Реакция на общую дочь Розалии и Роджера[2.0]

Ублюдок! Как посмел, мерзавец.?! Да я… да я убью этого подонка!.....

Разгневанный голос графини заполнил помещение, отражаясь от поверхностей и грозя однажды разбить своей мощью несколько бокалов. Женщина в ярости металась по комнате, разбрасывая всё, до чего дотянется рука: дорогие вазы, изящные картины, висящие на стенах, что падали от летящих в них предметов; осколки хрустальной статуэтки больно впились в ладонь графини, по ним обильно текла её бордовая кровь, но Розария не обращала внимания, — слишком захвачена была своими эмоциями.

Лишь через некоторое время она остановилась, удивлённо оглядывая разгромленую комнату, — она и не думала, что способна на подобное: повсюду были разбросаны обломки мебели, осколки стекла и хрусталя, где-то валялись драгоценности из её любимой шкатулки, а вон там, в углу комнату, стояло разбитое зеркало, — Розария отдалённо помнила, как швырнула в него какую-то безделушку, отчего хрупкое стекло треснуло.

Она, сама не понимая зачем, медленно, обходя босыми ногами острые осколки, приблизилась к зеркалу, — из треснувшего отражения на неё смотрела ужасающая, похожая на ведьму женщина: глаза презрительно, в ярости сощурены, яркие зелёные глаза будто светятся потусторонней нечистью, губы обкусаны до крови, а тонкие изогнутые брови тяжело нахмурены.

Она внезапно умехнулась, — её внешность всегда была предметом гордости: она могла одновременно быть нежной, ангелоподобной девушкой, а в другое превратиться в законченную мерзавку, демона из преисподней, — подобное восхищало её саму.

Но внезапное веселье тут же прошло, — Розария вспомнила о причине недавней истерики. Она вновь нахмурилась, принявшись сосредоточенно обдумывать дальнейшие действия: внезапная беременность, да ещё и от Герцога Альфиоса явно не входила в её планы.

Она опустила взгляд на свой ещё плоский живот: через девять месяцев оттуда вылезет крикливое и вечно недовольное существо, и ему лучше молиться, что оно было мальчиком, — девочку Розария не переживёт. Раз так не вовремя появилось, то пусть хоть принесёт пользу.

Маргарита вновь усмехнулась, уже имея представление о дальнейших планах: ребёнку можно поменять внешность, выдать за отпрыска её драгоценного муженька, а в один момент раскрыть дорогому Роджеру нежданное потомство, — да, именно так она и сделает.

Она положила руку на живот, тихо, предвкушающе прошептав:

— Принеси мне выгоду, малыш, — иначе тебе не жить.***

— Ничтожество, боже, как же ты ничтожна, милая.

— Так бесполезна, — тогда зачем я вообще тебя рожала, мм?

— Тебе повезло, что я столь заботлива, — иначе удавила бы ещё в первые минуты жизни, малышка.

Слова, столь привычные слуху слова, — девочка безразлично, безучастными глазами наблюдала за очередной раз психующей матерью, терпеливо выжидая её выброс негатива. Амалтея была привычна: и к жестоким словам, что ни в коем случае не должны были кидаться в адрес ребёнка, тем более своего; и к жёсткому хвату на челюсти, отчего позже проявяться лиловые синяки, — очередной повод наказать «непослушную уродку»; а также к горящим потусторонним светом нефритам, что, казалось, заглядывали в самую душу, — обычно безразличная девочка в такие моменты чувствовала леденящий душу страх, будто чьи то мерзкие склизкие щупальца обхватывали её детскую, но совсем не невинную душонку.

Уже в столь раннем возрасте Амалтэя Маргарита была испорчена, запятнана гнилью этого мира: чистое и безудержное, до ужаса искреннее пожелание смерти собственной матери не должно было исходить из уст ребёнка. Дети не должны столь по-чёрному ненавидеть, так бездушно реагировать на орущую мать, всячески оскорбляющую неугодную кровинушку.

Но Амалтэя уже не ребёнок.

Она повзрослела столь рано, по острой необходимости, без которой было не выжить, — не сломавшись, по крайней мере. Она руководствовалась рациональностью, несвойственную ровесникам, равнодушно анализировала, будто это не её мать сейчас заносила руку для пощёчины: Амалтэя отрешённо отметила, что позже щека обязательно опухнет, судя по гневу матушки и силе данного удара.

От мощной оплеухи хрупкая девочка отлетела, приземлившись на землю копчиком. Спинку стрельнуло болью, нежная щека горела, будто к ней поднесли пламя, — матушка никогда не скупилась на силу своих «наказаний».

Она равнодушно наблюдала приближающуюся родительницу, что грубо оттащила её от земли за волосы, — пепельные локоны испачкались, превратившись из благородного снега в грязно-серое убожество. Розария в отвращении поморщилась, обратно отбросив голову дочери на пол:

— Какая мерзость. Иди отмойся, животное, — она оттряхнула руку в белой перчатке, отвернувшись от ребёнка и направившись к выходу. Дверь скрипнула, оповестив девочку об уходе дорогой матери.

Амалтэя ещё пару минут валялась на полу, уставившись своими блеклыми янтарями глаз в потолок, — она была рада долгожданному уеденению. Мёртвая тишина в комнате убаюкивала, столь желанная после грозных воплей графини. По горящей щеке медленно скатилась тёплая слеза.

Девочка всхлипнула.

Ей надоело.

Как же ей всё это надоело.

Вечное разочарование матери, и что бы она не делала, как бы не старалась хоть раз заслужить одобряющую улыбку, тёплый взгляд, похлопывание по голове, — в ответ лишь удары и крики, а всё её мечтания, — это лишь грёзы, несбыточные и недосягаемые. Реальность мерзко ухмылялась алыми губами графини, будто насмехаясь над наивной девчонкой, что придумала себе красочную сказку, — и тем больнее было очутиться в реальности

Амалтэй была нелюбимой, даже ненавистной дочерью. Дорогая мамочка мечтала о мальчике, которого можно использовать против отца, — влиятельного Герцога Альфиоса. Матушка, вообще-то, сотрудничала и вроде дружила с ним, — но, видно, даже честное сотрудничество было ей не по силам.

Девочке было даже жаль того дядю, — матушка была жестокой, и, имея такую возможность, и камня не оставит от имущества Альфиосов, всё отобрав в пользу своего незаконного ребёнка. Роль Амалтэи в этом спектакле была лишь одна, — играть наивную, невинную девочку, что всегда мечтала увидеть своего «папочку», тоскливо вздыхая у окошка и пуская слёзки ночами в подушку.

Ей было не сложно, — раз мамочка так приказала, значит надо. Может, та никак не огорчиться и наказывать не будет. Впрочем, был вариант и получше, — можно отправить мамочку в мир иной, и всем станет гораздо лучше, не так ли?

Амалтэя по-детски улыбнулась, — внезапная мысль её рассмешила, и пришлась вполне по вкусу.

Нежданно скрипнула дверь. Девочка лениво перевела взгляд на неё, всё ещё лежа на прохладном полу, — сейчас ей было абсолютно плевать на такую мелочь. Мутные, безжизненные глаза безразлично оглядывали вошедшую без разрешения горничную, — абсолютно непримечательная внешность, типичная форма без каких-либо особенностей, — неинтересно.

Амалтэя негромко протянула:

— Разве я разрешала тебе входить? — женщина испуганно вздрогнула, немигающе уставившись на лежащую на полу молодую госпожу, что холодно глядела своими болотами глаз. Она тут же начала сбивчиво извиняться, и девочка скучающе протянула:

— Достаточно, мне плевать. Лучше помоги мне отмыться и приведи в порядок, — матушка назвала меня животным, а это недопустимо, — она поднялась, медленно встав и самостоятельно направившись в ванную комнату. Горничная тут же поспешила за ней, облегчённо выдыхая, — молодая госпожа была удивительно похожа на графиню, после замечаний которой обычно следовало наказание.

Женщина терпеливо помогала госпоже: тщательно намылила её длинные, серебристые локоны, чуть закрученные у кончиков; старательно втирала в её детское слабое тело различные масла, дабы сохранить кожу чистой и нежной, как и подобает истинной леди; а под конец процедур из маленькой Амалтэи получился настоящий ангелочек: на чистом, румяном лице выделялись большие янтарные глазки, флегматичные и спокойные, мягкие розовые губки хотелось ощущать на своём лице, а серебристая чёлка оставляла лоб по большей части открытым, лишь обрамляя его с двух сторон, — по-детски мило.

Горничная про себя умилилась, — госпожа столь чудный ребёнок, на самом деле. Несмотря на жестокую мать и её психи, девочка оставалась столь…чистой? Да, при первом взгляде на флегматичную и молчаливую Амалтэю такого не скажешь, но она никогда не повышала голос, не наказывала слуг, подобно матери, и всегда была вежлива и прилежна, — идеальный ребёнок. Женщине было жаль, что у такого ангела столь ужасная мать, — она заслуживала гораздо большего.

— Госпожа, вы прекрасны, — она тихо прошептала, заворожённая ею. Девочка удивлённо обернулась, — она была привычна к вечным упрёкам матери, её оскорблениям: «альфиосово отродье», «даже рожей в него пошла», «ублюдочный ребёнок». Амалтэя никогда не слышала комплиментов в свою сторону, — детское сознание укрепилось в мысли, что она крайне уродлива, — ведь так убеждала её матушка, от которой она кардинально различалась внешне. — Посмотритесь в зеркало, госпожа, — вы похожи на ангела.

Амалтэя отрешённо повернула голову в сторону, туда, где стояло большое зеркало в полный рост, — со слегка запотевшего отражения на неё смотрела она сама, закутанная в шёлковый халат нежно-розового оттенка. Амалтэя не нашла в этом ничего удивительного:

—… а ангелы красивы? — она тихо спросила, не понимая, почему горничная так восхищается, — это ведь просто она. Она, нелюбимый ребёнок графини, альфиосово отродье, ублюдок, — что же в ней может быть прекрасного?..

— Конечно, госпожа! Ангелы самые восхитительные существа во всём мире: чистые и невинные, будто с небес сошли, и ими восхищаются, — вы похожи на одного из них, госпожа, — женщина бурно восторгалась, со слегка порозовевшими щёчками улыбаясь девочке.

Та, не ожидавшая столь лестного сравнения, смущённо уткнулась лицом в халат, — мутные глаза посветлели, и она прятала улыбку, первую за долгое время.

— …с-спасибо.***

— Не облажайся. Она твоя кузина, будущая принцесса, — заручись её любовью, сделай хоть что-то полезное, — графиня холодно наставляла, возвышаясь над дочерью, — Амалтэя равнодушно кивала, и единственное, что она понимала из её речи, — так это быть тихой и милой девочкой, что очень хочет подружиться с заранее любимой сестрёнкой. — Ты меня поняла?

— Да, матушка.

Отлично тогда выдвигаемся, — женщина развернулась, направляясь к выходу из поместья, и Амалтэя поспешила за ней.

Они ехали вместе, в одной карете, — девочка не обрадовалась этому факту. Будь у неё выбор, она предпочла бы не видеть мать, но та ясно выразилась, что пред Альфиосами они должны изобразить образцовую пару матери и дочки.

Амалтэя неловко сидела перед матушкой, что безразлично уставилась в окно, — она выглядела даже элегантно, будучи в спокойствии и не гневаясь. Девочка кинула взгляд на свои шоколадные локоны, столь чужие и непривычные, — её истинная внешность была слишком примечательна, и герцог бы сразу заподозрил что-то неладное, так что графиня раскошелилась на мага: тот поколдовал над одной неприметной заколкой, почти невидимой, которую младшая Маргарита должна будет носить не снимая, — она преобразовала её серебристые локоны на каштановые, создавая видимость, будто она ими пошла в мать.

Графиня этого самого колдуна нашла лишь недавно, — до сего момента Амалтэя не могла даже выходить из дома, ведь это было слишком рискованно, — а лишние риски матушке не нужны. Женщине пришлось одно время искать мага, коих было довольно мало, — а потом ещё и уговаривать того выполнить её довольно простенький заказ.

Амалтэе было почти стыдно, что на такую никчёмность, как она, потратили столько сил. Из-за этого матушка и гневалась в последнее время, — заколка больно ударила по бюджету семьи, и теперь она без устали напоминала дражайшей дочери, что та должна быть благодарна за оказанную милость, — её ведь могли на всю жизнь оставить дома, и лишь в подходящий момент вытащить на свет.

И Амалтэя терпела все неудобства, будучи глубоко благодарна за непривычную доброту матери.

Глаза ей сохранили родные, — мутно-янтарные, пустые, будто стекляшки какие. Амалтэе никогда не нравились свои глаза, — будто у дохлой рыбы, как говорила матушка. По её легенде, они достались ей от не настоящего отца, — тот был брюнетом со светло-карими глазами, почти янтарными, — не составило труда изобразить, будто его дочери досталась более светлая версия его глаз…

Нарядное платье отдавалось неприятной тяжестью, откровенно неудобное. Девочка не понимала, как матушка ежедневно ходит в таких же, — но это потому что Амалтэя не настоящая леди. Истинные леди долждны носить подобное элегантно, чувствуя себя в них словно рыба в воде, — матушка была истинной леди, в отличии от несуразной Амалтэи.....

Маргарита целиком погрузилась в свои размышления, пусто уставившись в окно. Поместье Альфиос находилось недалеко, так что путь займёт не более часа, — за окном мелькали улочки города, и Амалтэя скучающе вглядывалась в неприметные и серые лица прохожих крестьян, что с трепетом всматривались в роскошную карету Графини Маргариты, — некоторые отличались презрением или чем-то иным в глазах, но все они были одинаковыми, — серая масса, не достойная внимания.

Столь скучные, они проживут такие же скучные и непримечательные жизни, — какое до них дело высшему свету?..

Аристократия всегда возвышалась над простым людом, — абсолютная истина, которую ничто не поштанёт. Кто бы что не говорил, но даже в душах самых нищих дворян будет храниться врождённое превосходство по отношению к более низшим сословиям.

Амалтэя, сама того не осознавая, была истинной аристократкой, — возвышающаяся над окружающими, гордая и выделяющаяся.

Такой и положено быть дочери Герцога Альфиоса и Розарии Маргариты.***

Дженнет дэ Эльджео Обелия

Маленькая принцесса вот уже несколько дней была вне себя от счастья, — и на то были веские причины: будучи тайным ребёнком императора, её всячески оберегали от внешего мира, и, соответственно, от людей. Малышке Дженнет не разрешалось в одиночку, без сопровождения дядюшки или Иезекииля выходить из поместья; у неё не было других друзей-ровесников, кроме юного Альфиоса, — но и тот вскоре уехал на обучение в Арланту, отчего малышка осталась совершенно одна; почти всё время она должна была носить специальное колечко, преобразовывающие её топазовые глаза на обычные синие.

В общем, невыносимые для ребёнка условия.

Поэтому новость о том, что в поместье Альфиос приедет её кузина потрясла и обрадовала её, — наконец-то, наконец-то она не будет одна! Теперь её любимые чаепития с куклами она будет проводить не одна, ей будет с кем обсудить недавно прочитанную сказку, а новые платья они будут выбирать вместе!

Дженнет подпрыгивала в нетерпении, — настолько девочку захватили неожиданные перспективы иметь долгожданную подругу.

Принцесса и раньше слышала о наличии у неё кузины, — единственная дочь тётушки Розарии, что до недавнего времени тяжело болела. Поэтому заботливая тётушка не выпускала ту из дома, пока та наконец не выздоровела, — и теперь сможет приехать к дядюшке!

Наконец настал тот самый день: Дженни одели несколько нарядней, чем обычно, и теперь она стояла чуть впереди взволнованного дядюшки, — как раз должна подъехать карета тётушки. И она не опоздала: в отделении завиднелись пара элегантных лошадей, что цокали копытами им навстречу.

Дженнет взволнованно сжала кулачки, — она немигающим взглядом упёрлась в приближающуюся карету, не в силах поверить в то, что к ней сейчас приезжает её…кузина. Она ухватилась за рукав дяди, что успокаивающе похлопал её по плечу, — максимум проявления эмоций в сторону принцессы.

В обычной ситуации Дженни бы обиделась, ведь с Иезекиилем герцог позволял себе гораздо больше, но сейчас ей не было до этого дела, — всё внимание девочки захватила мучительно-медленно приближающаяся карета, в которой находились её тётушка и незнакомая, но уже безмерно любимая сестрёнка.

Наконец, карета остановилась. Герцог тут же начал движение в её сторону, и Дженни последовала за ним, — мужчина кивком поприветствовал кучера, а затем открыл дверцу кареты, подав руку выходящим из неё особам: её знакомая и привычная тётушка, что тут же ласково улыбнулась навстречу племяннице, и следом…

Дженнет задержала дыхание: из роскошной, изящной кареты выпорхнула не менее элегантная леди, — принцесса даже не сразу поняла, что это её ровесница, настолько та была аристократична. Белая, молочная кожа без каких-либо родинок или пятен, в отличии от графини, чей подбородок украшала маленькая родинка-точка; слегка узкие, в окружении густых ресниц глаза, спокойные, даже прохладные; каскад длинных вьющихся шоколадных волос, так схожих с самой Дженни, — дух захватывало то, насколько они похожи.

Сестрёнка была наряжена в на вид довольно тяжёлое, роскошное платье, в котором она смотрелась идеально, — роскошное платье для роскошной леди, как иногда говорили слуги.

Ждении ощутила лёгкое тепло на щеках, — она была уверена, что её щёчки покраснели.

— Здраствуй, дорогая, — графиня, закончив формальности с герцогом, тут же переключилась на племянницу, — уверена, ты уже заждалась нас. Не буду томить: я рада познакомить тебя с моей драгоценной дочерью, Амалтэей, — надеюсь, вы подружитесь.

Дженнет кивнула, всё ещё не сводя взгляда с сестры, — та незамедлительно, вслед за матерью, заговорила:

— Здраствуй, — она произнесла спокойно, со слегка флегматичным видом, но в уголках глаз мелькнула слабая улыбка, — матушка много о тебе рассказывала, и я счастлива наконец-то с тобой встретиться, сестрёнка.

Дженнет робко ответила, стеснительно прячась за ладонью дядюшки:

— И-и я.***

Несмотря на явный приказ тётушки, Амалтэя ослушалась. Впервые.

Пред кузиной и настоящим отцом ей нужно было изображать милую, скромную, весёлую девчушку. Малышкой, что заочно обожает свою сестрёнку, её верной подругой, — за её старания её ждало бы вознаграждение под конец, когда драгоценная принцесса станет влиятельной императрицей-марионеткой, что сполна отблагодарит её за годы преданности.

Род Маргарит возвыситься до небес, поглотив герцогство Альфиос и будучи в милости правителя, — идеальное будущее, не так ли?..

Но Амалтэя не смогла.

Её лицо будто окаменело, когда она впервые увидела свою маленькую кузину, — тоненькую и хрупкую, ангелоподобную, — теперь Амалтэя знала значение этого слова и могла с полной уверенностью заявить, что её сестрёнка была именно что ангелом.

Она остро почувствовала собственную никчёность, — Амалтэя столь отвратительна по сравнению с кузиной…

Маргарита могла лишь молча сохранять каменное лицо и следовать вдолбленным в подкорку правилам приличия.***

Впервые увидев друг друга, у девочек мелькнула идентичная мысль:

«Она прекрасна».

Принцесса восхищалась собранностью кузины, её идеальными манерами и невероятной аристократичностью. Её взгляд янтарных глаз пронзал насквозь, заставляя нервничать и сомневаться в самом себе. Всегда аккуратна и утончённа, и всё, что бы она не делала, выглядит изящно, будто она оттачивала эти движения целую вечность.

Амалтэя будто была дорогой куклой, — холодная, спокойная и прекрасная.

Но у этой куклы была своя слабость, — любимая сестрёнка.

Амалтэя всегда стояла верной тенью позади солнечной кузины. Они были противоположностями, — мрачная старшая и жизнерадостная младшая, — довольно стеснительная, но её улыбка была самой-самой прекрасной. Дженнет всегда не хватало уверенности в себе, и Амалтэя не уставала уверять её, что она самая лучшая, и ей не стоит сомневаться в этом.

Принцесса была слегка неловкой, часто терялась в разговорах, нервничала и была далеко не идеальной, — но именно это делало её живой, в отличии от внешне бездушной Амалтэи, которую волновало лишь одно, — благополучие и счастье сестрёнки.

На себя ей было плевать.***

— Как думаешь, дядюшка всё же представит меня Его Величеству?.. — задумчиво спросила принцесса, мечтательно уставившись в окно, — на ночное небо, затянутое облаками, и лишь бледная луна выделялась в кромешной тьме.

Амалтэя, что до этого тщательно расчесывала свои волосы, обернулась, вперив в сестру жалостливый взгляд.

— Не думаю, — она тихо ответила, опасаясь ранить кузину.

—… почему? — принцесса робко спросила, опустив погрустневший взгляд в сад, — его освещал тусклый лунный свет, отчего некоторые деревья и беседки можно было разглядеть. Старшая Маргарита подошла к сестре, тихо присев рядом и начав мягко перебирать её шоколадные локоны, заплетённые в несколько косичек.

Волосы принцессы были прямыми, обычными, но девочка отчаянно хотела хотя бы закрутить их на кончиках, — Амалтэя с горечью понимала, что дело в наследнице престола и её волнистых волосах. Она чувстовала небольшую обиду, — златовласая принцесса раздражала её всё больше и больше.

Точнее, раздражала не она, а то, насколько Дженнет мечтала о семье, — она горела любовью к папочке и сестричке, с нетерпением ожидая момента, когда её всё же представят им. И тогда они заживут счастливо.....

…но ведь рядом с младшей есть она, Амалтэя, родная кузина, — так почему…?

— Это не выгодно герцогу, ведь у императора уже есть любимая дочь, — жестокие, но правдивые слова извергались из уст молодой графини. Амалтэя желала как можно быстрее разрушить наивные видения сестры, дабы та наконец поняла, — её единственная семья прямо пред ней, и это Амалтэя, а не какой-то там император.

Дженнет  мрачнела на глазах, — голова понуро опустилась, и она часто заморгала, пытаясь сдержать слёзы.

Старшая замерла, запоздало приложив ладонь ко рту, — что же она сейчас наговорила?.. Она обидела сестрёнку, руководствуясь столь глупой обидой..... Дженнет ведь не Амалтэя, — она мечтает о семье, полноценной, и ей не плевать на отца, как старшей.....

— Прости! — Маргарита тут же подскочила и обняла сестру, шепча извинения, судорожно пытаясь самой не заплакать. Она облегчённо выдохнула, когда чужие тонкие ручки обняли в ответ.

— Ничего.....тем более, ты права, я и правда не нужна Его Величеству…

— Не говори так, — Амалтэя сурово нахмурилась, — это просто я наговорила всякую чушь, тебе не стоит верить в мои бредни. Ведь как можно не полюбить такого ангела, как ты, сестрёнка?..

Дженнет улыбнулась, сдерживая всхлипы, — слова сестры грели сердце.***

— Прости… хнык… ты… так пострадала… из-за меня… — принцесса рыдала, сжимая в объятиях растерянную сестру. Серебристые волосы той, более не скрытые магией, свободно заструились по спине, а светлые, янтарные глаза больше не пугали, — ранее бездушные, теперь они горели жизнью, любовью.

Они обнимались, не обращая внимания на шокированные возгласы где-то недалеко, — вид дочери Розарии Маргариты, чьи каштановые волосы посветлели, отчего она стала подозрительно похожа на представителя рода Альфиос, несомненно, был…неожиданным.

Разрушенное помещение, что когда-то было роскошным залом, а теперь выглядело как место взрыва, — обломки, раскиданые по всему залу, разрушенные предметы мебели, а кое-где даже виднелась кровь. В эпицентре всего этого беспорядка стояла горстка людей, но особенно выделялись они: две девушки, что сидели и обнимались посреди этого хаоса.

Вторая принцесса дрожала, удивительно сильно сжимая в объятиях сестру.

Старшая Маргарита разительно отличалась от себя привычной: вечно уложенные волосы растрепались, да и были теперь серебристыми, вместо ранее кофейных; с её растерянного, слегка испуганного лица глядели янтарные, почти золотистые глаза, ранее всегда спокойные и холодные; она судорожно цеплялась за сестру, прикрывая слезящиеся глаза, грозясь позорно расплакаться на публике.

Она с ужасом кинула взгляд на свои волосы, принявшие истинный цвет, — неподалёку она заметила свою заколку, и дрожащей рукой потянулась к ней, сама не понимая, зачем?

Ее  личность уже раскрыта, нет смысла больше притворяться. Теперь весь белый свет узнает правду, — а точнее то, что Амалтэя Маргарита, дочь погибшего много лет назад графа, на деле является незаконнорожденным ребёнком Герцога Альфиоса и распутной Графини Маргариты.

…но Амалтэя продолжала тянуться к заколке, схватив её дрожащими пальцами. Она на секунду сжала её в ладони, раздумывая, а затем, приняв решение, отбросила её куда-подальше. Она лишь крепче обняла всхлипывающую сестрёнку, позволяя той уткнуться в своё плечо.

— Нет твоей вины в том, что ты смогла противостоять Аэтернитасу, а я — нет, — графиня спокойно ответила, поглаживая принцессу по спинке, — наоборот, ты должна восхищаться собой, — я такая слабачка, раз проиграла этому куску дерьма…

Дженнет улыбнулась сквозь слёзы, — её всегда веселила ругань сестры, которую изредка позволяла себе приличная Амалтэя. Впрочем, она тут же помрачнела, вспонив причину, по которой сестрёнка проиграла «этому куску дерьма».

—… прости меня. Я-я.я…я так игнорировала тебя, в погоне за «настоящей семьей», что совсем забыла, что моя настоящая семья — это ты. Мне не стоило вести себя та-ак…я такая дура-а…уа…прости, сестрёнка, я больше не буду… хнык.

Амалтэя удивлённо смотрела на принцессу, что целиком погрузилась в самоуничижающие мысли, — янтарные глаза увлажнились, и графине было уже совершенно плевать на то, что она сейчас заревёт на глазах у императорской семьи: она тонко всхлипнула, теперь уже сама утыкаясь в сестру и рыдая громко, навзрыд.

Помнится, она редко когда столь откровенно плакала, — холодная сдержанность была верной маской, которую Амалтэя не планировала разбивать.

Две девушки заливались слезами и обнимали друг друга посреди разрушенного зала, — чудная картина, не правда?..***

— Тэя… — принцесса тихо окликнула сестру. Амалтэя обернулась, устремив в её сторону вопросительный взгляд, — она была занята вышивкой, старательно что-то вырисовывая на белой ткани в руках, — …что же тогда тебе говорил Аэтернитас?

Маргарита прекратила движения, непонятно уставившись на иголку в своих руках.

— Ничего важного, сестрёнка, но раз ты так хочешь знать: он внушал мне, что я — не настоящая твоя сестра, и ты всегда будешь отдавать предпочтение Атанасии.

Дженнет с удивлением глянула на сестру, тут же кинувшись её обнимать:

— Сестрёнка… — она робко начала, как вдруг её перебила улыбающаяся Амалтэя, чьи глаза сверкали нежностью:

Но я-то знаю, что это ложь, и мы с тобой настоящие сёстры, — что бы там не говорил этот жалкий дух. Какие подлые приёмчики с его стороны, не скажешь?

Дженнет кивнула, улыбаясь в ответ.***

Клод дэ Эльджео Обелия

Клод с безразличием оглянулся на тихий оклик, — позади, с беспокойством сминая в руках розовую ленту принцессы, стояла маленькая копия той девки, Пенелопы. Император напряг память, с усилием вспомниая личность девочки, — Дженнет Маргарита, воспитанница белого пса.

Она глядела наивно, мечтательно, — в корне отличаясь от едких зелёных глаз матери. Правитель тут же нашёл ещё одно отличие, — чистое лицо, на котором отсутствовала фамильная родинка Джудитов.

Интерес к девчонке тут же пропал, — та пришла всего лишь вернуть дочери ленту, ничего особенного. Клод уже собирался уходить, приказав Феликсу выбросить ленту, провалявшуюся на полу, как вдруг прозвучал встревоженный, девичьий голос:

— Дженнет! — девчонка тут же обернулась, навстречу другой девушке, — Клод кинул туда ленивый взгляд, отстранённо оглядывая запыхавшуюся, обеспокоенную дворянку: длинные, закрученные у кончиков волосы кофейного оттенка, что слегка растрепались от бега; золотистые, янтарные глаза озабоченно оглядывали отродье Пенелопы, бегло проверяя на наличие повреждений, — затем она тут же перевела взгляд на императора, склонившись в изящном, наверняка не раз отрепетированном поклоне.

— Приветствую вас, Ваше Величество, солнце нашей империи, а также Её Высочество Принцессу Атанасию, — прозвучал её ровный, спокойный голос, янтарные глаза тут же похолодели, а на лице тем временем расцвело вежливое выражение, — прошу прощения за мой неподобающий вид, я спешила к сестре.

Сестре?

Клод повнимательнее вгляделся во внешность обоих девочек, отмечая их внешнее сходство, — да они были практически на одно лицо, за исключением глаз и оттенка волос. Очередное имя всплыло в памяти, — Амалтэя Маргарита, племянница Пенелопы и отпрыск её сестры, Розарии.

Присутствие рядом с собой уже двух людей, кровно связанных с бывшей невестой, Клод уже выносить не мог, — он раздражённо отвернулся, кинув холодным тоном:

Достаточно Уходим, Атанасия, — он развернулся, а дочь, что до этого смешанно пялилась на обеих девушек, заторможенно последовала за ним. Феликс, слегка посомневавшись, так же поспешил за Его Величеством.

Лишь две пары глаз провожали их спины: наивный, сверкающий взгляд, противоположностью которого выступил ледяной золотистый.***

В золотисто-янтарной радужке, ранее будто состоящая из чистого золота, теперь виднелся красный, яркий зрачок, — последствия одержимости темным духом. Светлые локоны змеились, извиваясь в воздухе сами по себе, — поистине жуткое зрелище. На белоснежных щеках блестели тонкие дорожки прозрачных слёз, — видимо, дух говорил девушке нечто ужасное настолько, что она не выдержала.

Все замерли, — вторая принцесса, которую сжимала в объятиях первая, с ужасом уставилась на сестру, с отчаянием оборачиваясь на придворного мага, что с раздражением глядел на в очередной раз попытавшего удачу Аэтернитаса, — и в этот раз тому повезло: видно, Амалтэя Маргарита оказалось той, чьё сердце было наиболее хрупким из всех присутствующих.

Клод напряжённо наблюдал за девчонкой, готовый в любой момент защитить дочь, — придворный маг, раздражённо вздохнув, поднял руку, готовый наконец прикончить предка императорской семьи.

Но этого не понадобилось:

— Заткнись! — прозвучал гневный выкрик, явно исходящий от Маргариты, — она упала на колени, прижимая руки к голове, закусывая губу до крови, — завали хлебало, жалкий кусок дерьма!

Она кричала что-то ещё, не обращая внимания на явный шок Атанасии, — она-то думала, что идеальная графиня таких слов и не знает, но Амалтэя доказала, что и её можно довести до подобного состояния.

Придворный маг тем временем наконец-то приступил к делу, — вдалеке прозвучали отчаянные ругательства Аэтернитаса, что проклинал всех на свете: Анастасиуса за его слабость; Дженнет за её «блядскую» силу воли; Лукаса за его безразличие, Клода за то, что тот не сдался и не отчалил на тот свет; Атанасию за то, что спасла его; а Амалтэю так, за компанию.

Но в конце-концов он окончательно затих, — колдун чёрной башни облегчённо вздохнул, брезгливо оттряхивая руки.

Пока две девушки судорожно обнимались, прибыла стража, и они, под шокированные взгляды второй принцессы, наполненные ужасом, схватили бывшего императора Анастасиуса, — они незамедлительно поволокли того в камеру, в этот раз окончательно.

Жизнь для кого-то налаживалась, а для кого-то катилась в бездну.***

Трогательная сцена прощания одной семьи, — разве не мило?.

Клод напряжённо вглядывался в идентичное лицо брата, — а из окна кареты любопытно выглядывала голова племянницы, что с ожиданием наблюдала за общением папы с дядей. Он что-то тихонько нашептала сидящей рядом сестре, отчего та бесшумно хихикнула.

Амалтэя Маргарита ещё никогда не выглядела такой счастливой, — она наконец перестала скрывать свою истинную внешность, и теперь весь мир мог наблюдать её блестящие снежные локоны, сверкающие искренним счастьем янтари, а на нежных губах виднелась мягкая улыбка, — казалось, что она в конце-концов обрела свой покой.

Маленькая графиня наконец-то была счастлива рядом с любимой сестрой и её отцом, которого она могла назвать и своим. Она совершенно открыто обнимала кузину, больше не боясь показывать искренние эмоции, — они вместе, несмотря на угасшее семейное сходство, выглядели как настоящие сёстры.

Клод отрешённо наблюдал с высоты птичьего полёта за тем, как отдаляется карета старшего брата, на то, как он неуверенно машет рукой, а вот его дочь, не стесняясь, энергично махала дяде с кузиной, — Атанасия отзеркалила её действия, солнечно улыбаясь.

Император и сам не заметил, как искренняя улыбка расползлась на его губах, — впервые за долгое время он чувствовал лишь покой и умиротворение.***

Феликс Робейн

Феликс всегда недолюбливал Розарию Джудит, а затем и Маргариту, — его настораживало её хитрое лицо, лисий прищур ведьмовских глаз, жеманные алые губы, изогнутые в едкой насмешке.

Ранняя смерть её новообретённого супруга также насторожила рыцаря, — никаких весомых доказательств о её причастности найти не удалось, но Робейну так и чудилось мрачное торжество в колдовских глазах графини, которая трагично, приложив платочек к уголку глаз, пускала траурные слёзы у могилы мужа, бережно прижимая к себе свёрток со спящим младенцем.

О младенце был отдельный разговор, — смерть отца сразу после рождения — хорошое начало, не так ли?

Как Феликс слышал, это была девочка: недоношенная, от того болезненно-хрупкая и слабая. «Заботливая» графиня отчаянно берегла её, не являя миру до её девятилетия, оправдываясь тем, что «драгоценная Амалтэя может заболеть, её нельзя выпускать из поместья».

Сам ребёнок рыцарю был безразличен, — ну отпрыск он этой Розарии, и что дальше? Разве что было чуточку жаль девочку, — с таким-то родителем сладкой жизни ей не видать.***

Атанасия дэ Эльджео Обелия

В  темнице было холодно и сыро, по каменным стенам ползали крупные, отвратные жуки и прочая живность, в углах таились паутины, на которых гордо восседали огроменные пауки, а рядом изредка пробегали толстые крысы, — прекрасная компания для Принцессы Обелийской Империи, — первой, между прочим.

Но Атанасия больше не принцесса.

Она мерзкая преступница, что посмела попытаться отравить Принцессу Дженнет, любимицу всего народа, — и даже императора, её любимого отца. День назад вторая принцесса нежданно свалилась в обморок, пред этим успев пару раз натужно покашлять в белоснежные перчаточки, — на них алым пятном расползлась драгоценная кровь принцессы.

Атанасию тогда тут же, даже не изволив спросить: «что же тут произошло?», потащили в темницу, — поначалу она яро оспаривала свою виновность, но под конец уже вяло шептала о своей непричастности, понимая: её никто не спасёт, даже не выслушает.

Ведь она — Атанасия, брошенная принцесса, на которую всем плевать. Никто даже не почешется, когда её казнят. Все лишь с облегчением подумают: «наконец-то эта мерзавка подохла, туда ей и дорога».

Ведь кто подумает жалеть убийцу Принцессы Дженнет?..

Атанасия всхлипнула, слегка сгорбившись. Как же ей надоело: неужели она так много просила? Неужели она заслуживает весь этот ужас? Чем была недопустима её мольба о любви отца?..

Вдалеке послышались тихие шаги, и девушка со страхом подняла голову, — а вдруг её пришли казнить? Тихий стук каблуков становиться всё ближе, усиливая беспокойство Атанасии. Она немигающе вглядывалась в темноту, освещаемую лишь тусклым лунным светом из решётчатого окошка в её камере.

Наконец, на свету показались ноги незнакомца, — это были определённо женские туфельки. Атанасия с недоумением подняла взгляд, — из тьмы, скрытая тканью тёмного плаща, на неё бесстрастно глядела Амалтэя Маргарита, драгоценная кузина её сестры, с которой у той очень тёплые отношения, — какими могли быть и её отношения с Атанасией.

Девушка непонятным взглядом оглядела камеру принцессу, в отвращении поморщившись, но тут же вернув прежнее выражение лица, — холодное, равнодушное.

Она молчала, Атанасия тоже. Последняя ожидала слов от первой, а вот причины молчания Амалтэи были неясны.

—… мне жаль вас.

Атанасия шокированно подняла взгляд, — не слов жалости она ожидала от ледяной глыбы Амалтэи, что характером была черствее сухаря. До отца, правда, не дотягивала, но всё же.

—… что мне от твоей жалости? — первый шок прошёл, и принцесса сделала вполне справедливое замечание.

— Ничего, — девушка спокойно ответила, опустив апатичный взгляд, — абсолютно ничего. Просто хочу, чтобы вы понимали: вам просто не повезло.

Атанасия с вялым удивлением уставилась на дворянку, что невозмутимо продолжила свой монолог:

— Мне жаль, что такая невинная овечка, как вы, попала в подобную ситуацию. Вам бы стоило счастливо жить с любящими родителями, сохранять свою детскую наивность как можно дольше, но вам просто не повезло вязаться в борьбу за престол, где сильный пожирает слабого. Как видите, слабым оказались вы, принцесса.

У Атанасии даже не оставалось сил на возмущение, — девушка извергала абсолютную правду. Жестокую, несправедливую, но правду.

— Мне жаль, — повторила дворянка, кинула на принцессу последний сожалеющий, искренний взгляд, и круто развернулась, направляясь к выходу.

Атанасия осталась одна, и в голове её эхом вторил мелодичный женский голос:

« Мне жаль »***

Таково было последнее воспоминание принцессы пред тем, как её на следующий день повели на эшафот, под крики и улюлюканье жадной до зрелищ толпы.

Атанасия утомлённо вздохнула, вяло жуя свои любимые шоколадные печеньки.

Всё шло прекрасно: папочка любит и балует её, и Атанасия счастлива. Но раз за разом, вспоминая оригинальный роман, она заражается беспокойством и нервозностью, — появление Амалтэи могло разрушить её идиллию. В романе хорошо показали характер сестры главной героини: она была этаким яндэре в мягкой форме, что всюду следовала за главной героиней и оберегала её от всего, — Дженнет была даже ближе с ней, чем с кем-либо другим.

Также упоминалось, что ложные обвинения в сторону Атанасии подстроили Графиня Маргарита совместно с дочерью, — обе преследовали одну цель: избавить драгоценную Дженнет от конкурентов, хотя первую принцессу за такового и считать-то было трудно.

Что могла сделать беспомощная девочка без капли влияния или хотя бы уважения?

Роман заканчивался сценой, где Амалтэя исповедовалась в камере пред Атанасией, раскрывая ей жестокую реальность, — довольно мягко, не пытаясь сломать. Кажется, Амалтэя и вправду испытывала лёгкое сожаление, — которое, впрочем, не помешало ей подставить несчастную принцессу.

Атанасия ощутила лёгкую дрожь по позвоночнику.***

— Прощайте, принцесса, — кивнула девушка, а взгляд едва-едва потеплел, — уже великое достижение для Атанасии.

Принцесса множество раз проводила чаепития, и, приглашая Дженнет, не могла проигнорировать её сестру, — в отличии от солнечной Дженнет та всегда вела себя холодно и излишне вежливо, но, в последнее время, она кажется слегка подобрела по отношению к принцессе, — немало этому поспособствовало совместное проживание под одной крышей, в поместье Альфиос.

Атанасия тепло улыбнулась в ответ, провожая двух сестёр в путь.

В конце-концов, её опасения по поводу Амалтэи Маргариты не оправдались: она была лишь брошенным ребёнком, что была готова на многое ради любимой сестры. Будто волчонок, которого пригрела ангельская натура Дженнет, и теперь превратившись в верного пёсика для своей госпожи, — но вторая принцесса не нуждалась в слуге.

Дженнет нуждалась в сестре, и Амалтэя только недавно поняла это.

А Атанасия искренне рада за обеих.***

Роджер Альфиос

Герцог отстранённо вглядывался в надгробие, одетый в траурные одежды, и в знак поддержки сжимал плечо стоявшей сбоку девочке, — её янтарные глаза холодно оглядывали место захоронения матери, будучи совершенно безразличной к вести о её гибели.

Роджер про себя покачал головой, — что же такого натворила Розария со своим ребёнком, раз тот настолько холоден при её же похоронах? Даже Дженнет и то больше скорбела, — а ведь Розария лишь её тётя, а не мать.

Впрочем, Альфиос и не осуждал эту девочку, — он знал графиню и её «методы воспитания».

Согласно завещанию Графини Маргариты, после её смерти опека над её дочерью переходит к её хорошему знакомому, Герцогу Альфиосу. Роджер благодарил Розарию хотя бы за это, — она знал ближайших родственников Маргаритов, и искренне не желал ребёнку такой участи.

Маленькая  Амалтэя вполне ему симпатизировала, — была спокойной и тихой девочкой, слегка флегматичной, — удивительно похожей на него самого в детстве. Поэтому, он не возражал о принятии опеки над ней, и был уверен в своём решении, — тем более, что у девочки с сыном были хорошие отношения, как и с Дженнет, с которой они вообще лучшие подруги, так что с этой стороны тоже проблем не будет.

Роджер кивнул своим мыслям и обернулся к Амалтэе, мягко ей улыбнувшись:

— Что же, пойдём?

Он протянул ей руку, и девочка, слегка посомневавшись, ухватилась за его ладонь.***

— Как долго ты планировала это скрывать?.. — глухо спросил герцог, пусто уставившись в пространство пред ним. Сбоку, низко опустив серебристую голову, сидела Амалтэя: он выглядела пришибленной, удивительно робкой.

— … я не знаю, — с небольшой задержкой ответила девушка, тихим тоном, — матушка ничего не говорила о том, что делать в такой ситуации.

Матушка.

Роджер опустил голову, всё ещё пребывая в прострации, — его ошеломила новость о том, что, оказывается, всё это время у него наличествовала ещё и дочь, да ещё и от Разарии, с которой он не помнил, как переспал. Кажется, это произошло тогда, когда они напились вместе, незадолго до известия о её беременности, — что же, теперь Альфиос больше не будет пить.

Никогда.

Вдруг последствия будут ещё неожиданнее, чем дополнительный отпрыск.***

Анастасиус дэ Эльджео Обелия

Если его дочь была ангелочком, то её сестра — её хранительницей.

Анастасиус с умилением, — его бы не поняли, поэтому умилялся он про себя, — наблюдал за тем, как девочка незаметно, как она думала, встаёт впереди сестры, слегка закрывая её рукой, — то была её реакция при встрече с незнакомцем. Она с почти-невидимым напряжением вглядывалась в лицо «Виконта Паттерсона», осторожно ему отвечая и в целом была очень подозрительной девочкой.

Анастасиус был бы даже рад, что у дочери такая хорошая сестра, если бы та сейчас не препятствовала его общению с дочуркой.

Поэтому, вмиг поборов внезапное умиление, бывший император в личине виконта тепло улыбнулся, — а в планах появилась ещё одна строчка: «как можно быстрее заполучить доверие этой девочки».***Анастасиус пришёл в сознание резким рывком, растерянно приложив ладонь к гудящей голове, — явный признак того, что чуть ранее в теле царствовал дух. Он зажмурился, прогоняя головную боль, и лишь парой секунд позже обнаружил, в каком положении находится:

Он  находился у стены, в одном из коридоров поместья Альфиос, а пред ним, со страхом вжимаясь в гладкую поверхность позади, на него с ужасом глядела… Амалтэя Маргарита. Мужчина моргнул, с недоумением в антрацитовых глазах оглядывая девушку: та выглядела напряжённой, — но вместе с тем и испуганной, будто вот-вот расплачется.

Он отошёл на пару шагов, всё ещё выглядя растерянным:

—… что произошло? — он тихо спросил, не надеясь получить ответ: ребёнок пред ним выглядел излишне испуганным, чтобы хоть что-то внятно объяснить. Амалтэя медленно перевела на него немигающий взгляд, на пару мгновений замерев. Будто…будто бы не веря в него, в то, что он — это больше не то чудовище.

Она зажмурилась, и, тихо выдохнув, внезапно кинулась к нему в объятия, обвивая тонкими девичьими ручками его туловище.

Анастасиус моментально понял, в чём дело, — кажется, в этот раз, в момент потери контроля, для Амалтэи произошло нечто ужасное. То, отчего даже эта сдержанная дворянка, воспитанная в лучших традициях аристократии, которая не любила проявлять пред кем-либо, кроме сестры, свои эмоции, — сорвалась.

Анастасиус за это время даже проникся к этой подозрительной по началу девочке симпатией, — очаровательный ребёнок, на самом деле. Очаровательный в своей подозрительности, забавно нахмуренным бровкам, когда кто-то приближался к сестрёнке больше, чем нужно; надутым губам, когда любящий поиздеваться Анастасиус вновь заслужил её недовольство; и по-детски тяжёлому взгляду, в котором, на самой глубине, таилась привязанность.

Мужчина осторожно обнял в ответ, чувствуя лёгкую дрожь её спины, рыдания, которые сотрясали её тело. Амалтэя в отчаянии цеплялась за ткань его пиджака, утыкаясь в ключицы, тихо шепча:

—… о-о…он ужа…-асе-ен, — она заикалась, описывая тот страх, что она испытала пред ним. Как она дрожала, когда его пальцы схватили её за челюсть, вынуждая смотреть ему прямо в лицо, — потом наверняка проявятся лиловые синяки от его жёсткой хватки; какой ужас внушали его горящие алым глаза, будто только-только пролитая людская кровь; как он насмешливо усмехался, произнеся свои «напутствия».

Анастасиус понимающе кивал, — сам прошёл через подобное когда-то в детстве, — и мягко гладил плачущую от пережитого ужаса девочку по голове, тихо шепча утешения.

Нежно целуя девочку в открытый лоб, Анастасиус, подняв мрачные антрацитовые глаза, пообещал самому себе:

Я духа.

Ради Дженнет.

Ради Амалтэи. »***

Анастасиус отстранённо вглядывался в окно, задумчиво уставившись на мелькающие пейзажи. Карета ехала плавно и быстро, никакого дискомфорта для пассажиров, — спасибо за это дорогому братцу.

Напротив оживлённо болтали две девочки, почти что девушки, — они с одинаково горящими глазами обсуждали какой-то, — мужчина усмехнулся, — женский роман. Однако веселился он недолго, — слух уловил предмет беседы юных дев: они с жаром спорили о… главном фаворите.

Нет, само по себе это не было удивительно: Анастасиус прекрасно знал о частом увлечении юных дворянок в виде чтения романов с уклоном в романтику, но Обелия отчаянно надеялся, что его девочек подобное не затронет, — а если и затронет, то не слишком сильно…

Потому что слушать то, как одна пылко защищает какого-то там «Рафаэлло», а другая — длинноволого красавца по имени «Генрих», — это выше его сил.

— Но Рафи такой милый, ты только вспомни, как романтично он ухаживал за Каеной… — мечтательно прикрыла изумрудные глазки принцесса, явно уплыв куда-то в свои мечтания. Анастасиус перекрестился, — он уже недолюбливал всех мужчин с таким идиотским именем.

Амалтэя тем временем вытащила сестру из её мечтаний своим едва ровным, подрагивающим от возбуждения голосом:

— Да, но он такой предсказуемый. В первой жизни игнорил, а теперь вот влюблённый щеночек? — Амалтэя скептично подняла брови, ясно показывая, что она думает о таком «перевоплощении», — Вот Генрих поинтереснее будет, — пока что у него образ злодея, но ты только представь, какой динамичной будет его романтическая линия с Каеной…

Теперь уже старшая уплыла в свои фантазии.

Анастасиус уже дважды перекрестился, тем не менее отмечая, что дочери нравятся «милые щеночки», а вот племяннице больше по нраву «загадочные злодеи». Если что он знает, от кого отбиваться.

Пока бывший император погрузился в свои мрачно-торжественные мысли, его внезапно отвлёк взбудораженный голос дочери:

— Папа, ты слышал нас? — мужчина отвлёкся от разглядывания пейзажей и лениво обернулся к девочке, молча кивая, — так как думаешь, кто лучше: Рафаэлло или же Генрих?

Честно Анастасиус растерялся, — округлил глаза, не зная, что ответить. На него с ожиданием уставились две пары глаз, и он, недолго думая, ляпнул:

— Я вообще думаю, что главной героине не нужны никакие кавалеры и пусть она будет независимой женщиной, — он убеждённо сказал, чувствуя, как глаза девочек наполняются невиданным удивлением, а затем и пожаром несогласия:

— А я считаю, что…

— Но папа, я думаю, что…

Совсем скоро Анастасиус и сам не заметил, как начал оживлённо спорить с девочками, доказывая свою точки зрения, а те в ответ убеждали его в обратном, на время объединившись против одного соперника — папы и дяди.***

Иезекииль Альфиос

Возвращаясь домой из Академии, Иезекииль не думал, что его встретит не одна Дженнет с отцом, а кое-кто ещё, — позади воспитанницы Альфиосов, равнодушно встречая его растерянный взгляд, стояла она: холодный вид, чинно сложенные на уровне живота ладошки, редкая улыбка, когда к ней обращалась Дженнет.

Альфиос недоумевал, пока чуть позже ему её не представили, — это оказалась двоюродная сестра Дженнет, дочь тётушки Розарии. Впечатление она производила приятное, поэтому мальчик решил попытать удачу, — пообщаться с ней.

И не пожалел, — она оказалось на равне с ним же в интеллекте: с ней можно было поболтать, она умела поддержать беседу так, чтобы и ему было интересно, а ещё у неё оказалось много разных идей, — ну чем не идеальный собеседник для гениального мальчика?

Поэтому вскоре Иезекииль с сожалением прощался с ней, возращаясь в Академию, пообещав обмениваться письмами, — она была единственным человеком в доме, за исключением отца, с которым он с удовольствием поддерживал общение.

А потом у Амалтэи погибла матушка, — следуя её завещанию, опекуном становился его отец, Герцог Альфиос. Иезекииль был эгоистично рад: теперь она больше времени находилась у них в поместье, и они могли пообщаться подольше, — да и сама Амалтэя не выглядела расстроенной.

Иезекииль не был влюблён, — он просто нашёл хорошего друга.***

— … сестра? — в пустоту спросил юноша, растерянно уставившись на определённо знакомую девушку пред собой, — даже с серебристыми волосами та была хорошо узнаваема.

Амалтэя утвердительно кивнула.

Иезекииль опустил взгляд, чувствуя в голове звенящую пустоту.

Молодой герцог мягко улыбался, провожая сестру в последний путь, — закат освещал снежные волосы Амалтэи, окрашивая их в янтарные оттенки. Он тихо произнес:

—… надеюсь, ты будешь счастлива, — и подумав, добавил: — сестра.

Новоявленная Амалтэя Маргарита-Альфиос удивлённо обернулась, — её золотистые глаза задумчиво оглядели герцога, а затем она светло улыбнулась:

— Спасибо. Желаю тебе того же, брат, — она сделала шаг навстречу, а затем сделала то, что ожидал от неё Иезекииль в последнюю очередь, — крепко обняла его за шею, слегка поднявшись на носочках.

Альфиос в ответ нежно улыбнулся, слегка прижимая её к себе. Наконец, девушка отстранилась, улыбнулась в последний раз и развернулась к карете, в которой её ждала она, — её настоящая семья.

— Прощай.***

Лукас

Маг утомлённо вздыхал, — как же ему сейчас не хотелось этим заниматься.

Лукас поднял ладонь, собираясь вытащить это отродье из сознания той девчонки, как вдруг она наконец взяла себя в руки и самостоятельно выгнала духа, сопровождая это матерными тирадами. Хозяин башни удивлённо присвситнул, — он поневоле даже слегка зауважал её, ведь противостоять трёхсотлетнему духу — дело тяжкое, не из лёгких.

Впрочем, больше никакого интереса эта девчонка не представляла, — магией не владеет, никаких особенностей тоже нет, кроме родства с химерой, — скучно.***

Аэтернитас дэ Эльджео Обелия

Мелкая девчонка раздражала, — лезла куда не надо, мешала его манипуляциям, всячески оберегая драгоценную сестричку, — стоило её проучить.

Аэтернитас ничего не чувствовал, когда бессовестно запугивал ребёнка, подключая к этому делу и тёмную магию, — впредь будет знать, куда лезет. Его даже забавляло её лицо, отчаянно сдерживающее слёзы и дрожащее от переживаемого ужаса тело.

Будет весело развлекаться с ней в будущем, когда подрастёт, — Аэтернитас не испытывал излишнего интереса к детям.***

Дух взвыл, проклиная всех, кого вспомнит.

Он дважды наступил на одни и те же грабли: раз не получилось с тем потомком, дочерью этого тела, оставался лишь один вариант — та мелкая девчонка. Скорее всего её тело долго не выдержит, но Аэтернитасу многого и не надо было: её хилое тело должно выстоять, пока он сбежит, — а там и до другого вместилища недалеко.

Но и эти мысли вскоре исчезли вместе с их обладателем

Остальные персонажи незнакомы с Амалтэей Маргаритой.