среагировать. Бокал с шампанским в её руке опрокинулся, и ледяная, липкая волна хлынула мне на плечи, грудь, лицо. А затем последовал резкий, сильный толчок в грудь. Я потеряла равновесие и упала на холодный мраморный пол, оглушённая, с шампанским, стекающим по шее. В замешательстве подняла на неё взгляд.

— Ты же просто мелкая шлюха! — выкрикнула она, и её голос сорвался на визг.

Ярость, чёрная и слепая, ударила в виски. Я уже собиралась вскочить, забыв про всё, чтобы вцепиться в это сияющее, ненавистное лицо, выцарапать эти голубые глаза...

Но передо мной внезапно встала тень. Высокая, широкая, перекрывающая свет. Спиной ко мне.

— Ты с ума, блять, сошла?! — рёв Киллиана прорезал гробовую тишину зала. Не приказной, а дикий, животный, полный такой ярости, что даже воздух задрожал.

Карин отпрянула, её пьяная уверенность разбилась вдребезги.— Киллиан, ты чего... она же... просто клеилась к тебе...

— ИСЧЕЗНИ! — он бросил это слово, как удар кулаком. — Блять, исчезни и не прикасайся к ней больше никогда!

Он резко повернулся, и теперь я видела его лицо. Оно было искажено не просто гневом. Это было что-то первобытное, защитное. Он наклонился, и его руки — те самые, что недавно сжимали меня в кладовке с жестокостью, — теперь обхватили мои плечи с потрясающей, почти пугающей бережностью. Он помог мне подняться, его движения были твёрдыми, но не причиняли боли. Его пальцы, сжимавшие мою мокрую от шампанского кожу, дрожали. От ярости? Или от чего-то ещё?

В этот миг, под его взглядом, полным непонятной, бурлящей боли, под прикосновением, в котором не было ни капли прежнего презрения... мне показалось, что глубоко внутри, под толщей льда и пепла, что-то дрогнуло. Словно мёртвое сердце сделало попытку неуверенно, с хрипом, биться.

— Ты в порядке, чудачка? — его голос прозвучал прямо над ухом, тише, чем его недавний рёв, но всё ещё напряжённым, сдержанным.

— Я... — я сглотнула, пытаясь вернуть голос. Шампанское холодными струйками стекало за воротник. — Да.

Он не стал спрашивать больше. Просто кивнул, коротко и резко, и его рука, всё так же крепко держащая меня за локоть, развернула меня от зрелища опешившего зала. Он повёл меня прочь. Не просто рядом, а немного впереди, расчищая путь своим одним лишь видом. Люди расступались молча, вжавшись в стены.

На пороге я на секунду обернулась. И поймала её взгляд. Карин стояла посреди зала, одинокая и внезапно жалкая в своём помятом серебристом платье. Но в её голубых глазах не было ни слёз, ни растерянности. Только чистая, беспощадная ненависть. Она смотрела не просто на соперницу. Она смотрела на того, кто только что публично унизил её и выбрал другую.

Мне было плевать. Абсолютно. Её ненависть была просто фоновым шумом, эхом из другого, неважного мира.

Весь мой мир сейчас сузился до одного ощущения: его руки на моей руке. Его пальцы не сжимали больно, как тогда в кладовке. Они... держали. Твёрдо, но без жестокости. С какой-то новой, непонятной решимостью. И это прикосновение, это ведение сквозь толпу, этот немой, властный протекторат — они грели сильнее любого шампанского и заставляли забыть о холоде липкого платья. Мысли путались, но одна пробивалась сквозь ледяной туман яснее других: Он защитил меня. Не как актив. Не как наследницу. А просто... меня. И от этой мысли что-то тронулось в самой глубине, там, где, казалось, уже ничего не могло шевельнуться.

Мы вышли на холодный, декабрьский воздух, и он резко контрастировал с духотой и шумом ресторана. Я вздрогнула — платье промокло насквозь. Не говоря ни слова, он скинул с себя пиджак и накинул его мне на плечи. Тяжёлая, тёплая ткань, пропитанная его запахом — дорогим табаком, кожей и чем-то неуловимо, до боли знакомым... родным. После того кошмара любой мужской запах вызывал спазм тошноты. Но этот... этот не отталкивал. Он обволакивал, согревал изнутри, как память о доме, которого больше нет.

— Прости её, — сказал он тихо, глядя куда-то вдаль. — Она пьяна и глупа. Я поговорю с ней.

Я повернула к нему голову, капли шампанского скатились с ресниц.— Что с тобой? — спросила я, и голос прозвучал хрипло от неожиданности. — Мне казалось... ты должен был смеяться вместе с ней. Или просто пройти мимо.

Мы стояли бок о бок, не глядя друг на друга, уставившись в чёрное, беззвёздное небо над городом. Тишина между нами была густой, но не неловкой. Напряжённой, как струна.

Он глубоко, с усилием вдохнул, и его плечо слегка дрогнуло под тонкой тканью рубашки.— Я не знаю, что со мной, Чудачка, — выдавил он, и в его обычно твёрдом голосе прозвучала непривычная, срывающаяся хрипота. — Я... хочу целовать тебя. До потери сознания. Хочу защищать так, чтобы никто и никогда не посмел на тебя даже посмотреть. И... хочу убивать. Убивать всех, кто причинил тебе боль, включая, чёрт возьми, того, кем я был. Хочу быть твоим кошмаром и... твоим единственным счастьем. Одновременно.

Он обернулся ко мне наконец. В его зелёных глазах, отражавших уличные фонари, бушевала настоящая буря — смятение, ярость, боль и какое-то отчаянное.— Как это понимать, Чудачка? — прошептал он. — Что это? Проклятие? Или...

— Я не знаю... Киллиан, — прошептала я, и мои слова растворились в морозном воздухе, превратившись в лёгкое облачко пара. Я не знала, что это. Проклятие, милость, игра травмированной памяти. Я знала только, что от его слов сердце, будто разбитый механизм, пыталось застучать в груди обломками.

Он замер, его взгляд, полный мучительного поиска, не отрывался от моего лица.— Может... мы... попробуем... быть... вм... — он начал, и каждое слово давалось ему с огромным трудом, будто он выковыривал их из каменной стены собственного забвения.

Но я не дала ему закончить. Резко, почти болезненно, встряхнула головой.— Не договаривай, Киллиан. Не нужно.

Мне потребовалось собрать в кулак все оставшиеся силы, всю ту хлипкую волю, что ещё держала меня в вертикальном положении. Вдохнуть так, будто это последний глоток воздуха. И выдохнуть правду, которая резала горло острее любого лезвия:

— Всё... в прошлом.

Эти три слова повисли между нами, превратившись в невидимую, но непреодолимую стену. Стену из его забытых клятв, моей сломанной веры, его нынешней жестокости и этой внезапной, пугающей нежности. Я видела, как эти слова ударили его. Не как оскорбление, а как приговор. Его глаза на миг расширились от чего-то похожего на боль, а затем снова затянулись привычной, защитной ледяной плёнкой. Но теперь в этой льдине была трещина, и сквозь неё сочилось что-то горькое и безнадёжное. Он отступил на шаг, и его рука бессильно опустилась, выпустив край своего же пиджака с моих плеч. Прошлое, которого он не помнил, и настоящее, которое я не могла принять, разорвали эту хрупкую нить понимания, едва успевшую возникнуть.

Я молча потянулась, чтобы снять его пиджак — этот тяжёлый, тёплый символ мгновенной близости, которая уже стала невозможной. Но его рука, быстрая и твёрдая, легла поверх моей, останавливая движение.

— Оставь, — сказал он глухо, не глядя на меня. — Холодно.

Больше он не произнёс ни слова. Я лишь кивнула, не в силах говорить, и повернулась к тёмному силуэту машины, где меня ждал Марк. Я села в салон, и дверь закрылась, отсекая его фигуру, одиноко стоящую на тротуаре под фонарём.

Машина тронулась, плавно скользя по ночному городу. И только тогда, когда огни ресторана скрылись из виду, а за окном поплыли безликие огни ночного мегаполиса, внутренняя плотина рухнула.

Слёзы хлынули наружу не плачем, а катаклизмом. Беззвучно, но с такой силой, что всё тело сотрясали спазмы. Я вжалась в угол сиденья, прикрыв лицо ладонями, но это не помогало. Я только что убила. Убила последний, хрупкий, невероятный шанс. Он был там, в его глазах, в его дрожащих руках, в этих обрывочных, мучительных словах. Он не забыл меня. Не полностью. Его сердце... его сердце, скованное амнезией, всё ещё билось в такт чему-то, что связывало нас. Оно помнило на каком-то глубинном, клеточном уровне.

Но я... я отвергла это. Потому что моё собственное сердце было хронометром, отсчитывающим последние месяцы. Оно скоро остановится. Остановится навсегда в ледяной тишине, которую прописал доктор Паркин. И я не могла, не имела права позволить его сердцу ожить для меня, только чтобы потом разбиться снова, когда моё перестанет биться. Это была бы пытка хуже смерти. Лучше пусть он останется с Карин, с её холодным удобством, чем узнает вкус настоящей потери во второй раз.

Я плакала не от жалости к себе. Я плакала от этого чудовищного, несправедливого выбора: принять любовь, которая могла бы стать спасением, и обречь его на новую гибель. Или отпустить, обрекая себя на одиночество в последние дни, но сохранив ему шанс на жизнь без этой боли. Я выбрала второе. И от этой выбранной пустоты рыдало всё моё существо, пока машина несла меня в тёмную, беззвёздную ночь, прочь от того света, который я сама же и погасила.