15 Глава. Фуагра или бургер?

                           Селеста Рэйвен

Утро. Я проснулась в своей убогой квартирке, и, странно, впервые за долгое время почувствовала облегчение.Академический отпуск. Да, я взяла его. Зачем тратить время на учебу, если моё сердце всё равно скоро остановится?

Я медленно поднялась и направилась в ванную.Весь час под горячими струями душа я просто стояла, думая о безвыходности.Просто ждать смерти? Похоже, да.

Когда вода перестала обжигать кожу, я выключила кран и завернулась в полотенце. Подошла к старому шкафу, достала костюм-двойку — пиджак и брюки.Смешно. Куда я вообще собралась?

На свидание.

Я попросила Киллиана подвезти меня. У него ведь, наверное, десятки женщин — не думаю, что он станет возражать.

С тем парнем мы познакомились в кафе. Решили встретиться снова — там же, где всё началось.

Пока я думала, не отказаться ли... я уже стояла перед зеркалом, полностью готовая.

Я схватила телефон и набрала Киллиана.

— Привет, подъедешь через час?— Привет. Ага.— Спасибо.

Я бросила телефон в карман и пошла на кухню.Поставила вариться кофе — привычный утренний ритуал, будто от него зависит жизнь.Пока кофе булькал в турке, я листала в телефоне статью:«Что делать в последние месяцы жизни».

Ни один пункт не подходил.

Улететь в путешествие — гласил первый.Ха. С моими финансами я максимум доберусь до соседнего штата.

Провести время с близкими?Какими близкими? У меня только Серебья и Ной.И... Киллиан?Стоп. Откуда он вообще взялся в этой мысли? Нет, вычеркнем.

Уйти в отрыв.А что мне это даст?Ничего. Я всё равно умру.Через пару месяцев — тишина.

Я села за стол и налила себе кофе.Мир, как и всегда, казался черно-белым, будто кто-то выкрутил краски до минимума.Пара глотков — и никакого эффекта. Только горечь на языке и пустота внутри.

Встала, подошла к зеркалу.Отражение встретило меня с той же усталой безжизненностью.

Я как всегда — мышь.Крыса.

Киллиан прав. Я — никто.И никакая драка, никакие героические поступки не докажут обратное.Я всё та же неуверенная девятнадцатилетняя девочка, которая боится жить и не знает, как умереть.

Что делать?Меняться.

Я вернулась к шкафу, открыла дверцы и замерла.Вместо привычных бесформенных оверсайз-худи и джинсов — рука потянулась к короткой строгой юбке.К красивой, нарядной блузке.Я никогда так не одевалась.Только в первые дни после того, как узнала, что скоро умру.

Через пять минут я стояла перед зеркалом — почти новая.Юбка доходила до середины бедра, подчеркивая фигуру,а светло-розовая блузка с пышными рукавами придавала образу мягкость и... странную живость.

Может, сегодня я попробую жить. Хоть немного.

Я вышла из квартиры, спустилась по лестнице — лифт, как всегда, не работал.Воздух в подъезде пах сыростью и пылью, но за дверью меня ждало совсем другое — утро, солнце и блестящая машина у входа.

Порше.кажется, именно меня он ждал.

Я подошла ближе, открыла переднюю дверь и села.Киллиан уже был там — руки на руле, взгляд устремлён вперёд.Когда я подняла глаза, его взгляд встретился с моим.Зелёные, холодные, слишком внимательные глаза, от которых по коже пробежал ток.А чёрные волосы — чуть взъерошенные, как будто он только что вышел из душа — падали на лоб.

— Всё в порядке, Киллиан? — спросила я, не выдержав тишины.

Он кашлянул, отвёл взгляд.— Кхм... да. В норме. Куда тебя?

— В кафе «Астория».

Его взгляд на мгновение скользнул вниз — по моей юбке, по ногам, — и снова поднялся к глазам.Но задержался лишь на секунду.— Зачем? — спросил он, голос прозвучал чуть напряжённее, чем просто любопытство.

— Нужно, — ответила я спокойно. — Ты же сам согласился.

Он коротко кивнул, вставил ключ в зажигание.Двигатель зарычал, и машина мягко тронулась с места.Мы ехали молча, но в этой тишине было столько несказанного, что она звенела громче любых слов.

Я взяла телефон, открыла камеру — экран отразил моё лицо. Чуть смазавшуюся помаду, лёгкие тени под глазами. Поправила макияж, пригладила волосы.

— Нам ехать час, — произнёс он, не отрывая взгляда от дороги. Голос звучал ровно, но в нём сквозила та хриплая грубость, от которой по спине прошёл холодок.

— Прости, что потратила твоё время, — тихо ответила я, опуская взгляд.

— Ничего страшного, Селеста, — сказал он чуть мягче.

Машина нырнула в поток, мотор глухо гудел. И вдруг — его рука легла мне на бедро.На голую кожу под подолом юбки.

— Что ты делаешь?.. — прошептала я, отшатнувшись, но его пальцы лишь сильнее сжали мою ногу.

Взгляд Киллиана оставался на дороге, будто всё происходящее было для него самым обычным делом.А я — сидела, не в силах понять, то ли испугаться, то ли почувствовать что-то совсем иное.

— Пожалуйста, отпусти, — сорвался с губ шёпот, едва слышный над стуком колёс. Я смотрела на его руку, лежавшую на моем бедре. А внизу живота предательски разливалось тепло, влажный жар, который я тщетно пыталась игнорировать. Мысль о другом, о том, кто ждёт меня, пронзила сознание острым уколом стыда. А я... а я здесь.

Пока ум цеплялся за призрачные оправдания, его пальцы скользнули по ткани, безжалостно задирая подол юбки. Холодный воздух коснулся обнажившейся кожи, по которой тут же пробежали мурашки. Его прикосновение было медленным, изучающим.

— Куда и к кому ты собралась в таком, блять, виде? — его голос, подобно хлысту, разрезал тишину, заставив вздрогнуть. Но почти сразу же он смягчился, став опасным шёпотом, от которого по спине пробежал холодок.

— Это не твоё дело, Киллиан, — выдавила я, чувствуя, как его пальцы находят край моего белья. Отчаяние сдавило горло. — Киллиан, перестань... — голос сорвался на тяжёлый, прерывистый вздох.

И тогда он это почувствовал. Лёгкая, торжествующая ухмылка тронула его губы.

— О, мышка... Да ты вся мокрая, — его шёпот был обжигающе сладок и ядовит. Пальцы скользнули по тонкой, намокшей ткани, заставляя всё тело сжаться в ожидании. Он с лёгкостью отодвинул её в сторону, и следующий момент обрушился резкой, пронзительной болью. Глубокий, влажный толчок, от которого из груди вырвался короткий, задыхающийся вскрик, заглушивший всё на свете.

Его имя снова сорвалось с моих губ, но на этот раз оно было искажено стоном, проглатываемым и влажным. «Мх...» — этот звук, полный стыда и непроизвольного признания, повис в воздухе.

В ответ он лишь тихо усмехнулся — низкий, вибрационный звук, полный абсолютной власти и насмешливого торжества. Его внимание было разделено с пугающей ловкостью: одна рука лежала на руле, уверенно ведя машину, будто в этом не было ничего особенного. Другая же... другая методично и неумолимо вела свою работу внутри меня.

Ритм его пальца был неспешным, почти ленивым, но каждое движение было глубоким и точным, вышибая из меня остатки сопротивления. А потом давление усилилось. Он добавил второй.

Проникновение было более тесным, растягивающим, заполняющим собой всё пространство. Воздух перехватило в горле. Мир сузился до кожаного сиденья, до звука двигателя и до этого двойного проникновения, которое вычерчивало на моём теле свою грубую карту. Я вцепилась пальцами в обивку сиденья, пытаясь найти точку опоры в реальности, которая уплывала из-под ног, замещаясь нарастающей волной постыдного, неконтролируемого удовольствия.

Его слова повисли в воздухе, тяжелые и влажные, как предгрозовая мгла. Они не звучали как обещание — скорее, как приговор, отложенный, но неизбежный.

— Мышка, я тогда тебя не трахнул, потому что ты еще девственница. — Голос его был низким, почти ласковым, но в этой ласковости таилась стальная пружина. — Я трахну тебя по-особенному.

В этих словах была не угроза, а констатация. Обряд инициации, который он назначил самолично, откладывая его для какого-то своего, высшего замысла.

— А пока... — его палец, до этого методично растягивавший меня изнутри, замер на мгновение, будто собирая силу. — ...будешь получать удовольствие так.

И он совершил движение — резкое, безжалостно точное и шокирующе глубокое. Это был не просто толчок. Это был выключатель.

Мое тело взорвалось изнутри. Волна, которую я тщетно сдерживала, прорвала все плотины контроля и стыда. Спазм, молниеносный и всепоглощающий, выгнал из легких весь воздух, вырвав короткий, обрывающийся крик. Сознание поплыло, мир за окном превратился в размытое пятно света. Внутри все пылало и сжималось в судорожных конвульсиях, выжимая из меня последние капли воли, отдавая меня во власть того самого «удовольствия», которое он так цинично мне подарил. И в этом падении в бездну не оставалось ничего — ни мыслей о другом, ни страха, лишь оглушительный, постыдный и абсолютный разряд.

Голова откинулась на подголовник, будто костьми внезапно превратились в свинец. Воздух с шипением вырвался из легких — не вздох облегчения, а сдавленный стон истощения. Внутри всё пульсировало горячей, разбитой волной, эхо только что пережитого шторма.

И в этой пронзительной тишине, пока он убирал руку, мой взволнованный, затуманенный взгляд упал вниз. На кожаную обивку сиденья.

Там, подо мной, темнело влажное пятно. Небольшое, но откровенное, неприличное свидетельство моего позора. Зримое, осязаемое доказательство того, что мое тело предало меня с куда большей готовностью, чем того желал мой разум.

Жар, мгновенный и всепоглощающий, ударил в щеки. Горячая краска стыда залила лицо, шею, грудь. Черт. Проклятие пронеслось в сознании беззвучным, отчаянным вихрем. Это было хуже, чем сама близость — эта немой, физический след, оставленный моей собственной плотью.

Его голос, пропитанный самодовольной негой, разрезал унизительную тишину.

— Ох, милая, — прошептал он, и в этих словах звучала сладость, смешанная с ядом. — Только ты могла так... оставить свой след.

Фраза повисла в воздухе, завершая мое унижение. Это был не упрек, а утверждение собственности. Маркировка территории. И самым ужасным было осознание, что где-то в глубине, под пластами стыда, эта мысль вызвала новый, предательский трепет.

Пока я пыталась раствориться в собственном стыде, машина резко дернулась и замерла. Торможение было таким же внезапным и властным, как и всё, что исходило от него. Мы приехали. Наконец-то. Словно глоток воздуха после долгого утопления.

В голове звенела одна мысль, горькая и четкая: я стала для него очередной игрушкой-женщиной. Мимолетным развлечением, чье тело откликнулось на прикосновение, пока душа сгорала от унижения. Кислый привкус использованности и горечи оседал на душе, словно накипь.

Дверь открылась с глухим стуком, впуская ночной воздух, который обжег разгоряченную кожу. И тут же мой взгляд наткнулся на него. Эрик.

Он стоял, прислонившись к стене, залитый желтым светом уличного фонаря. Татуировки, выглядывающие из-под рукавов, рассказывали истории, которых я не знала. Среднего роста, но с такой уверенной осанкой, что казался выше. Блондин, со смазливым, почти кукольным лицом, но черты его были прорезаны строгостью, обещающей надежность. Полная противоположность бурной, темной хаотичности, оставшейся в салоне автомобиля.

Он подошел, и его улыбка была простой и открытой.— Привет, Селеста. Спасибо, что согласилась на свидание.

Его рука легла мне на плечо. Прикосновение было теплым, тяжелым, попыткой заземлить, вернуть к реальности. Но мои глаза, против моей воли, метнулись обратно к машине.

Киллиан опустил стекло.

И в его глазах бушевала буря. Это была не просто ярость. Это было первобытное, дикое чувство собственничества, такое интенсивное, что от него перехватило дыхание. Взгляд, в котором горели джунгли и сталь, обещание, что эта игра далеко не окончена. Он смотрел на Эрика не как на человека, а как на посягательство. И в этом молчаливом взгляде было больше угрозы, чем в тысяче слов.

Я застыла на пороге между двумя мирами: одним — простым и ясным, другим — темным, пожирающим, из которого мне только что удалось вырваться. И понимала, что вырваться — не значит освободиться.

Мысль пронзила сознание, холодная и острая, как лезвие. Если он считает, что использовал меня, то я сделаю вид, что мне плевать. Это был хлипкий щит, последняя попытка сохранить лицо перед самой собой и этим новым, пока еще не испорченным миром по имени Эрик.

— Ох,я разве могла отказать,Эрик, — голос прозвучал неестественно бодро, фальшивой нотой, режущей собственный слух. Я потянулась к нему, коснувшись губами его щеки. Мимолетное, невинное прикосновение, ставшее фатальной ошибкой. Искрой, брошенной в бочку с порохом.

Мир опрокинулся.

В буквальном смысле. Земля ушла из-под ног, небо смешалось с асфальтом. Все перевернулось в одно мгновение, в рывке, полном грубой, животной силы. Чёртов Киллиан! Он взметнул меня, как перышко, перекинув через плечо, и весь воздух с грохотом вылетел из легких. Голова закружилась, юбка съехала, обнажая кожу, еще помнившую его прикосновения.

Следующее, что я ощутила — удар о кожаную обивку сиденья его машины. Того самого места, где несколько минут назад осталось мое позорное пятно. Захлопнувшаяся дверь отрезала меня от прежней жизни, как нож гильотины.

Последнее, что я успела увидеть в перевернутом мире, — это взгляд. Взгляд Киллиана, брошенный через плечо Эрику. Не ярость. Не злость. Нечто куда более страшное — леденящая, безмолвная месть. Обещание, высеченное из льда и стали. Обещание того, что это не конец.

А потом мотор рыкнул, и машина рванула с места, унося меня обратно в его темный, всепоглощающий водоворот.

Воздух в салоне снова сгустился, на этот раз от ярости, вытеснившей весь стыд. Я впилась в него взглядом, пытаясь прожечь эту маску ледяного спокойствия.

— Что ты творишь, Киллиан?! У нас с ним свидание! — мой голос сорвался на высокой ноте, в нем звенела бессильная ярость и отчаяние.

Он лишь бросил на меня короткий взгляд, прежде чем снова устремить глаза на дорогу. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, лишенной всякой теплоты.

— Ты использовала меня как личное такси, — произнес он с притворной задумчивостью, будто размышляя вслух. — Забавно вышло, милая.

Это спокойствие взорвало меня изнутри.— Кто тут кого использовал! — выкрикнула я, сжимая пальцы в кулаки, чувствуя, как дрожь бежит по всему телу.

Машина плавно остановилась на красный свет. Тишина стала оглушительной. Он медленно повернул голову. И его взгляд, тяжелый и пригвождающий, нашел меня в  салоне. В его глазах не было ни злобы, ни оправданий. Лишь странная, неумолимая убежденность.

— Я никогда тебя не использовал, мышка.

Эти слова прозвучали не как оправдание, а как приговор. Как пронзительная, страшная истина, от которой кровь стынет в жилах. Потому что если это не было использованием... то что же это было? И этот безответный вопрос повис между нами, куда более опасный, чем любая ярость.

Вопрос сорвался с губ, когда машина, рыча двигателем, свернула на скоростное шоссе, уносясь в сторону, абсолютно противоположную моему дому. Острая игла паники кольнула под сердце.

— Куда ты меня везешь? Я не в этой стороне живу!

Его пальцы лишь легче обхватили руль, взгляд непоколебимо устремленный вперед, на сверкающую ленту асфальта.

— На Манхэттен, — прозвучало так же просто и неотвратимо, как приговор.

Мозг отказался обрабатывать информацию.— Чего?

Он на секунду отвел взгляд от дороги, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь — дикий, собственнический и лишенный всяких сомнений.

— У тебя свидание со мной.

Эти слова повисли в воздухе, переписав всю реальность. Это не было предложением. Это был ультиматум, высеченный из стали и ночи. Свидание не как просьба, а как похищение. Не как выбор, а как судьба. И в грохоте мотора и мелькании огней за окном не оставалось сомнений — бегство невозможно. Его воля стала клеткой, а мое предательское тело, все еще помнящее его прикосновения, уже начало смиряться с пленом.

Воздух в салоне стал густым и тяжёлым, как свинцовый туман. Его спокойствие было оглушительным. Оно висело между нами, плотное и неоспоримое, заставляя мои нервы звенеть от бессилия.

—Какое ещё свидание? Нет никакого свидания...— голос сорвался, став тонким и надтреснутым в замкнутом пространстве.

— Вчера я открыл новый ресторан. Ты должна продегустировать.

Это безумие. Это было чистое, беспримесное безумие, облечённое в бархатный, смертельно опасный тон.

— Я не дегустатор! — вырвалось у меня, и в голосе зазвенела отчаянная истерика. — Отвези меня домой!

Он не повернул головы. Лишь его профиль, освещённый мерцанием приборной панели, казался высеченным из камня.

— В меню есть утиная грудка в вишнёвом соусе, — произнёс он, и эти обыденные слова прозвучали страшнее любой угрозы. — Ты всегда её любила.

— Шеф из Лиона, — продолжил он, и в его голосе впервые прозвучали нотки чего-то, отдалённо напоминающего обычную человеческую гордость. Но это не делало ситуацию менее сюрреалистичной. — Ты должна его оценить.

Это был не обед или ужин. Это был ритуал. Продолжение того, что началось в машине — абсолютного владения, лишь теперь обёрнутого в золочёную бумагу ресторанных условностей. Самое изощрённое насилие — когда тебя похищают, чтобы предложить лучшее вино к ужину. И самое страшное заключалось в том, что где-то в глубине, под пластами страха и ярости, шевельнулось предательское любопытство.

Машина резко остановилась, и я увидела огромное здание, сверкающее хромированными деталями и стеклом. «Ресторан» — мелькнуло в голове, но это слово казалось сейчас таким чужим и неуместным.

— Я никуда не пойду! — упрямо заявила я, вжимаясь в кожаное сиденье, словно пытаясь стать его частью.

Он вышел, не удостоив меня ответом. Дверь с моей стороны распахнулась, и его пальцы сомкнулись на моем локте стальным обручем. Потащил внутрь так решительно, будто мое сопротивление было всего лишь досадной формальностью.

— Отпусти! У меня все равно нет денег поесть на Манхэттене! — выкрикнула я, и в голосе прозвучала не только злость, но и горькая правда этого унижения.

Он остановился, повернулся ко мне. Его взгляд был холодным, оценивающим, будто я была не человеком, а проблемой, которую нужно решить.

— Ты, блять, и так худая, — прозвучало без эмоций, как констатация факта. — Я не успокоюсь, пока не откормлю тебя.

Эти слова прозвучали не как забота, а как очередное проявление собственничества. Еще один способ обозначить границы своего контроля — теперь уже над моим телом.

Он усадил меня за столик в глубине зала, скрытый от посторонних глаз полупрозрачной ширмой. Вип-зона. Воздух пах деньгами, дорогими духами и тиранией. Я сидела, словно пригвожденная к бархатному креслу, все еще чувствуя жгучую полосу на локте от его пальцев.

К столу бесшумно подошел официант, его лицо было учтивым и абсолютно бесстрастным.— Что будете заказывать?

Мои пальцы скользнули по меню из толстой кожи. Цифры плясали перед глазами, вызывая легкую тошноту. Цены начинались от трехсот долларов. За одно блюдо. Сумма, которую я тратила на продукты за две недели.

— Мне... сухарики и чай, — прошептала я, инстинктивно вжимаясь в сиденье, пытаясь стать меньше, незаметнее.

Киллиан медленно отпустил мой локоть. Его прикосновение исчезло, но на коже осталось ледяное пятно. Он не взглянул на меня, его глаза были устремлены на официанта, но все его внимание, тяжелое и давящее, было приковано ко мне.

— Принесите всё меню, — его голос был тихим, но резал слух, как сталь по стеклу. — Она сама выберет, что будет есть.

Во фразе не было заботы. Это был ультиматум. Приказ подчиниться, проявить ту самую «волю», которую он так цинично у меня отнимал. Игра, в которой все ходы были за ним, а мне оставалось лишь делать вид, что я еще что-то решаю.

Спустя пятнадцать минут стол превратился в подобие пиршества Мidasа, но лишенного всякой радости. Он ломился от блюд, чьи названия и происхождение моё сознание отказывалось воспринимать. Заморские деликатесы, сверкающие соусы в хрустальных пиалах, напитки цвета старого золота — всё это было не едой, а демонстрацией власти, материализованной в съедобной форме.

Он протянул мне изящную фарфоровую тарелку, на которой безмятежно возлегало что-то бледно-розовое, гладкое и отдававшее жирным блеском.— Попробуй, Селеста, тебе понравится. Фуагра. утки , к сожалению,сегодня нет.

Это слово прозвучало как заклинание, призванное подчинить. Я посмотрела на стол, уставленный приборами. Вилки, ножи, ложки — целый арсенал, каждый предмет для чего-то определённого. Ритуал, в котором я не разбиралась.

Я взяла в руки вилку и нож. Металл был холодным, тяжёлым. Под его пристальным взглядом я отрезала маленький кусочек, поднесла ко рту. Текстура была нежной, маслянистой, но за этим последовал приторный, тяжелый вкус, от которого желудок попытался судорожно сжаться. Я заставила себя проглотить, напрягая каждую мышцу лица, чтобы оно не исказилось гримасой.

Мой кивок был слишком резким, слова — слишком поспешными. — Очень... необычный вкус. Да. Спасибо. — Фраза повисла в воздухе хрупкой стеклянной безделушкой, готовой разбиться от одного его взгляда.

И он разбил её. Его глаза, холодные и проницательные, прочли на моём лице всё — и натянутую вежливость, и едва скрываемый позыв к тошноте.

— Шеф-повар будет уволен, Селеста.

От этих слов кровь застыла в жилах. Холодный приказ, отдающий чью-то судьбу в мои ни в чём не повинные руки.

— Ты что... не стоит, Киллиан... — голос дрогнул. — Просто... я не очень люблю такие блюда.

Он наклонился чуть ближе, и в его взгляде внезапно вспыхнуло нечто подлинное — не злоба, а странная, почти детская недоуменная жажда.

— А какие любишь? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность. — Я всё время питался только ресторанной едой.

Я задумалась, пытаясь найти слова, чтобы описать простой вкус домашней пищи, но он, казалось, уже потерял интерес к ответу. Его терпение лопнуло. Пальцы вновь сомкнулись на моём локте, стальным обручем, вырывая меня из кресла.

— Ай, Киллиан, отпусти!

Его ледяной взгляд на секунду встретился с моим, и в нём пылала не просто ярость, а нечто более глубокое и ранимое.

— Я всё ещё зол на тебя.

— Что?

— Я зол на тебя, потому что ты собралась на свидание с другим.

Он потащил меня к выходу, не обращая внимания на удивлённые взгляды. Я ожидала, что он швырнёт меня в машину, чтобы умчаться в ещё более роскошную тюрьму. Но нет. Резким движением он свернул в сторону, втянув меня в узкий переулок, который вывел в маленький, потрёпанный временем парк. Место, не пригодное для таких, как он, с высохшим фонтаном и скамейками, видевшими лучшие дни.

Мы остановились перед тем, от чего у меня подкосились ноги. Ларёк с бургерами. Дешёвый, ярко освещённый, пахнущий жареным мясом и свободой.

— Киллиан, нет... — прошептала я, глядя на ярко освещенный ларек. Это было слишком нелепо, слишком неправильно после хрусталя и фуа-гры.

— Да, Селеста, — его голос прозвучал тихо, но с властью,, что и всегда.

Он постучал костяшками пальцев в замызганное окошко.— Здравствуйте... можно два бургера? — он сделал небольшую паузу, и его взгляд на секунду метнулся ко мне, будто ища подсказку. — Наверное, побольше соуса.

Продавщица кивнула, а он, не выпуская моей руки, поволок меня к ржавой лавочке. Затем сбросил с себя пиджак — тот самый, от которого пахло дорогим дымом и властью, — и расстелил его на грязноватом сиденье.

— Что ты делаешь? — вырвалось у меня, пока мозг отказывался складывать эту картинку в целое.

— Садись, — прозвучало коротко, без обсуждений.

Я опустилась на шелковую подкладку, чувствуя, как нелепо смя под собой стоимость чьего-то годового заработка. Мы сидели в тишине, нарушаемой лишь отдаленным гулом города. Спустя десять минут он вернулся, держа в руках два заветренных бумажных пакета, из которых исходил дразнящий, простой и честный аромат.

Я взяла один бургер. Он сел рядом, на голую скамью, его плечо почти касалось моего.

Сделала первый надкус. Теплый, немного жирный, невероятно сочный... Вкус был не просто «вкусным». Он был настоящим. Я не смогла сдержать тихого, почти бессознательного кивка удовлетворения и продолжила есть, забыв о манерах, о стыде, о этом безумном дне.

Краем глаза я увидела, как он, наблюдая за мной, медленно повторил мое движение. Откусил от своего бургера. И в темноте парка, в этом маленьком акте подражания, внезапно исчез властный тиран. Остался лишь человек, который, возможно, впервые в жизни пробовал что-то простое и настоящее. И в этой тишине, полной хруста жареной корочки, наше противостояние внезапно обрело новое, странное и тревожное

Тишину, наполненную лишь хрустом свежего хлеба и отдалённым гулом города, разорвала короткая вибрация в кармане. Автоматически, почти не глядя, я достала телефон. Экран осветил лицо холодным синим сиянием.

Сообщение. От Эрика.

Но слова... слова были чужими, леденящими.

«Хэй, Мэл, ее какой то мажор увез, ты же говорил, что ее на изи в кровать затащить».

Я медленно, словно в тумане, перечитала строчки. Мэл. Не Селеста. На изи. Легко. Затащить. Не пригласить, не ужин, не романтика. Холодный, циничный расчёт.

Мои брови сдвинулись не от гнева, а от медленного, тягучего понимания, пробивающегося сквозь шок. Он... ошибся номером. Отправил не тому адресату, выдав всю низость их маленького пари, их грязный спор о моём теле.

Значит...

Я подняла взгляд. Через крошки на коленях, через бархат его пиджака, под которым угадывались шероховатые доски скамейки. Мой взгляд встретился с его пристальным, изучающим взором. Он всё видел. Видел бледность моего лица, дрожь в пальцах, сжимающих телефон. Видел, как рушится последний оплот моего сопротивления.

И в этой тишине, пахнущей дешёвым кетчупом и ночной сыростью, обожжённая горькой правдой, я поняла.

Значит... Киллиан, со своим диким, удушающим собственничеством, своим похищением и этим нелепым, спасительным бургером в парке... всё сделал правильно.

Тишину между нами, хрупкую и зыбкую, нарушил его голос. Он все так же был отлит из стали, но теперь в нем проскальзывала едва уловимая трещина.

— Что случилось, мышка?

И почему-то... я не хотела ему лгать. Не из страха, нет. А потому что в этом уродливом, честном моменте любая ложь казалась кощунством. Вся грязь, весь стыд — всё вдруг стало общим.

Молча, пальцы слегка дрожа, я протянула ему телефон. Экран все еще пылал тем предательским сообщением.

Он взял его. Его взгляд скользнул по строчкам, и я увидела, как мускулы на его скулах напряглись, будто от удара. Его лицо исказилось — сначала чистой, животной яростью, тем самым первобытным огнем, что я видела в машине. Но следом, стремительно и остро, пришло что-то иное... недоумение. Почти что разочарование. Будто он ожидал другого врага, более достойного, а получил вот это — мелкое, грязное пари.

Он медленно опустил руку с телефоном, его взгляд уткнулся в темноту парка перед нами. Казалось, он переваривал эту информацию, пропускал ее через себя, и ярость понемногу сменялась чем-то тяжелым и усталым.

И в этой тишине, под аккомпанемент далекого города, прозвучали мои слова. Тихие, но абсолютно четкие, лишенные былой дрожи и страха.

— Спасибо, Киллиан.

Спасибо. Не за бургер. Не за пиджак на скамейке. А за то, что его дикое, неистовое вторжение в мою жизнь оказалось спасением от чего-то куда более подлого и лицемерного. И в этих двух словах признавалась ужасающая правда: в его тени я чувствовала себя в большей безопасности, чем в кажущемся свете чужой лживой улыбки.

Он вернул мне телефон. Экран был тёплым от его пальцев. Я бросила взгляд на список контактов — строчки с именем Эрика там больше не было. Только холодное «Заблокированный номер». Молчаливый приговор, вынесенный без лишних слов.

Киллиан взглянул на меня. Его глаза, обычно такие пронзительные, сейчас казались просто усталыми.— Ты поела?Я кивнула, не в силах вымолвить и слова, и поднялась с лавочки. Он подобрал свой пиджак, теперь безнадёжно испачканный, и просто перекинул его через руку. Его пальцы мягко обхватили мой локоть, но теперь это не было захватом — это было ведением.

Я не сопротивлялась. Просто села на переднее сиденье его машины и смотрела, как он обходит капот, как садится за руль, как поворачивает ключ зажигания. Двигатель ожил с тихим рычанием.

Мы ехали по вечернему городу, и огни фонарей мелькали за окном, словно плёнка из другого мира. И тогда его рука снова легла мне на ляжку. Но на этот раз в этом жесте не было прежней грубой собственности. Это было поглаживание — медленное, почти неуверенное, будто он сам не до конца понимал, что делает. И это прикосновение, странным образом, было... успокаивающим. Оно не требовало ничего, не обещало боли. Оно просто было. Как тяжёлое, тёплое одеяло после долгого дня.

И в этой тишине, под мерный шум мотора и тепло его ладони, я закрыла глаза. Битва была проиграна. Но в этом поражении, в этой сдачей, рождалось что-то новое. Что-то тёмное, сложное и пугающе спокойное.

Мы притормозили у моего дома. У обшарпанного подъезда, который вдруг показался мне чужим. Я потянулась к дверной ручке, но его пальцы мягко сжали мою ногу — не удерживая, а прося подождать.

Я повернулась к нему. В полумраке салона его черты казались менее резкими. Он медленно поднес ладонь к моей щеке, и его прикосновение было на удивление теплым.

Потом он поцеловал меня.

Это не был поцелуй страсти или собственности. В нем не было обещаний — только тихая, почти нерешительная благодарность. Как будто он говорил «спасибо» не словами, а этим мгновением тишины и соприкосновения.

Когда он отпустил меня, дверь открылась беззвучно. Я вышла, так и не найдя слов. А когда его машина скрылась за поворотом, я наконец поняла: этот поцелуй был не концом, а странным началом чего-то, чему я еще не могла дать имени.

Часы показывали семь. Квартира встретила меня гулкой, знакомой тишиной. Руки сами потянулись к аптечке — сердечные капли, затем таблетки. Глотала их с горькой надеждой, что они помогут пережить не болезнь, а сегодняшний вечер. Тело было тяжелым, как свинец, разум — выжженным полем. Единственным спасением казался сон. Без сновидений, без мыслей. Я просто рухнула на кровать, как подкошенная.

Утро. Пять. Сознание вернулось резко, прежде чем зазвонил будильник. Первый луч солнца резал глаза. Я потянулась к телефону на тумбочке. Экран осветился, показывая уведомление. Сообщение. От Киллиана. Отправлено в три ночи.

Пальцы сами потянулись открыть его. И мир перевернулся.

Селфи.

Киллиан. Он улыбался. Та самая редкая, опасная улыбка, от которой кровь стынет в жилах. А на заднем плане... Эрик.

Не просто избитый. Изуродованный. Искаженное до неузнаваемости лицо, сплошной синяк. Губы распухли, один глаз заплыл полностью. На почти не было живого места.

Словно подкошенная, я сделала шаг к кухне, и ноги сами подкосились. Я рухнула на пол, прижав телефон к груди, пытаясь загнать обратно воздух, вырвавшийся из легких вместе с беззвучным криком.

Внизу, под фотографией, горели еще два сообщения.

«Спокойной ночи, Мышка.»

Пауза. И следующее:

«Теперь я не злой.»

И последнее, будто незначительное послесловие, деловая записка:

«И да, я приглашаю тебя на бал через неделю.»

Я сидела на холодном полу кухни, в пяти утра, вцепившись в телефон с изображением искалеченного человека и улыбающегося монстра. И понимала, что сна не будет. Уже никогда. Теперь есть только он. Его правила. Его бал. И эта улыбка, что навсегда останется гореть на сетчатке глаз.

У меня есть телеграмм канал, где выходят спойлеры, интересные факты и опросы о будущих главах.«LILI_sayz»