14 Глава. Не ошибка, а план

       Чха Э Ген ( главная старейшина)

Я сидел за тяжёлым столом в своём доме на Манхэттене, окружённый молчаливой свитой — охраной, прислугой, людьми, чей взгляд отдалённо соответствовал моему собственному. Телефон был горяч в руке, и пока я набирал номер Киллиана, во мне поднималось знакомое тёплое чувство — гордость за расчёт, который оказался верен.

Я сумел обвести этого парня вокруг пальца: он верит, что именно она убила Лэйнну Вайдер. Он даже не догадывается, что истинная цель сидит совсем рядом. Родители Лэй погибли, отдавая ради неё жизнь, надеясь, что смена имени спасёт ребёнка — наивность, которую я использовал с выгодой.

Пока Селеста учится в университете, активы семьи Вайдеров фактически удерживаются не мной, а под контролем их собственных приспешников — тихая, удобная иллюзия безопасности. Но это лишь временно. Как только она закончит учёбу, бумаги и власть вернутся к тому, кому они положены — и я сделаю так, чтобы они вернулись именно ко мне. Эгнес всегда был противником, который раздражающе умел предвосхищать ход, но больше такого преимущества у него не будет. В этот раз выигрывать буду я.

Я переключил видео и увидел его в кадре — усталый, сжатый, как натянутая струна. За окном его кабинета мелькали небоскрёбы, внутри — тишина, которую нельзя было назвать спокойной. Я слушал звук его дыхания, и думал о пульсе игры, которую я запустил.

— Ну что, Киллиан, как успехи? — спросил я ровно, держав лицо без эмоций, хотя внутри тлело что-то тёплое и тонкое — удовольствие от контроля.

Он на экране помолчал, и я видел, как в его глазах собирается усталость, та самая усталость, что я так давно научился распознавать. Это давало мне преимущество — знать, что он делает шаги, которых не понимает до конца.

— Всё в норме. Но... — сказал он, голос слабо дрогнул.

Я давил на паузу, удерживая силу в интонации. Каждый мой следующий вопрос был тщательно отточен.

— Киллиан, что? — настоял я.

Он закрывал и открывал рот, будто искал слово, способное объяснить собой сомнение.

— Я не хочу её влюблять.

Я не изменил выражения лица; в моих глазах не было и следа того, кем я являюсь на самом деле — заказчиком, который дергает за ниточки. Он не знал этого. И в этом незнании была его слабость.

— Что ты несёшь, Киллиан Лэйм?! Заказчик просил, чтоб ты её влюбил.

Он смотрел на экран, и в его взгляде мелькнула растерянность. Я наслаждался этим, но не показывал. Он продолжил, словно хотел выговориться самому себе:

— я знаю что надо.. я боюсь привязаться. Потом не смогу ее убить. Пока не поздно, ради всего святого. Да и вообще, откуда у заказчика такие требования, если она обычная девушка?

Я слушал, чувствовал, как трепет его страха осторожно превращается в признание слабости. И ответил так, как должен был ответить мужчина, который дирижирует чужими судьбами:

— мне нужно, чтоб ей было как можно больнее! — крикнул я, стараясь вложить в слова всю властность, которую мог вынуть из себя.

Он помолчал, и в молчании было слышно, как мысль переваривается. Наконец — почти шёпотом и с ноткой непонимания:

— стоп. «мне»?

Я не отводил взгляда от его лица в камере. Это было важно — чтобы он поверил, что работает на чужой приказ, а не на мою личную волю.

— ну.. да.. мне нужно то что и заказчику. Да.

Я позволил себе крошечную улыбку и убрал телефон от лица. Внутри всё было рассчитано: он двигался там, где я хотел.

Я выехал с Манхэттена, сел в свой гелик и направился взглянуть на свою жертву — Селесту. Она должна трепетать от радости, что такой, как Киллиан, обратил на неё внимание. До смерти Эгнеса она была весёлым, жизнерадостным ребёнком. Сейчас, говорят, ничего не помнит.

Я припарковался у кофейни, где она подрабатывала: её смена начиналась через полчаса. Пока что я вошёл внутрь и занял VIP-место у окна, выбрав место, откуда можно было наблюдать за входом, не привлекая к себе внимания.

Она вошла в кофейню. Я выжидал эти чертовы полчаса, пока она не встанет на смену.

Наконец она подошла к моему столику.

— Здравствуйте, что будете заказывать? — произнесла она, доставая блокнотик.

— Чёрный кофе с сахаром, — ответил я, стараясь разглядеть её получше.

Каштановые кудри были собраны в хвост, но несколько прядей свободно спадали на лицо. Форма официантки облегала фигуру, стройную и аккуратную. Лицо почти скрыто. Чёрт, что же в ней привлекло Киллиана? На вид — обычная девушка, а он и супермоделей не раз отшивал.

— Что-нибудь ещё? — спросила она, не отрываясь от блокнота.

— Взгляни на меня.

Она удивлённо посмотрела, явно не понимая, что я имею в виду. Только спустя секунду, словно исполняя невидимый приказ, подняла глаза на меня.

Я увидел её лицо. Под светом солнца оно казалось... идеальным. Почему — не знал.

— Просто свали, — холодно сказал я, отводя взгляд.

Но её глаза не отпускали меня, цеплялись за разум, заставляя сердце биться быстрее.

Киллиан Лэйм.

Машина ехала по мосту, город растягивался в стекле — холодный, зеркальный, чужой. Салон был тускло освещён, кожа кресла пахла дымом и дорогим спиртом; я сидел, ладони лежали на руле, а под окнами — Манхэттен, который ничего не знал о моих решениях.

Слова старейшины ещё звенели у меня в голове: «влюбить её, а потом убить». Это был не совет — это приговор, выкованный железом привычки. Я проглотил приказ и попытался убедить себя, что это просто работа, но мысль о привязанности скребла изнутри: любовь — слабость, а слабости в нашей игре платят кровью. Боялся, что привяжусь к этой девчонке; боялся, что не смогу перерезать ту нитку, которую сам начну плести.

Я должен отомстить за Лэй — это не выбор, а долг, давно впаянный в меня. Убить Селесту — значит закрыть старую рану и вернуть себе порядок. Но что, если внутри вдруг расползётся тепло? Что, если то, что я разжигаю, будет пожирать меня самого?

По лобовому стеклу бежали огни, и я прокручивал план: позволить себе жить, позволить себе верить, а затем хладнокровно погасить свет. Парадокс, но других правил у нас не было. Я не знал, как поступить дальше. Знал только одно: когда придёт час — я сделаю своё.

Прошло два дня с того инцидента в университете. По календарю — месяц и семнадцать дней до того, как я должен её убить. Как? — знаю.

Я вышел из машины и направился к своему массивному бизнес‑центру. Холл встретил меня привычной церемонией: голоса стихли в ту же секунду, как я переступил порог. Сотрудники слегка поклонились и застынули, словно статуи в витрине — ровно, послушно, без лишних движений.

Мило.

Регистраторша подбежала ко мне, ноги и руки дрожали так, будто каблуки вот‑вот соскользнут. Всё это — наивность, страх, и мне почему‑то смешно.

Она тихо, невнятно пробормотала:— Тут такое дело... эм...

Я посмотрел на неё холодно, отвёл губы в почти улыбке и сказал ровно:— Говори нормально.

Она сглотнула, как будто проглотила язык, и выдала, наконец:— Вас ждёт старейшина на верху. Он... он злой.

На минуту мир вокруг как будто сузился — слова «он злой» прозвучали не как предупреждение, а как оповещение о надвигающемся грозе. Мне стало даже приятно: есть люди, чьё настроение требует уважения, и с ними разговоры иначе не ведут.

Я кивнул, коротко:— Покажи ему дорогу.

Она едва не подпрыгнула от облегчения и мотнула головой, указывая на лифт. Коридор до него протянулся, как чёрная лента, а лица служивых в проходе оставались неподвижны, словно скульптуры.

Лифт закрылся за нами с мягким стоном. В стекле я увидел своё отражение — чёрный костюм, жёсткий подбородок, глаза, в которых уже горело главное: расчёт и холод. Ни малейшего желания менять курс. Ни сантимента.

Двери распахнулись, и я вышел в коридор наверху, где воздух казался плотнее — от него пахло старым деревом и дорогими сигарами. Дверь в кабинет была приоткрыта; из‑за неё доносилось ровное, спокойное дыхание и лёгкий шорох бумаги.

В кабинете он сидел, как всегда: высокий, собранный, с лицом, вытёсанным временем. Старейшина поднял на меня взгляд — не злой в детском смысле, а тотально опасный: его спокойствие могло перерасти в бурю за секунду.

— Ты задержался, — сказал он тихо. Слова были как выстрел, но без звука

— Чха Э Ген, что вы делаете в моем кабинете? — спросил я, стараясь сохранять холодный тон.

— Ты же знаешь, что с старейшинами разговаривать невежливо нельзя. Они могут... — начал он, но я перебил.

— Быстрее, Э Ген. — слова вырвались коротко, словно порезали воздух.

Он внезапно взорвался:— Какого черта я узнаю, что она до сих пор не влюблена в тебя по уши?! — крик прокатился по комнате, заставляя стены дрожать.

— Простите. — мой голос был ровным, но с легкой дрожью. — Она действительно, похоже, еще не любит меня.

На мгновение в его взгляде промелькнуло что-то странное... облегчение?

— Ладно. Раз уж так, — хмыкнул он, доставая сигару. — Я возьму это дело под свой контроль.

Слова Чха Э Гена упали в комнату тяжёлыми плитами. Я почувствовал, как что‑то внутри меня сжалось: в его тоне слышался план, и в этот момент мне стало ясно — он задумал нечто своё.

Мне становится спокойнее от одной лишь мысли, что у меня есть знание. Контроль — вот моя опора. Пусть берёт на себя старейшина всё, пусть крутит нити — но в моей голове уже давно родился другой вариант: это я устраню её. Или не устраню. Такая мысль давала странный вкус свободы: ответственность и власть одновременно.

А ещё — странно. Э Ген никогда прежде не брался за миссии лично. Почему теперь? Что за ветреная прихоть подтолкнула его? В его глазах читалось редкое напряжение, но и азарт: это могло быть опасно для меня.

— Нет. Это буду делать я, — вырвалось из меня прежде, чем я успел обдумать фразу.

Слова прозвучали твёрдо, почти жестко. В груди тихо вспыхнуло облегчение: так спокойнее. Когда всё — и план, и исполнение — под моим контролем, мир словно возвращает прежние очертания. Я знаю свои шаги, я знаю цену каждого.

Э Ген посмотрел на меня, уголки губ дрогнули в едва заметной усмешке, но в его взгляде промелькнуло не удивление — скорее уважение, испытываемое к тому, кто не отдаёт своё дело в чужие руки.

— Киллиан, ты сам говорил, что не хочешь её влюблять. Так отдай это дело мне, — мягко, но настойчиво предложил он.

Я стиснул пальцы на подлокотнике кресла. В его словах слышался вызов — и, возможно, искреннее стремление помочь. Но я давно понял: отдавать свою судьбу кому‑то ещё значит быть уязвимым.

— Я сказал, блять, что она моя, — выплюнул я, холодно и коротко.

В комнате повисла пауза. Это было не просто заявление — это договор с самим собой: она — моя цель, моя ответственность, и никто, даже старейшина, не отнимет у меня этого права. Я видел, как в глазах Чха Э Гена мелькнула тень понимания, и это было едва ли вовсе не угроза, скорее признание новой, тихой игры.

— И если ты, блять, притронешься к ней хоть пальцем - отрублю. — произнёс я спокойно, но в каждом слове была сталь.

Чха Э Ген медлил долю секунды, потом развёл ладони в лёгком жесте примирения.— Да, понял я. Она — твоя.

Слова были просты, почти бытовы, но в его взгляде промелькнуло нечто другое — короткая, едва уловимая вспышка. Не уважение и не спокойствие, а нестерпимая тёплая искра, близкая к ревности; как если бы кто‑то попытался забрать у него нечто личное. Он мигом спрятал это, словно случайно поскользнувшийся отражённый отблеск, и на лице снова воссияла привычная невозмутимость.

Мы молчали. В тишине кабинета слышался только тихий шорох бумаги и лёгонькое постукивание часов. Мне показалось — или в этом шорохе скользнуло обещание: он не притронется, но будет смотреть. Будет ждать. И, возможно, когда придёт время, его собственная тень вмешается.

Я встал, чувство контроля сжало грудь приятным когтем. Этот разговор поставил точку — по крайней мере, на бумаге. Но в воздухе осталась трещина: неназванная, хрупкая, опасная. Я вышел из кабинета, слыша за спиной лёгкий вздох Чха Э Гена — не покорности, а признания факта, который мы оба знали: игра началась, и никто из нас не отдаст поле без боя.

Ночь. Тихая, тягучая. Я лежал в постели, но сон упрямо обходил стороной. Вместо того чтобы закрыть глаза — открыл страницу Селесты в инстаграме.И сам себе не признавался, зачем.

Пальцы будто действовали без разрешения, прокручивая ленту. На экране — она. Улыбается. Смеётся. Сияет. Слишком живая. Слишком настоящая. И я... я, похоже, веду себя как влюблённый идиот.

Но нет. Не может быть. Я не люблю её. Ни капли. Наверное.

На фотографиях — свет, движение, жизнь. Всё то, чего я давно избегал. Глаза, как всегда, скрыты под длинными прядями, но я знаю — за ними скрывается то самое море. Глубокое, холодное, безжалостное море, которое я возненавидел двенадцать лет назад.

Я нажал на её «актуальное». Видео. Она в том самом платье.Боже.

В горле пересохло. Я выдохнул, отбросил телефон и резко встал.Пора в душ. Срочно.

Прежде чем я успел дойти до душа, экран телефона вспыхнул.Одно слово.

«Мышка.»

Сердце дернулось, будто кто-то ударил током. Я почти выронил полотенце, бросился к телефону, разблокировал экран.

Сообщение от неё.

«Привет. Эм... не можешь завтра отвезти меня кое-куда? Просто завтра все такси не работают. Если нет — я не буду возражать. Попрошу Ноя.»

Я перечитал дважды. Потом ещё раз.Как будто это не обычная просьба — а приглашение в бездну, в которую я уже начинал падать.

Я набрал короткое сообщение — «если время будет» — и отправил, стараясь не думать, как сильно дрожат пальцы. Холодно. Сдержанно. Как и должен отвечать человек, которому плевать.

Но внутри... я, черт возьми, прыгал от радости, как какой-то восьмиклассник.Смехотворно. Позорно.

А все из-за чего? Из-за того, что завтра увижу её.Её глаза — те самые, живые, глубокие.Её улыбку, будто сотканную из света.

Откуда, черт возьми, во мне все это?

...Впрочем, плевать.

У меня есть телеграмм канал, где выходят спойлеры, интересные факты и опросы о будущих главах.«LILI_sayz»