33 глава. Пустота внутри

Селеста Рэйвен

Очередь к кардиологу тянулась медленно, пахло антисептиком и тихим отчаянием. Я сидела, сжимая в руках толстую папку с результатами. Снимки, графики, выводы, написанные сухим врачебным языком. Целый букет последствий. Истощение, анемия, последствия переохлаждения, вялотекущая инфекция от грязных ран. Организм, переживший слишком много, выставлял счёт.

Слава богу, не получила никаких болезней после тех тупых ублюдков, — промелькнула плоская, без эмоций мысль. Это было не облегчение, а просто констатация факта. Как проверка графы в чек-листе. Не заразилась — хорошо. Ещё одна проблема, которую не нужно решать.

Я смотрела сквозь людей, сквозь стены. У всех реакция на плен, на насилие, на крах мира — разная. Кто-то бьётся в истерике, кто-то замыкается, кто-то пытается собрать осколки прежней жизни. Я видела это в глазах других в коридорах поликлиники — тот же потухший ужас, но у каждого свой оттенок.

А у меня... что у меня?

Я приложила холодные пальцы к груди, туда, где должно биться сердце. Под кожей чувствовался лишь ровный, механический толчок — насос, перекачивающий кровь. Больше ничего.

Моя душа умерла в той клетке, под тяжестью гирь и взглядом гниющего тела. Она испустила дух вместе с его последним вздохом. А моё сердце... оно остановилось навсегда в той больничной палате, когда его зелёные глаза посмотрели на меня с вежливым непониманием и назвали другое имя.

Я была не живой и не мёртвой. Я была пустым местом, обтянутым кожей. Ходячим саркофагом, в котором хоронили одно за другим: Селесту, Лэй, женщину, которая могла любить. Внутри оставался только холодный пепел да чёткое, безжалостное знание. Врачи могли лечить тело. Но они не могли воскресить то, чего больше не существовало.

Я вошла в кабинет. Мой любимый доктор Паркин сидел за своим столом, и в его обычно доброжелательных глазах читалась тревога. Перед ним лежали мои анализы, и он внимательно их изучал, время от времени покачивая головой.

— Вы не принимали таблетки? — спросил он, поднимая на меня взгляд. В его голосе звучало не просто удивление, а настоящий укор. — Это безответственно!

— Не принимала, — тихо, но чётко ответила я. — Не могла.

Доктор Паркин снял очки и устало протёр переносицу. Когда он снова посмотрел на меня, в его взгляде была уже не укоризна, а что-то похожее на страх.

— Вы можете прожить от силы два месяца... — произнёс он, и каждое слово падало, как тяжёлый камень. — Пожалуйста, хватит переживать и принимайте препараты.

Он замолчал, словно собираясь с духом, а потом задал вопрос, который, казалось, вырвался у него против воли:

— Вы хотите жить?

Я молчала. Слова застряли где-то глубоко внутри, за барьером ледяного безразличия. Я просто сидела и смотрела куда-то мимо него, в пустоту.

И тогда глаз доктора Паркина, который за свою долгую практику видел десятки смертей и научился скрывать любые эмоции, дрогнул. В этом мгновенном, едва уловимом движении было больше ужаса и понимания, чем в любых словах. Он увидел то, чего не показывали ни одни анализы — окончательную, безоговорочную капитуляцию.

Я смотрела прямо на него, не отводя глаз. Голос звучал тихо, без дрожи, но каждое слово падало в тишину кабинета с весом холодного камня.

— Вы спрашиваете, хочу ли я жить. Вы видите анализы, а я вижу причину. Мой любимый... — я сделала маленькую паузу, будто проверяя, смогу ли это выговорить, — он отдал за меня всё. Не жизнь, нет. Он отдал свою память. Он спас меня и стёр себя. Теперь он смотрит на меня, как на незнакомку. И вы хотите, чтобы я нашла смысл в мире, где он есть, но его... нет?

Доктор Паркин не шевелился. Его руки лежали на столе, пальцы слегка сжались. Он не перебивал.

— А тот, с кем я росла, кого считала братом... он предал. Он сам отвёл меня в ту тьму. Лучшая подруга... она не предала. Она просто испугалась. Испугалась посмотреть в глаза тому, что со мной случилось, и отступила. Её я не виню. Но я осталась одна. И тот, кого я зову отцом, — он учил меня держать удар, доктор. А теперь... теперь он прячет от меня правду. Каждым своим взглядом, каждым молчанием. Я живу в доме, полном лжи.

Я говорила ровно, но воздух в кабинете стал густым, как сироп.

— была комната. Тёмная. Грязная. Там не было ни времени, ни надежды. Только боль. Я сломалась. Здесь. — Я слегка коснулась пальцами груди, там, где сердце. — Не тело, хотя и оно тоже. А то, что было внутри. Душа, что ли. То, что заставляет просыпаться утром.

Теперь в моём голосе впервые появилась не дрожь, а страшная, леденящая ясность.

— Так объясните мне, как врач. Как человек. Из чего складывается смысл? Из обломков? Из предательства тех, кому верила? Из любви, которая превратилась в пустое место в памяти другого человека? Из лжи того, кто должен был защищать? Или... из той боли и грязи, которые теперь единственное, что я чувствую по-настоящему? Я не вижу его. Я не вижу ни одной причины, ради которой стоило бы заставлять это сердце биться ещё два месяца. Просто... скажите, зачем?

Доктор Паркин сидел неподвижно. Он не потянулся за рецептурным блокнотом, не поправил очки. Его профессиональная маска, за которой он десятилетиями скрывался от чужого горя, дала трещину. В его глазах, обычно таких внимательных и аналитических, плеснулось что-то беспомощное и глубоко человеческое. Он видел не болезнь сердца — он видел разорванную на части душу, и его медицина была бессильна перед этим диагнозом. В горле у него сжалось. Он открыл рот, чтобы найти нужные слова — слова поддержки, убеждения, но встретился с моим взглядом, абсолютно пустым и в то же время невыносимо честным. И все слова застряли. Он просто медленно, тяжело выдохнул, и в этом выдохе был весь его немой ужас и признание собственного бессилия.

В тишину кабинета, густую от невысказанной боли, резко врезался стук в дверь. Легкий, вежливый. И следом — голос. Тот самый. До боли родной тембр, который отзывался эхом в самых сокровенных, теперь мёртвых, уголках души.

Прошло ровно две недели. Четырнадцать дней с того мига, когда мир рухнул окончательно — в больничной палате, под сладкий воркующий голос Карин.

— Извините, — раздалось за дверью, и сердце, будто забыв о своей слабости, ударило с такой силой, что в глазах потемнело. — Подскажите, у меня по анализам всё, доктор?

Дверь приоткрылась. Я не оборачивалась, но кожей почувствовала его присутствие. Медленно, против воли, словно на дыбе, повернула голову.

Он стоял на пороге. В больничных штанах и свободной футболке, бледный, с синеватыми тенями под глазами, которые говорили о плохом сне и далеком от идеала восстановлении. Но всё такой же... Киллиан. Сильный профиль, знакомый изгиб губ, тёмные волосы, чуть растрёпанные. Живой.

Его взгляд скользнул по кабинету, машинально отметив доктора, и остановился на мне. На секунду в его зелёных глазах мелькнуло что-то — не узнавание, а скорее лёгкое недоумение, смешанное с проблеском дежавю. Его уголки губ слегка приподнялись. Вежливо, как человеку, с которым однажды уже разговаривал.

— А, — произнёс он, и в его голосе прозвучала лёгкая, необременительная узнаваемость. — Вы же... та девушка, что тогда накинулась на меня, когда я только очнулся? — Он слегка качнул головой, словно отгоняя назойливый образ. — Странно. Мне на секунду даже показалось, что мы были... близки.

Его слова были не злыми. Они были просто... констатацией. Безразличной и оттого невыносимой. Я резко отвернулась к окну, сжимая подлокотники кресла до побеления костяшек. Смотрела в серое небо, ничего не видя, стараясь даже не дышать, чтобы не выдать дрожь, которая внезапно пробежала по спине.

Мне не нужно было смотреть на доктора Паркина. Я почувствовала, как изменилась атмосфера в кабинете. Услышала, как он резко, почти неслышно вдохнул. Прошла пауза — тяжёлая, полная понимания.

Доктор всё понял. Всё. Внезапную бледность на моём лице, леденящую пустоту в моих глазах, которая теперь обрела своё страшное, конкретное имя. Он услышал этот спокойный, ничего не значащий для Киллиана вопрос и увидел ту бездну, которая открылась передо мной. Он наконец увидел не абстрактную «психотравму», а живую, дышащую рану — человека, которого я любила и который больше не существовал. И в его молчании, в следующем за ним сдавленном, профессиональном: «Мистер Лэйм, ваши анализы...», — сквозила не просто констатация факта. Сквозило тихое, беспомощное человеческое горе за того, кто сидел перед ним, уже похоронивший себя заживо.

Дождь хлестал по асфальту ледяными струями, сливаясь со слезами, которые уже не текли, а просто были частью этого мокрого, серого мира. Ноги подкашивались не от слабости — от тяжести. От той вселенской пустоты, что заменила душу. Я шла, не разбирая дороги, просто чтобы уйти подальше от этого кабинета, от его голоса, от того, как дрогнул взгляд доктора.

Но пустота — она неоднородна. Когда дело касалось Киллиана, в ней возникала дыра. И сквозь неё прорывалась старая, знакомая боль. Живая. Острая. Та, что заставляла чувствовать, что ты ещё не совсем труп.

Я вышла за главные ворота больницы, подняла капюшон, но дождь тут же залепил лицо. И тогда я увидела его снова. Киллиан. Он был уже в своём длинном чёрном пальто, шагал твёрдо, без тени недавней слабости, отворачиваясь от назойливых капель. И вот, прямо перед ним, на скользком тротуаре, поскользнулась и упала девушка — молодая медсестра или посетительница. Она вскрикнула, растерянно собрала рассыпавшиеся бумаги и подняла на него взгляд — жалкий, просящий о помощи, хотя бы о руке, чтобы подняться.

Он лишь на секунду замедлил шаг, взглянул сверху вниз. Его лицо осталось совершенно бесстрастным. Ни тени участия, ни раздражения, ни интереса. Просто препятствие на пути. И он прошёл мимо. Шаг в сторону, и всё. Чётко, эффективно, холодно. Он как всегда, — пронеслось у меня в голове. Таким он и был с чужими — неприступная скала, Дон, для которого чужая слабость не существует.

Но тогда... почему? Почему со мной было иначе?

Почему в той палате две недели назад, когда я, незнакомка, набросилась на него с рыданиями, он не оттолкнул меня сразу? Почему в его глазах мелькнуло не раздражение, а то самое недоумение, смешанное с проблеском чего-то ещё? Почему он сказал «мне на секунду показалось»?

Дождь бил в лицо, а я стояла, и смотрела ему вслед. Боль внутри, возле того мёртвого сердца, заныла с новой силой. Он был прежним Киллианом для всего мира. Беспощадным, холодным, чужим. Но в тот единственный миг пробуждения... для меня, для этой истеричной незнакомки, он на мгновение стал другим. На какую-то долю секунды его барьеры дали трещину. И эта крошечная, бессмысленная аномалия причиняла сейчас больше страданий, чем его полное равнодушие. Потому что оставляла призрачный шанс. Игрушку для сломанного ума. А я так устала надеяться.

Затем он подошёл к чёрному внедорожнику, и мир сузился до этой одной точки. Внезапно из-за двери машины выпорхнула Карин. В ярком плаще, не боясь дождя, она бросилась ему на шею, обвила руками. Смеялась, что-то говорила, и её лицо сияло победным, безраздельным счастьем.

И он... ответил. Наклонился, его рука легла ей на спину, и он поцеловал её. Не вежливо, не для вида. Так, как целовал... только меня. Глубоко, с той самой сосредоточенной нежностью, что стирала всё вокруг. Меня передёрнуло. Мне кажется, — отчаянно зашептал измученный мозг, пытаясь найти спасительную ложь. Освещение, дождь, боль... Мне просто кажется. Пожалуйста, пусть это только кажется.

Но потом он оторвался, что-то сказал ей, и его ладонь — та самая, чьи прикосновения я помнила каждой клеткой кожи, — скользнула с её плеча вниз. Лениво, уверенно провела по её талии, притягивая её ближе в уже знакомом, интимном жесте. В жесте хозяина. В жесте человека, который знает каждую линию этого тела и имеет на него право.

И в этот миг вся надежда, всё «пожалуйста, мне кажется» — разбились вдребезги. Не осталось даже осколков. Только леденящая, абсолютная ясность. Нет. Не кажется. Он целует её так. Прикасается к ней так. Он смотрит на неё тем взглядом, который... который теперь принадлежит ей.

Я застыла под ливнем, не чувствуя холода, не чувствуя ничего, кроме этой окончательной, беспощадной правды, пронзившей пустоту внутри острее любой пули. Он не просто забыл. Он заменил. И картина их счастья, откровенного и такого естественного, была последним гвоздем в крышку того, что когда-то было мной.

Затем они оторвались. Карин с сияющей улыбкой скрылась в машине, а он, поправив ворот пальто, развернулся и направился обратно к больничному корпусу. Его шаги были быстрыми и чёткими, лицо снова стало непроницаемым.

В этот момент ко мне приблизился мужчина. аккуратно одетый, с приятными, но чуть навязчивыми чертами лица. Он ловко подставил зонт, хотя дождь уже стихал.— Девушка, чего грустим одна под дождём? — спросил он с подобострастной улыбкой. — Хотите кофе? Я угощаю. В кафетерии через дорогу.

Я что-то невнятно пробормотала — отказ, просьбу отстать, неважно — и резко шагнула в сторону, чтобы обойти его. Но отстранённость и слепящая внутренняя боль сыграли со мной злую шутку. Я не смотрела по сторонам и на полном ходу буквально врезалась в кого-то твёрдого и неподвижного.

Я подняла голову, и дыхание перехватило. Передо мной, загораживая путь, стоял он. Киллиан. Его зелёные глаза, холодные и бездонные, смотрели на меня без тени того мимолётного недоумения из кабинета. Теперь в них читалось нечто иное — сдержанное, но невероятно интенсивное. Он вернулся за чем-то, и наткнулся на эту сцену.

— В чём дело, Киллиан Лэйм? — выдавила я из себя, пытаясь придать голосу хоть какую-то твёрдость.

Он не отвечал несколько секунд, изучая моё лицо, будто пытаясь разгадать сложный шифр. Потом его взгляд метнулся к удаляющемуся мужчине с зонтом, и его челюсть слегка напряглась.

— Объясните мне одну вещь, — его голос прозвучал тихо, но с такой ледяной плотностью, что звуки больничного двора будто стихли. — Когда я вижу вас разговаривающей с другими мужчинами... у меня возникает одно, очень конкретное желание.

Он сделал крошечный шаг вперёд, сокращая дистанцию до минимума, и наклонился чуть ближе. Его дыхание коснулось моего лба.

— Мне хочется кого-нибудь убить. Немедленно и без раздумий. — Он произнёс это ровно, почти бесстрастно, но каждое слово было заряжено первобытной, хищной угрозой. — Объясните, что это значит? Потому что я этого не понимаю. И мне это... не нравится.

— Я не знаю, что с вами. Это какая-то ошибка, — прошептала я, отводя взгляд, чувствуя, как его хватка на моей руке становится жестче.

— Девочка, — его голос прозвучал низко, с опасной смесью раздражения и любопытства. — Я не тупой мальчик. Ты меня доставала в прошлом? Или, может, приворожила? Я чувствую на тебя какую-то... реакцию. И она мне не нравится.

— Отстаньте от меня, — я попыталась вырвать руку, сделать шаг назад, но он был неумолим. Его пальцы впились в моё запястье, не причиняя боли, но и не оставляя шанса на бегство.

— Я, сука, не договорил, — он резко дёрнул меня ближе, так что наши взгляды снова встретились. В его зелёных глазах бушевала непонятная ему самому буря. — Мы были знакомы? Говори. Не ври.

В его голосе звучала не просто злость, а яростное требование правды, которую он чувствовал кожей, но не мог извлечь из памяти.

— Я... вас... не знаю, — выдавила я, заставляя каждое слово звучать убедительно, глотая ком в горле. — Отпустите.

Но в глубине моих глаз, наверное, мелькнуло что-то — тень той боли, которую он когда-то знал, отголосок того, что мы значили. И этого мгновенного проблеска было достаточно, чтобы его хватка не ослабла, а его взгляд стал ещё пронзительнее, ещё опаснее. Он понял, что я лгу. И это его взбесило ещё больше.

Он резко оттолкнул мою руку, будто обжёгся, и пошёл прочь. Его спина — прямая, неприступная — была последним гвоздём в крышку гроба моих надежд. Но что-то внутри, последний сгусток отчаяния и боли, вырвалось наружу прежде, чем я успела его остановить.

— Мы встречались! — мой голос, хриплый и надрывный, разрезал сырой воздух. — Ты делал мне предложение! Ты... ты спас меня! Мы любили друг друга!

Он замер. Словно в него воткнули невидимый кол. Плечи напряглись под тканью пальто. Затем, очень медленно, он обернулся. На его лице не было ни шока, ни воспоминаний. Только холодное, почти брезгливое недоумение, смешанное с едкой насмешкой.

— Чтобы я женился на такой, как ты? — он фыркнул коротким, сухим смешком. — Ха. У меня есть Карин. Умная, эффектная женщина. Она знает своё место и мои правила. А не... — его взгляд, уничижительный и оценивающий, скользнул по моей мокрой, помятой одежде, по лицу, искажённому горем, — не какая-то истеричная девочка, которая цепляется за чужих мужчин и сочиняет сказки. Ты же..Мышь. Вытри слёзы и не позорься.

Он повернулся и ушёл, не оглядываясь, каждый его шаг отдавался в висках глухим ударом. Его слова висели в воздухе, острые и ядовитые. «Эффектная женщина». «Знает своё место». «Девочка». Каждый эпитет — пощёчина. Каждый — подтверждение того, что он не просто забыл. Он стёр то, чем мы были, и заменил это на удобную, понятную ему картинку. А я в этой новой реальности была просто помехой, сумасшедшей незнакомкой с неудобными фантазиями. И от этой мысли внутри не осталось даже боли. Только ледяное, абсолютное ничто.

Спустя время. Я сидела в полупустой кофейне возле университета, дожидаясь начала новой пары. В руке — крошечная чашка холодного эспрессо, который я уже не могла пить. Просто смотрела в чёрную глянцевую поверхность, как в колодец.

Двери с звоном распахнулись, впустив порцию студенческого шума, смеха и запаха мокрой осенней листвы. Серебья. Она вошла, окружённая стайкой новых, ярких подружек, и её звонкий смех на секунду перекрыл жужжание кофемашины.

Потом смех оборвался. Резко, как будто кто-то нажал стоп. Я почувствовала её взгляд на себе, тяжелый и неудобный. Не поднимая головы, я знала, что она стоит и смотрит.

Шаги, быстрые и неуверенные, приблизились к моему столику.— Селеста... — её голос прозвучал тихо, с неестественной для неё осторожностью. — Нам... стоит поговорить.

Я медленно подняла глаза. Не на неё, а куда-то в пространство за её плечом. Голос, когда я наконец заговорила, был ровным, пустым и не оставляющим места для дискуссии.— Иди отсюда.

Она замерла, будто не поняла. Её брови поползли вверх в привычном выражении лёгкого недоумения и обиды.— Что...?

Я наклонилась вперёд, поставив чашку на блюдце с тихим, но чётким лязгом. И повторила, уже глядя прямо на неё. Слово было коротким, как удар ножом, и таким же безжалостным.

— Пошла. Вон.

В этом не было злости. Не было даже раздражения. Была лишь окончательная, железная ясность. Дверь в наше общее прошлое захлопнулась. Навсегда. И у меня не было ни сил, ни желания её приоткрывать даже на сантиметр. Её растерянное лицо, шепот подруг за спиной — всё это было частью другого мира, к которому я больше не принадлежала.

Моё спокойствие лопнуло, как натянутая струна. Глаза, до этого пустые, вспыхнули ледяным, нечеловеческим огнём.

— Ты отвернулась от меня, когда я тонула, — голос зазвучал низко, с металлическим отзвуком, заставляя её невольно отступить на шаг. — Ты видела, во что я превратилась, и тебе было проще сбежать. Так что иди к чёрту. Не заставляй повторять.

— Селеста, — она протянула руку, её лицо исказила смесь вины и страха. — Ты не понимаешь...

Но я уже встала. Стол задрожал от резкого движения. Вся тишина и онемение ушли, сменившись чёрной, кипящей яростью, которая копилась слишком долго.

— ПОШЛА, БЛЯТЬ, ВОН! — мой крик разорвал уютную атмосферу кофейни, заставив замолчать все разговоры. Люди за соседними столиками замерли. — НЕ ЗАСТАВЛЯЙ ПРИМЕНЯТЬ СИЛУ!

Последние слова я прошипела уже почти в лицо ей, и в них не было ни капли пустой угрозы. Только холодная, готовая к действию решимость. В моём взгляде она прочитала то, что не могла не понять — я была на грани. Ещё одно слово, ещё один шаг — и та хрупкая оболочка цивилизованности, что ещё сдерживала меня, разлетится вдребезги.

Серебья побледнела, её глаза округлились от ужаса. Она резко отпрянула, чуть не споткнувшись, и, бросив на меня последний взгляд, полный шока и осознания, почти побежала к выходу, к своим подругам. Дверь захлопнулась за ней.

Я медленно выдохнула, снова опускаясь на стул. Дрожь в руках выдавала адреналин, но внутри снова воцарялась та самая, знакомая пустота. Только теперь она была тихой и удовлетворённой. Я провела чёткую границу. И больше никто не имел права её переступать.

Напротив меня на стул бесшумно опустился тот самый мужчина, что приставал у больницы. В тесном пространстве кофейни он казался теперь выше, его присутствие стало плотным и навязчивым. Лёгкая, уверенная улыбка не сходила с его лица.

— Вам тоже мало? — спросила я, не отрывая взгляда от столешницы. Голос был тихим, но в нём вибрировала сталь. — Хотите, выбью воздух между рёбер? Или между ног? На выбор.

Он лишь рассмеялся — мягко, как будто я сказала что-то очаровательно-несерьёзное.— Ох, нет-нет, что вы. Просто... возьмите, — он ловким движением поставил передо мной высокий бокал с тёмно-рубиновым вином, которого я не заказывала.

Я медленно перевела взгляд с бокала на него.— Вино?

— Не думаю, что такие красивые, утончённые девушки пьют в одиночестве крепкие напитки, — пояснил он, его взгляд скользнул по моей одежде, пытаясь оценить и классифицировать.

Я не стала спорить. Просто взяла бокал за ножку, подняла его, и с тем же равнодушным выражением лица поставила обратно на стол, но уже на самый край, возле его локтя. Звонкое «тук» прозвучало как точка.— Уходите. И не бесите.

Но вместо того чтобы отступить, он наклонился чуть ближе через стол. Его глаза, казалось, искрились азартом, будто он нашёл интересную, строптивую дичь.— А знаете... вы мне уже нравитесь. Именно так. С этой... холодной яростью в глазах. Очень интересно.

— Я вам как-то не так сказала? — голос прозвучал ледяным лезвием, без повышения тона, но с такой плотной концентрацией угрозы, что воздух вокруг будто сгустился. — Иди. К. Черту.

На этот раз он не засмеялся. Лёгкая, игривая маска сползла с его лица, обнажив на мгновение что-то расчётливое и жёсткое. Он молча встал, отодвинув стул. Не сказал ни слова в ответ, не попрощался. Просто развернулся и ушёл к выходу, его осанка была прямой и уверенной, будто он не был изгнан, а просто завершил деловую встречу.

На столе, там, где стоял бокал, остался лежать небольшой прямоугольник плотной, кремовой бумаги. Визитка. Я дождалась, пока дверь за ним закроется, и только тогда медленно подняла её. Элегантный шрифт. Донован Финн. И номер телефона. Ни должности, ни компании. Только имя. Наглое и самоуверенное, как и он сам.

(Если вы не забыли, Финн — продавец органов на даркнете и связан с Киллианом.)

Мои пальцы сжали бумагу на долю секунды, смяв уголок. Затем, не меняя выражения лица, я подошла к стойке с одноразовыми стаканами и мусорному ведру у выхода. Без всякой театральности, просто разжала пальцы. Визитка плавно описала дугу и бесшумно исчезла среди бумажных салфеток и остатков чужого кофе.

Я не оглядывалась. Просто накинула куртку и вышла на улицу, в пронизывающий осенний ветер, оставив позади запах кофе, вина и назойливое внимание, которого так жаждала пустота внутри. Оно было ничем, простым шумом. А мне был нужен только тихий гул окончательного одиночества.

*           *           *

Я отворила тяжелую дубовую дверь особняка. После того кошмара, меня не отпускали обратно в мою квартиру. Альфред настоял — переезжай, буду знать, что ты в безопасности. Так я оказалась здесь.

Войдя в гостиную, я замерла на пороге. Альфред сидел в своём кресле у камина, но в его позе не было привычной, железной собранности. Он сгорбился, уставившись в потухшие угли, и в профиль выглядел... постаревшим. Не на месяцы — на десять лет. Резкие морщины у глаз стали глубже, седина в обычно безупречно подстриженных волосах проступила явственнее. Этот мужчина, всегда бывший для меня скалой, грубоватой, но надёжной опорой, казался подточенным изнутри невидимой тяжестью.

Он заметил меня и мгновенно вскинул голову. В его глазах, обычно таких холодных и оценивающих, вспыхнуло беспокойство, такое открытое и беззащитное, что стало не по себе.

— Ох, дочка, — его голос, всегда властный и отчётливый, прозвучал с непривычной мягкостью и усталостью. Он поднялся, сделал шаг навстречу, будто хотел обнять, но замер, не решаясь нарушить моё пространство. — Как ты? Как больница? Что там сказали?

Его чрезмерная, почти суетливая забота за последние дни смущала и душила. Он метался вокруг, предлагая еду, проверяя температуру, заставляя охрану докладывать о каждом моём шаге. Это была попытка искупить вину, загладить то, что он не уберёг. И от этого становилось только хуже.

Я молча прошла мимо, опустилась на край дивана рядом с его креслом. Смотрела не на него, а на серый пепел в камине.— Всё в порядке, — выдавила я, мой голос прозвучал глухо и безжизненно. Слова были пустой формальностью, щитом, за которым можно было скрыть ледяную пустоту и заключение доктора Паркина. Я не могла сказать ему правду. Не сейчас. Может быть, никогда. Его и так подкосило чувство вины, а я не хотела видеть, как в его глазах погаснет последняя надежда.

Он молча сел рядом, и его рука, привыкшая отдавать приказы и держать оружие, обняла меня с осторожностью, словно я была хрустальной. Я позволила голове упасть на его плечо. Под щекой — грубая ткань пиджака, под ней — твёрдая мышца, несущая тяжесть лет и власти.

Внутри всё так же пусто. Беззвучно и холодно. Но где-то на периферии этого ледяного вакуума теплится одно знакомое чувство. Я люблю Альфреда. Он стал отцом. Не по документам, а по сути. Столько лет бок о бок. Он, строгий и не терпящий слабости, часами учил меня профессиональной стрельбе, его злой рык: «Не дыши, дочка, сливайся с прицелом», — до сих пор отдаётся в ушах. А я, ещё девчонка, вытаскивала его из беспросветных запоев, когда демоны прошлого накрывали с головой. Потом, когда меня официально удочерили, он искал. Неустанно. Без жалости к себе и другим. Как такое возможно? — слабо удивляюсь я. Любить, когда кажется, что способность к любви выжжена дотла.

И тут же, глубже, в самой сердцевине пустоты, возникает другая боль. Острая, живая, словно осколок. Я так же люблю Киллиана. Но эта любовь — другая. Она не греет. Она оставляет во рту вкус пепла и горечи. От неё хочется сжаться в комок и разрыдаться, выкричать всю боль мира. Но слёз нет. Их не выпускает та самая пустота, что поглотила всё. Потому что плакать — значит чувствовать. А я... я не чувствую ничего, кроме этого леденящего безмолвия, на фоне которого любовь к Альфреду — лишь тихий отголосок, а любовь к Киллиану — немая, неизлечимая рана.

Он, Альфред, словно чувствуя бурю под спокойной поверхностью, глубже вздохнул. Его рука потяжелела на моём плече, не сковывая, а просто утверждая своё присутствие. Он не говорил ничего. Он просто был. Якорь в абсолютной тишине моего личного ада.

— Пап... — голос прозвучал тихо, почти шёпотом, нарушая тишину, но в нём впервые за долгое время появилась не просьба, а слабый, но твёрдый намёк на волю. — Я... хочу снова участвовать в турнирах. По стрельбе.

Его рука на моём плече замерла. Даже дыхание, казалось, остановилось на секунду. Я не видела его лица, но чувствовала, как напряглось всё его тело, будто он услышал что-то немыслимое. Возможно, он ожидал просьбы о новой безопасности, о переезде, о забвении. Но не этого. Не возврата к тому, что когда-то было частью меня — сильной, собранной, целеустремлённой.

Потом его рука снова обрела вес. И он просто выдохнул, коротко и резко, словно сбросил какую-то ношу.— Устроим, дочка, — его голос прозвучал низко, без колебаний, с той самой старой, железной уверенностью, которая всегда была ему свойственна в делах. — Всё сделаем. Как ты захочешь.

Я лишь кивнула, прижавшись щекой к его пиджаку, чувствуя, как под тканью снова забилось его сердце — ровно и сильно. Мы продолжили сидеть в тишине огромной, почти пустой гостиной. Каждый ушёл в свои мысли. Я — в туманные попытки представить себя снова на стрельбище, где когда-то обретала контроль и ясность. Он — наверное, просчитывая риски, варианты, как обезопасить каждую мою тренировку, как вернуть мне этот кусочек прошлого, не подвергая новой опасности.

И всё это время его рука, тяжёлая и тёплая, медленно, ритмично гладила меня по волосам, по спутанным каштановым кудрям. Это было молчаливое благословение. Принятие. И обещание. Обещание человека, который не знал, как залатать дыру в моей душе, но был готов восстановить хотя бы внешний контур того, кем я была. Один выстрел за раз.

На следующий день я уже стояла в центре просторного, эхом гулкого тренировочного зала. В ушах — знакомые, глушащие всё беруши, в руках — холодный, идеально сбалансированный вес пистолета. Запах пороха, масла и чистящего средства висел в воздухе, как воспоминание из другой жизни.

Альфред стоял позади, чуть сбоку. Он давно уже не тренировал лично — только организовывал, судил, его имя в мире спортивной стрельбы было синонимом высшего стандарта. Очередь из желающих попасть к нему, даже за совет, растянулась бы на годы. И вот он здесь. Лично. Со мной. Это уже не было частным делом. Это стало событием. Я смутно помнила, как перед входом в комплекс мелькали вспышки фотокамер, как охрана отсекала назойливых репортёров. «Альфред лично возвращает в спорт свою приёмную дочь». Заголовки уже писали себя сами.

Я прицелилась. Мишень в конце коридора была просто точкой. Дыхание ровное, руки не дрожат, даже если внутри — лед. Я спустила курок. Отдача, резкая и чёткая, отозвалась в запястье. Звук выстрела, приглушённый защитой, всё равно оглушил тишину в голове.

— Ноги шире! Колено не гни! Ты что, разучилась стоять? — его рык, грубый и не терпящий возражений, прорвался сквозь заложенность в ушах. — Плечо вперёд! Не дыши в момент выстрела, я тебе сколько раз говорил?!

Я не обернулась. Не улыбнулась. Просто скорректировала стойку. Он был таким же, как тогда, когда мне было тринадцать и я впервые дрожащими руками пыталась удержать оружие. Никакой снисходительности. Никакой жалости. Только жёсткость, доводящая до совершенства. В его мире, в мире спорта высших достижений, которому он служил, мягкость была синонимом провала. Она убивала результат. И сейчас, когда я была сломлена, мне отчаянно нужна была именно эта беспощадная, честная жёсткость. Она не лечила душу. Но она заставляла тело помнить порядок действий, а ум — фокусироваться на одной простой цели: попасть в десятку. В этом была странная, мучительная ясность. На время выстрела пустота отступала, уступая место чистой, безэмоциональной механике. И в этом была своя, горькая спасительность.

Спустя три часа пол в тире был усыпан гильзами, а воздух едкий от дыма. Мускулы горели огнём, запястье онемело от отдачи, но я не опускала руку. Мы всё ещё тренировались.

— Перезарядка! Быстрее! Ты на соревнованиях будешь ковыряться? — голос Альфреда, хриплый от напряжения, рубил тишину между выстрелами.

Я сбросила пустой магазин, новый встал на место с сухим щелчком. Движения были выверенными, автоматическими, выжженными в мышечной памяти тысячами часов. Через неделю — мировой турнир. В пятнадцать я уже была чемпионкой Америки и Азии. Потом — удочерение, другая жизнь. Скоро двадцать. Я не должна подвести. Не ту Селесту, что была чемпионкой. И не ту, что стала дочерью Альфреда. Пустота внутри не имела значения. Здесь, на линии огня, были только цель, дыхание и его команды, вбивающие меня в пол, как гвозди.

— Последняя серия! — скомандовал он. — Соберись! Это не тренировка, это уже финал!

Я вдохнула, сливаясь с прицелом. Мир сузился до чёрного кружка на белом. Подвести себя было нельзя. Это был единственный неоспоримый закон в рушащейся вселенной.

Одиннадцать вечера. Мы только вернулись в особняк, подавленные той особой, благородной усталостью, что бывает после полной концентрации. В столовой приглушённый свет, на столе — лёгкий ужин от личного шеф-повара, больше для гастрономического ритуала, чем от голода.

Альфред медленно помешивал ложкой в тарелке, его взгляд был прикован к серебряному узору на приборе, а не ко мне.— Устала, дочка? — спросил он, не поднимая глаз. Голос звучал глухо.

— Всё в порядке, — ответила я, отламывая крошечный кусочек хлеба. Автоматически. Правильно.

Он кивнул, словно удовлетворённый этим ничего не значащим обменом.— На нулевом этаже бассейн и личное спа. Вода тёплая. Сходи, расслабь мышцы. Завтра нагрузка будет больше.

Я молча кивнула, продолжив есть без аппетита. Тишина снова натянулась между нами, густая, как сироп, но теперь в ней плавало нечто невысказанное. Вопрос, который висел в воздухе с самого моего возвращения. С того момента, как я увидела в его глазах вину, более страшную, чем гнев.

Я положила вилку. Звон фарфора прозвучал оглушительно громко в тишине.— Пап... — начала я, и мои собственные слова показались мне чужими. — А... когда ты мне всё расскажешь?

Он замолчал. Полностью. Даже ложка в его руке замерла на полпути к тарелке. Он не вздрогнул, не поднял на меня взгляд. Просто... остановился. Будто внутри него щёлкнул невидимый выключатель. Напряжение в его плечах, всегда таких прямых, стало почти осязаемым. В этой паузе, продлившейся несколько сердечных ударов, было больше ответа, чем в любых словах. Была стена. Было обещание, которое он дал кому-то другому или самому себе. И был страх. Не за себя. А за меня. Но от этого было не легче. Только холоднее. Он медленно опустил ложку в тарелку, издав тихий, звенящий звук, и продолжил есть, будто не слышал вопроса. Но его молчание кричало.

— Сейчас идёт война, — его голос наконец прозвучал в тишине, низкий и усталый, но каждое слово было отчеканено из стали. — Не просто стычки. Война. Между семьями. У нас — влияние в Азии, в Европе. Но Канадский Альянс... они сейчас одна из самых сильных. И ещё десяток мелких, голодных группировок, которые почуяли кровь в воде. Они все... охотятся.

Он сделал паузу, и в ней повисло что-то невыносимо тяжелое. Его взгляд, наконец поднявшись, встретился с моим. В нём не было страха. Была только холодная, беспощадная ясность.— За тобой, Селеста.

— Ч-что? — я прошептала, и кусок хлеба выпал у меня из пальцев. — За... мной? Почему? Из-за... империи? Из-за наследства?

— Из-за всего, — он резко отодвинул тарелку, как будто она вдруг стала ему противна. — Твой отец, Мистер Вайдер... Он был не просто доном. Он был самой могущественной тенью Америки. Империя строилась не только на страхе, но и на гениальном, безжалостном уме. Он перешёл дорогу всем. И не просто перешёл — уничтожал, стирал с карты тех, кто вставал на его пути. У него не было союзников, были только временные инструменты и вечные враги.

Альфред встал и подошёл к огромному окну, глядя в ночную тьму, как будто в ней уже видел призраков прошлого.— А потом он умер. И оставил после себя вакуум и невероятное состояние. Считалось, что прямых наследников нет. Пока... пока не просочилась информация. Что его дочь жива. Что ты... Лэинна Вайдер, — он произнёс это имя, словно проклятие, — жива, здорова и скоро унаследуешь всё.

Он обернулся ко мне. Его лицо было высечено из камня.— Они не будут торговаться, дочка. Они не будут предлагать тебе сделку. Убить тебя для них — это не просто месть призраку. Это ключ к деньгам, к влиянию, к власти, которую твой отец собрал по крупицам. Они сотрут тебя с лица земли. И заберут твоё состояние, как свою законную добычу. Охота уже началась. И я не знаю, сколько времени у нас есть, чтобы её остановить.

— Пап... но... — голос сорвался, в нём прозвучала детская, почти наивная надежда, которую я сама в себе ненавидела. — Ты же говорил, что... что я убью этих людей, и всё закончится! Ведь так? Так ты говорил, да?!

Я смотрела на него, впиваясь взглядом, как будто от его ответа зависело всё. Как будто правила жестокой игры могли вдруг измениться по моему желанию.

Альфред закрыл глаза, будто от боли. Когда он открыл их снова, в них не было ни капли прежней, обнадёживающей твёрдости. Только усталость и непроглядная тяжесть.— До этого... всё было не так серьёзно. Очищение. Теперь... — он провёл рукой по лицу, и этот жест, такой несвойственный ему, был страшнее любых слов. — Они объявили нам полномасштабную войну именно тогда, когда ты пропала. Публично. Это уже не охота на одну цель. Это война за территории, за влияние, которая просто... вращается вокруг тебя, как вокруг эпицентра. Они знают, что ты — ключ. И ключ этот они сломают, если мы его не спрячем.

Он сделал шаг ко мне, его голос стал тише, но от этого только напряжённее.— Теперь даже Киллиан не может тебя защитить. Он не помнит тебя. Его нейтралитет... он сейчас держится на том, что он считает тебя незнакомкой. И на его связи с Канадским Альянсом через Карин. Я тебе уже говорил, — он нахмурился, пытаясь вбить в меня это понимание, — что весь тот холод, его отстранённость — это был план. Но план... не сработал так, как нужно. Враг оказался умнее.

Он резко повернулся к двери, словно не в силах больше выдерживать мой взгляд.— А теперь иди спать, дочка. Запри дверь. Проверь окна на нулевом. На всех этажах. — Его приказ прозвучал не как просьба, а как последняя, отчаянная мера безопасности. — И не думай о тех... — он резко замолчал, и его голос, всегда такой незыблемый, дрогнул, выдав сокрушительную тяжесть воспоминаний, — ...о тех адских днях. Они позади. Впереди... впереди просто нужно выжить. Спокойной ночи.

Он вышел, не оглядываясь, оставив меня наедине с тишиной, внезапно ставшей громкой от осознания: личная месть кончилась. Началась война. А я была не солдатом в ней, а знаменем, которое нужно было или защитить до последнего, или сжечь, чтобы оно не досталось врагу. И единственный человек, который мог бы по-настоящему стать щитом, смотрел на меня глазами незнакомца.

* * *

Вечер следующего дня выдался серым и промозглым. Я возвращалась с тренировки одна — Альфреда срочно вызвали по какому-то делу, голос в трубке звучал сдавленно. Охрана плелась в двадцати метрах позади, её присутствие было формальностью, ритуалом, а не реальной защитой. Их волновало лишь сопровождение из точки А в точку Б, а не мой маршрут.

Чтобы сэкономить время и поскорее добраться до кровати, где можно было бы снова погрузиться в благословенное небытие, я свернула в короткий путь. Переулок между элитными особняками быстро сменился узкой, плохо освещенной улочкой — задворками благополучия, где темнели граффити и пахло мусором. Я не ускорила шаг. Ветерок семиградусного декабря пробирал сквозь тонкую ветровку, короткую прямую юбку и белую кофточку. Кудри, собранные в тугой хвост, хлестали по шее.

Я сняла наушники, в которых глушила тишину громкой музыкой, и обернулась. Переулок был пуст. Ни шуршания шагов, ни сдержанного переговора по рации. Охраны не было. Просто... не было.

И странное дело — я ничего не почувствовала. Ни страха, ни адреналина. Только плоское: Ну и что. Умру и умру. Какая разница.

Повернувшись, чтобы идти дальше, я увидела их. Они вышли из тени арочного проезда впереди. Трое. Огромных. Не просто высоких — массивных, с плечами, перекрывающими узкий проход. Их силуэты были лишены индивидуальных черт в сгущающихся сумерках, просто три чёрных, нависающих громады. Они шли на меня неспешно, но с той неумолимой, тяжёлой поступью, которая не оставляла сомнений в намерениях. Тишина вокруг стала вдруг абсолютной, давящей. Даже ветер стих. Оставались только их шаги и ледяное безразличие у меня внутри.

Рука уже сжимала рукоять пистолета в глубоком кармане ветровки, холод металла был единственной реальной точкой в этом кошмаре. Но тут сзади, из темноты переулка, раздался голос. До боли родной тембр, пропитанный привычной, ленивой опасностью.

— Эй, ребят, — голос прозвучал почти дружелюбно, если не считать лёгкого, ледяного подтекста. — Вы чего девушку пугаете? Нехорошо как-то.

Три силуэта замерли. Один из них обернулся, и даже в полутьме я увидела, как его осанка сменилась на мгновенно-скованную. Они узнали его. Без слов, просто развернувшись, они растворились в темноте арочного прохода так же быстро и бесшумно, как и появились.

Я медленно обернулась. И, конечно, это был он. Киллиан. Стоял под одиноким уличным фонарём, который отбрасывал длинные тени от его идеально сидящего чёрного костюма. Волосы, обычно безупречные, были слегка растрёпаны ветром, что делало его только опаснее. Всё такой же невыносимо прекрасный и абсолютно чужой.

— О, — он произнёс, и на его губах играла та же полупрезрительная, полузаинтересованная усмешка, что и в больнице. — Ты, чудачка из клиники. Снова влипла?

Он неспешными, уверенными шагами пошёл на меня. Я отступала, пока спина не упёрлась в шершавую, холодную кирпичную стену. Он навис, заслонив собой свет фонаря, погрузив меня в свою тень.

— Я тут кое-что узнал, — начал он тихо, его дыхание, образующее лёгкий пар, касалось моего лба. — Оказывается, мне следовало тебя защищать. Ты важная наследница, ценный актив. Очень. Иначе, — он наклонился ещё ближе, и его ухмылка стала откровенно циничной, — с меня могут снять статус Дона Америки. Непорядок.

Он помолчал, изучая моё лицо, будто ища в нём страх или благодарность.— Ну че ты такая хмурая? — Его рука поднялась, и он пощипал меня за щеку. Не нежно, а так, как щипают дорогую, но капризную игрушку, которую нужно поставить на место.

— Не трогай меня, — выдохнула я, голос был тихим, но в нём дрожала не страх, а яростное, глухое отвращение.

В ответ его тело резко, всей своей тяжестью прижалось ко мне, пригвоздив к стене. Оно было обжигающе горячим, несмотря на холод улицы. Каждый мускул, каждый изгиб был мне знаком до боли, но теперь это знание было пыткой. После той комнаты, после всего... мысль о любом возбуждении, о любом желании казалась кощунственной, невозможной. И сейчас, под его натиском, меня переполняло не влечение, а паническое, физическое желание отстраниться, вырваться, стереть это прикосновение. Но его сила была абсолютной, а в его глазах, так близко, я видела не страсть, а холодный расчёт и глумливую проверку границ.

Он наклонил голову, и его губы почти коснулись моего уха. Дыхание, горячее и влажное, обожгло кожу. Голос стал ещё ниже, грубее, проникновенным, как шёпот в полной темноте.

— Ну ты чего такая грубая, а? — прошипел он, и его пальцы, холодные от декабрьского воздуха, легонько, почти ласково заправили выбившуюся из хвоста прядь моих волос за ухо. Жест был поразительно интимным, но в нём не было тепла — только демонстрация власти. — Я ж с тобой нормально начал говорить, мелкая сука.

Последние слова вылетели резко, и в тот же миг его рука вцепилась в мои волосы у затылка, оттянув голову назад. Боль, острая и унизительная, пронзила кожу головы.

— Не влипай в неприятности, ясно? — его лицо было так близко, что я видела каждый ресничный луч в его зелёных глазах, полных не гнева, а ледяного, хищного раздражения. — Иначе располосую. По-настоящему.

Его взгляд, задерживаясь на моём лице, медленно пополз вниз, к губам. Он изучал их, будто читал какую-то тайную надпись. И вдруг... всё напряжение в его теле изменилось.

Он поцеловал меня.

Не грубо. Не насильственно. Совсем наоборот. Это был тот самый поцелуй... из прошлого. Глубокий, властный, но не лишённый той самой, сокрушительной нежности, которая раньше заставляла мир исчезать. Или это была лишь иллюзия, игра памяти на фоне его поцелуев с Карин? Не знаю. Знаю лишь, что моё тело, предательское, откликнулось на знакомый паттерн. Губы сами собой, против воли, слегка приоткрылись на долю секунды, впуская его.

Он почувствовал это, этот микроскопический признак слабости. И продолжил поцелуй, уже увереннее, ещё глубже, как будто проверяя территорию, которая когда-то была его.

А потом отстранился так же резко, как и начал. Его губы, ещё влажные от моего дыхания, расплылись в широкой, циничной ухмылке. В его глазах не было ни страсти, ни раскаяния. Только холодное, самодовольное торжество охотника, который нащупал слабое место у своей добычи.

— Вот видишь, — прошептал он хрипло, всё ещё держа меня за волосы. — Не такая уж ты и холодная. Учись слушаться. Будет проще. Для нас обоих.

(У меня есть ТГК где есть спойлеры к новым главам, где мы обсуждаем их и делимся мнением! LILI_sayz)