Реакция на единственного сына Феликса Робейна, возлюбленного Дженнет Маргариты [

Сердце быстро-быстро билось в груди, живот сводило болью, а мысли посещали всё более и более безумные догадки: может, его невеста будет толстой уродиной, что будет любить не его, а лишь сладости? А быть может, она будет такой же язвительной и гадкой, как та леди Пенелопа из дома Джудит, — вышеупомянутую дворянку младший Робейн считал очень неприятной и даже слегка побаивался, — абсолютно неподобающе члену герцогского рода Робейн, но Феликс всегда был излишне добренький и мягкий для славного рода рыцарей.

Аловолосьй  мальчишка с забавными кудряшками, — предмет насмешки со стороны ровесников, — беспокойно ёрзал на лёгком кресле за столиком, что находился в глубинах сада, и нервно оглядывался на тропинку позади себя.

Феликсу Робейну недавно исполнилось тринадцать, а среди высшего сословия не было редкой практикой ранняя помолвка, а затем и свадьба: Феликс отчаянно надеялся, что его это обойдёт стороной, но совсем недавно отец радостно сообщил, что наконец нашёл подходящую кандидатуру для его будущей женитьбы, — его сын подобной радости не разделял от слова совсем.

Феликс прекрасно знал вкусы отца, — наверняка он выбрал ту, которая абсолютно не понравится самому мальчику. Но и никак оспорить это его решение Робейн младший не смог, — отец был на удивление твёрд, а приказ был окончательным:

— Совсем скоро состоит твоя помолвка с Аллегрой ла Манш, единственной дочери Маркиза ла Манш из Арланты, а по достижении ею совершеннолетия вы вступите в брак. Так что даже не пытайся меня переубедить, Феликс, — это приказ.

Уже вкинувшийся тогда Робейн вновь опустил голову, скрывая злые слёзы: он ненавидел эту черту его отца, — как только герцог что-то решил, то заставить его отступить было невозможно.

Поэтому, Феликс сейчас взволнованно мял рукав своих одежд, ожидая прибытие своей новоявленной невесты, — Аллегры ла Манш. Ужасное имя, на вкус Робейна, но в нем сейчас играла зараняя неприязнь к девочке, — и он не мог заставить себя подумать о ней в положительном ключе.

Ла Манш была младше, — на целых два года, и это было с одной стороны плохо, ведь Феликсу будет ещё более скучно с девчонкой, которая ещё и малявка; а с другой у него в запасе было ещё пара лет, чтобы попробовать отменить неугодную помолвку, и потому Феликс предпочитал думать лишь о хороших сторонах данной новости.

Пока мальчишка погрузился в свои мысли, даже забыв о тревогах, в далеке послышались тихие шаги: чуткий слух Феликса уложил тяжёлые шаги дворецкого, а затем и лёгкий стук девчачих каблучков, — очевидно, на место наконец прибыла его невеста.

Робейн тут же вскинул голову, найдя взглядом приближающихся людей, — хорошо знакомый дворецкий Альберт, позади которого, чинно сложив маленькие ладошки на уровне живота, важно шагала миниатюрная девочка, которую не будет преувеличением назвать истинной леди: холодное, с долей высокомерия лицо, весьма миловидное, — опасения Феликса об уродстве будущей супруги оказались напрасными

Серые  глаза продолжили подмечать разные детали внешности аристократки, — блестящие смоляные волосы, каскадом струящиеся по светлому платью, уложенные в аккуратную причёску; светлые, схожие с сиренью глаза, что в данный момент высокомерно оглядывали ухоженный сад вокруг.

Общую мрачность её внешности уравновешивало светлое платье, преимущественно нежных оттенков, — но казалось, будто ей больше подошли бы тёмные, более взрослые платья, что в купе с её внешностью создавало бы образ тёмной королевы, — Феликс сам не знал, откуда в его голове такие ассоциации, но он не мог не подумать об этом при взгляде на ла Манш.

Занятый разглядыванием девочки, Робейн глупо пропустил момент, когда надо было встать и поприветствовать леди, — он очухался лишь тогда, когда Аллегра уже подошла к столику, кидая в его сторону недовольные взгляды: Феликс забавно разневничался по новой, молниеносно подорвавшись и поспешив соблюсти правила приличия:

— П-приветствую вас, леди. Я-я Феликс Робейн, наследник Герцогства Робейн, — он пару раз заикнулся, заслужив ещё парочку разочарованных взглядов, искусно скрытых маской холода, — Аллегра воспитывалась в строгих реалиях аристократии, не имея права показывать истинные эмоции.

Внешне она лишь чинно кивнула, ответив на его поклон лёгким реверансом:

— Приветствую, молодой герцог. Моё имя, как вы уже наверное догадались, Аллегра ла Манш. Приятно познакомится, — на самом деле нет, но не говорить же это в лицо? Оставалось лишь соблюдать правила приличия.

— И м-мне, — Феликс желал провалиться сквозь землю, лишь бы не чувствовать стыда за свою позорную заминку. Он, как и учит этикет, учтиво отодвинул стул для леди, позволяя ей присесть.

— Благодарю, — она кивнула, сохраняя ледяной вид.

Встреча с невестой проходила для Феликса абсолютно ужасно.***

Хороших, даже хотя бы дружеских отношений с будущей супругой установить не удалось, — дети были воспитанны в совершенно разных мирах, чтобы иметь возможность понять друг друга: Аллегра воспитывалась в строгости, а за каждую, даже самую мелкую провинность последствия оказывались крайне неприятными.

Феликс же наоборот: у него был хоть и слегка эксцентричный, но любящий отец, что прощал многие его выходки, — взять хотя бы дружбу с младшим принцем, что не принесло бы ничего, кроме головной боли и ухудшенных отношений с наследным принцем, что в конце-концов и произошло, — Робейны грозились оказаться в немилости будущего правителя.

Первое  впечатление на невесту Феликс безнадежно испортил, а в последствии так и не смог восстановиться в её глазах, — он так и остался для неё хамоватым и мягкотелым нытиком, совершенно не соответствующий её ожиданиям о воспитанном и вежливом аристократе, что ставил бы этикет превыше собственной жизни, — прямо как она.

Феликсу же, в свою очередь, категорически не подходила высокомерная и холодная Аллегра: он предпочёл бы кого-нибудь повеселее, с кем можно посмеяться и не скрывать эмоций, а не вот эту ледяную глыбу, — даже хуже Клода, ужас. Он чувствовал её разочарование в нём, его несоответствие её ожиданиям, — и всё это давило на Феликса, в корне уничтожая любую возможность симпатии.

Все их встречи, коих было чертовски много, сводились к неловким для Феликса обменами коротких предложений, в которых не в своей тарелке себя чувствовал, кажется, лишь Робейн, — ла Манш была абсолютно невозмутима, и это раздражало, — ведь с невестой, с которой ему возможно придётся прожить всю свою жизнь, было не о чем даже поговорить.

Надежды Феликса на будущую супругу полностью не оправдались.***

Новость о женитьбе молодого герцога разнеслась в светском обществе стремительно, и уже совсем скоро не было человека, что не знал бы об этом.

Будущий Герцог Феликс Робейн и леди Аллегра ла Манш, — прекрасная пара, по мнению многих. Крепкий и высокий Робейн с яркими, алыми словно людская кровь кудряшками, и светлыми серебристыми глазами; вместе с низенькой, миниатюрной ла Манш, чьи цветочные, схожие с сиренью глаза чудесны, а каскад блестящих локонов создаёт красивый контраст с бледной кожей.

Окружающие только и ждали момента, когда леди Аллегра наконец станет совершеннолетней, дабы связать себя узами брака с тогда ещё женихом, который терпеливо ждал её целых два года.

Девицы восторженно вздыхали, жалея, что у них самих такого не будет, а юноши завистливо косились на Робейна, что захапал себе такую сногсшибательную красавицу, как Аллегра ла Манш.

Вот только сами «влюблённые» были готовы отдать все, лишь бы на их месте оказался кто-то другой.***

Дорогое, но всё же пойло обожгло горло, отчего Феликс закашлялся, схватившись за шею, — он уже тысячу раз успел пожалеть, что всё же решил в день свадьбы всё же попробовать алкоголь, — иначе он не представлял, как проведёт чёртову брачную ночь.

На глазах выступили слёзы, а рядом прозвучало:— Ну как тебе вступление во взрослую жизнь? — насмехающе прозвенело над ухом, и Феликс поднял слезящийся взгляд: над ним стоял и насмешливо ухмылялся Клод, сверкая издёвкой в морских топазах.

Кому, как не лучшему другу предстояло сопровождать Робейна в такой важный день?

Вот он и позвал Клода, уже успев пожалеть об этом опрометчивом решении, — тот не переставал издеваться над рыцарем, никак не помогая в том, чтобы Феликс смог расслабиться и перестать так нервничать перед брачной ночью.

— Вам не стоит забывать о том, что я на два года вас старше, Ваше Высочество, — Робейн ответил недовольно, с упрёком глядя на принца. Тот невозмутимо ответил:

— А волнуешься, как девственник перед первым сексом…хотя подождите, ты же и есть девственник, который напивается перед первой брачной ночью! — Клод признёс это, состроив притворно-удивлённое лицо и несильно ударив кулаком в раскрытую ладонь, делая вид, будто только-только об этом догадался.

Феликс покраснел, слившись цветом со своими волосами, и возмущённо пробубнил:

—… вам-то легко говорить, предстоит-то провести её мне.

— Делов-то? Просто трахни её, — Клод безмятежно произнёс, пожав плечами. Это были действительно не его проблемы, но они и не казались ему такими уж сложными.

— Ваше Высочество, не говорите так! — рыцарь запротестовал, забавно махая руками в знак возмущения.

Принц раздражённо цыкнул, отвернувшись от Феликса и направляясь к выходу, произнеся напоследок:

— Какой ты неженка. Действуй быстро и молча, этим ты сделаешь одолжение всем, — Феликс развалился на столе и опустил взгляд в бутылку, уткнувшись лицом в свой рукав.

До брачной ночи оставался час.***

Взгляд холодных, сиреневых глаз безразлично оглядывал крохотного младенца, что мирно посапывал в своей кроватке, утомлённый многочасовыми истериками. Эти цветочные глаза не должны так глядеть, — они должны были бы источать тепло, нежно осматривая своё дитя, желая уберечь его от всего на свете.

Но в этот раз что-то пошло не так, — и малышу Аскелладу не повезло родиться в семье, где единственный любящий его человек, — это эксцентричный дед, да старый дворецкий Альберт, что в живую наблюдал за первым знакомством его родителей и уже тогда с него сыпался песок, настолько он стар, — легенда гласит, что он бессмертен.

Совсем недавно разродилась леди Аллегра, — новоявленная Герцогиня Робейн.

Неудивительно, что первому и единственному ребёнку катастрофически не повезло с семейкой: отец, Феликс Робейн, учитывая свои прохладные отношения с супругой не горел любовью к своему наследнику; то же можно сказать и про мать, — собственное дитя было Аллегре глубоко противно, и она не планировала участвовать в его воспитании, — слуги прекрасно справятся со своей задачей.

В заключение, Аскеллад Робейн рос в одиночестве, — не считать же за компанию слуг, что просто выполняли свою работу и устанавливать тёплые отношения с юным господином никто не стремился? Дедушка приезжал редко: он так и не передал титул герцога своему сыну, который предательски отказался от него, — Феликс и так был измотан от статуса правой руки Его Величества, а если к этому добавится ещё и работа герцога…

Поэтому, уже не молодой герцог продолжал горбатиться за столом, доводя себя до истощения, и с нетерпением ожидая момента, когда осточертевший титул можно будет передать долгожданному внуку, что, к сожалению, был ещё слишком юн для подобной ноши.***

— Не хочу и не буду! — капризный детский голос раздался в кабинете, и Феликс устало вздохнул. Свинцовые глаза тяжёло уставились на ребёнка напротив: смоляные, тёмные волосы матери, что волнистыми прядками лежали на голове, а светло-серебристые очи глядели пренебрежительно.

Несмотря на определённое внешнее сходство, за исключением волос, Робейны кардинально отличались одним, — характером

Мальчишка был наглым и нахальным, — даже все усилия нанятых учителей ни к чему не привели, а старший Робейн, совершенно не имеющий авторитета у своего ребёнка, был бессилен. Возможно, леди Аллегра и смогла бы повлиять: она пользовалась определённым уважением у сына, но той было плевать на его поведение, пока оно не позорило именно её, — а после смерти матери маленькому гадёнышу полностью сорвало тормоза.

Феликс уже и не знал, что с ним делать: он начал корить себя за то, что всё время проводил во дворце Его Величества, загибаясь на работе, и на сына обращал ноль внимания, — вот теперь и пожинал плоды своих поступков.

А ведь ему было всего десять, — что же будет, когда он подрастёт до подросткового возраста…

Робейн ужаснулся своему воображению.

Аскеллад тем временем недоумённо смотрел на усталого, резко побледневшего отца, с которым ранее вёл очередной спор: тот настаивал на том, чтобы он перестал грубить принцессе Атанасии, — будучи её компаньоном, младший Робейн проводил с наследницей престола много времени, но не считал нужным притворяться миленьким ангелочком: огрызался, грубил, обращаясь с принцессой откровенно неподобающе.

Та всё равно ничего не сделает, — Аскеллад даже считал странным и ненормальным то, как покорно она выносила всю скверность его характера, никак не комментируя его подколки, — может, мазохистка?..

Сын Кровавого рыцаря ничего не мог поделать со своей иррациональной ненавистью к принцессе, — при мысли о ней его захватывало отвращение, а учитывая, что мать весьма толсто намекала об их помолвке, — и вовсе избегал, ужасаясь подобной вероятности.

Но вот Феликс не мог просто игнорировать отношение собственного сына по отношению ко столь обожаемой принцессе, — и частенько проводил с наследником «воспитательные» беседы, уже и сам понимая, что это абсолютно бесполезно.

И это раздражало их обоих:

— Если это всё, что вы хотели мне сказать, отец, то я пойду, — статус Феликса он произнёс с особенной издёвкой, насмешливо усмехнувшись.

Старший Робейн устало вздохнул, махнув рукой в спину уже уходящего сына.***

— Опять нагрубил отцу? — прозвучало безразлично, без капли осуждения, — за эту его черту Аскелладу и нравился иммератор: он никогда не осуждал его, сначала выслушав именно его точку зрения, и уже затем выдавая свои комментарии и по большей части справедливое мнение.

Мальчишка потупил свинцовый взгляд, смущённо уставившись в пол, — несмотря на абсолютное безразличие крёстного отца, он всё-равно почувствовал иррациональный стыд, — впрочем, это состояние не продлилось долго, и он ответил крайне возмущённо:

— Старикашка опять читал мне нотации о том, чтобы я перестал вести себя как хамло и был паинькой, — возможно, крёстный сын императора был единственным, кто мог позволить себе так выражаться в его присутствии, — Клод даже не поморщился, привыкший к не самой вежливой речи мальчишки.

Так,  может, и пора так сделать? Ты будущий герцог, хорошая репутация не помешает, — несмотря на свою острую неприязнь к лицемерию, Обелия всё же признавал, что иногда оно всё же к месту.

— Да знаю я! — Аскеллад раздражённо вкинулся, тут же успокоившись и со вздохом продолжив: — …я просто ничего с этим поделать. Она меня раздражает.

Оба понимали, о ком идёт речь.

— Ясно. Тогда не буду тебя заставлять, — император кивнул, тут же вернувшись к исписанному листку, над которым вёл работу до прихода крёстного сына.

Он отвернулся, уже не замечая взгляда Аскеллада: мальчик смотрел с теплотой, с детской, невинной привязанностью к тому, кто заменил практически-сироте отца.***

Лёгкие горели огнём, а бок больно кололо, — Аскеллад сильно запыхался, со всех ног убегая из поместья Робейнов.

Казалось бы, зачем полноправному наследнику убегать из своего же поместья? Ответ был до смешного нелепым: Аскеллада в очередной раз наказали, на этот раз по совершенно несправедливой причине, — он якобы нагрубил и подрался с каким-то дворянином, видимо знатным, раз отец всё же обратил на внимание на этот инцидент и посадил нерадивого наследника под домашний арест, — на целый месяц.

Это было вдвойне несправедливо: ладно бы Аскеллад действительно с кем-то подрался и наказание получил заслуженное, — тогда бы он хоть и повозмущался, но всё же признал бы его справедливым, — но нет, про «новую» драку он слышал впервые, так что едва сдерживал желание крушить всё вокруг, яростно гадая, что же сбрело в голову отцу.

Никто не сомневался в его виновности: действительно нередки случаи, когда он с кем-то сцеплялся в безобразной драке, и не был удивителен новый подобный инцидент.

Свободолюбивый Аскеллад подобного стерпеть не смог: сбежал в первый же день, провернув настоящую шпионскую операцию ради того, чтобы незаметно обойти бдительную охрану.

Но трудные времена прошли, и радостный Робейн, хоть и смертельно уставший, теперь имел возможность без надзора прогуляться по фестивалю, — его наказали как раз накануне летнего праздника, лишив драгоценных минут счастья, когда он скупал всё на свои пути, увлечённо исследуя фестиваль, — впрочем, Аскеллад всё-таки нашёл способ здесь очутиться.

В детстве, именно ради этого он выучил заклинание, благодаря которому мог гулять без особого внимания окружающих: оно никак не меняло его внешность, но люди вокруг в жизни не вспомнят встречу с ним, как бы не пытались.

Аскеллад незаинтересованно шагал, безразлично оглядывая пёстрые, но незапоминающиеся лавки, — Робейна они не интриговали, так что он теперь откровенно скучал, уже жалея, что тратит драгоценное время здесь.

Но длилось его уединение недолго, — Аскеллад на секунду отвлёкся на одну любопытную вещицу, остановившись, и уже не следя за людьми вокруг, — не стоило, ведь он тут же ощутил слабый толчок в плечо, отчего Аскеллада, не ожидавшего подобного, слегка оттолкнуло.

Робейн тут же повернул голову, нахмурив брови и уже приготовившись выдать гневную тираду несчастному идиоту, как замер, найдя взглядом невысокую девчушку, что испуганно на него глядела, — Аскеллад и не думал, что внушает такой страх: он не был слишком крепким, и на вид был хоть и стройным, но не сильным, — по этой причине многие недолценивали его потенциал в качестве мечника.

Незнакомка тем временем ещё пару мгновений удивлённо на него таращилась, как вдруг, осознав ситуацию, начала торопливо бормотать извинения:

— П-простите, сэр, я-я с-случайно, — она неглубоко поклонилась, слегка дрожа, — Аскеллад почувствовал иррациональный стыд за то, что это он привёл её в такое состояние.

Он недолго обдумывал последующие шаги:

— Ох, не стоит извиняться, леди, — он произнёс мягко, стараясь успокоить её, — и это сработало: она робко приподняла взгляд, имея возможность лучше рассмотреть его и тут же в смущении покраснеть: незнакомец, которого она столь неосторожно сбила, был удивительно красив.

Аскеллад, прекрасно знающий, как на него реагируют девушки, про себя самодовольно ухмыльнулся.

— Есть и моя доля вины, что я просто встал посреди дороги, — неудивительно, что в меня кто-то врезался. Как насчёт того, чтобы я как-нибудь загладил свою вину?…— он состроил раскаивающееся лицо, вопросительно глядя на девушку, — та не знала как реагировать на то, что ситуация так кардинально переменилась.

Она замялась, и Робейн терпеливо ждал, позволяя леди обдумать свои последующие слова.

—… На самом деле, я гуляла здесь с б-братом, — она запиналась от волнения, и Аскеллад вновь почувствовал укол совести, — н-но мы случайно разделились, и я-я не знаю, где его искать.

Она едва не плакала, рассказывая ему всё это. Аскеллад понимающе кивнул, тут же ответив:

Тогда  вы не против, если я сопровожу вас в поисках вашего брата? — предложение шло искренне, — Робейн действительно захотел помочь этой малышке, — та внушала юноше невероятную симпатию, и он просто чувствовал необходимость вытащить её из этой ситуации.

Незнакомка удивлённо округлила глаза, тут же просияв, явно обрадованная возможностью компании:

— К-конечно, если подобное не затруднит вас, сэр, — она благодарно улыбнулась, и Аскеллад тут же ответив:

— Ни в коем случае, леди, — он учтиво подставил ей локоть, позволяя девушке ухватиться за него, — Аскеллад был выше её на голову. В душе он слегка удивился доверчовости девушки, — он ведь вполне мог быть каким-нибудь маньяком, а она так беззаботно соглашается на подобное предложение, — кстати, мы так и не представились друг другу. Позвольте исправить это упущение, — меня зовут Аскеллад Робейн, леди.

Она вновь удивилась, — мало кто способен не узнать эту знаменитую фамилию, а Дженнет, получившая неплохое образование от дяди, исключением не была, — Аскеллад с первого взгляда не особо походил на члена данного семейства, и неудивительно, что Маргарита не опознала его.

— Я-я Дженнет Маргарита, сэр. Приятно с вами познакомиться, — она светло улыбнулась.

— Взаимно, леди, — юноша солнечно улыбнулся, будучи непривычно-похожим на нелюбимого отца.***

Дженнет учащённо дышала, проглатывая комок в горле и ощущая в животе ноющую боль, — сказывалось сильное волнение.

Рядом стоял и улыбался Иезекииль, — впервые его мягкая улыбка не действовала на Маргариту, лишь сильнее распаляя эмоции. Она беспокойно мяла в руках ткань юбочки своего платья, — оно было довольно простеньким, но элегантным.

Всю дорогу в карете она молчала, погружённая в думы, вяло отвечая на речь Иезекииля, что в какой-то момент замолчал, позволяя Маргарите вновь и вновь накручивать себя:

А что, если он не подойдёт к ней? Может, он вообще её не узнает. Они ведь так давно не виделись…

Но он ведь обещал, — обещал, что они обязательно вновь встретятся: Дженнет тогда увлечённо рассказывала ему о том, что совсем скоро будет её дебют, и как она с нетерпением ожидала его, дабы встретится с принцессой. Он тогда понимающе кивал, — хотя Дженнет казалось, что при упоминании принцессы его глаз странно дёргался, — и внезапно выдал, что он там тоже будет присутствовать.

Неудивительно — дебют наследницы престола может пропустить только полный глупец, но Аскеллад таким и являлся, — он категорически не желал там присутствовать, но узнав, что новая знакомая, к его огрчению, дебютирует именно в этом году, передумал.

Маргарита была на седьмом небе от счастья, — и как она сама не догадалась, что наследник Робейн не пропустит подобное?

Аскеллад даже пообещал, что второй её танец будет с ним, — первый мог забрать только близкий родственник, а он таковым не являлся.

Поэтому, воспитанница Альфиосов сейчас беспокойно уставилась в мелькающие пейзажи за окном, погружённая в свои мысли.

Начало бала прошло как в тумане, — она заворожённо смотрела на пару Его Величества и Её Высочества, на их чарующий танец, умилилась лёгкой неловкости принцессы, затем уже станцевав с Иезекиилем. Затем прошли танцы дебютанток вместе, где Дженнет даже смогла станцевать с принцессой, — а теперь осторожно оглядываласъ по сторонам, отчаянно нервничая.

Совсем скоро начнётся второй круг, и следовалло бы поспешить.

— Приветствую, леди, — позади раздался мягкий баритон, и Дженнет с надеждой оглянулась: чёрные, смоляные волосы блестели в свете зала, глаза, схожие с утренним туманом глядели мягко, с теплотой, — Дженнет соскучилась. Робейн слегка поклонился, осторожно взяв её протянутую ладонь в руку, приложившись к ней тонкими губами.

Миловидное личико озарилось радостью, и Дженнет счастливо ответила на приветствие:

— Аскеллад! — за то время, что они провели вместе, Маргарита не стеснялась называть его по имени, — а вот Робейн продолжал называть её леди, и не сказать, чтобы ей это не нравилось, — здраствуй.

Она улыбнулась, встречая его взгляд.

Но больше поговорить они не успели, — прозвенело начало танцев, и Аскеллад без лишних слов подал ей руку, — Дженнет с готовностью ухватилась за неё, ощущая его ладони на своей талии.

Свет зала осветил её глаза, и заворожённому Робейну на секунду показалось, что они заблестели тысячью оттенками топазов, — и, в отличии от топазов принцессы Атанасии, что внушали лишь отвращение, у Аскеллада они вызывали трепет.***

Клод  дэ Эльджео Обелия

— Это и есть твой отпрыск?

Безразличный мужской голос прозвучал в помещении, — он принадлежал высокому, златовласому юноше, чей взгляд морских топазов внимательно оглядывал крохотного ребёнка, лежащего в кроватке напротив, — телосложением он, вероятно, пошёл в миниатюрную и хрупкую мать.

Стоявший рядышком Феликс уныло кивнул, избегая смотреть на наследника, — всё в нём, за исключением свинцовых глаз отца, напоминало нелюбимую супругу.

Обелия потянул ладонь к детскому личику, открытый лоб которого не были способны прикрыть коротенькие смоляные кудряшки, — чем он и воспользовался, приземлив туда бледную руку. Видно, сделал он это слишком неаккуратно, отчего ранее спящий младенец недовольно завозился, приоткрыв мутные глаза, — они тут же заслезились, маленький рот приоткрылся…

Просторное помещение тут же заполнило детское хныканье.

Рыцарь с паникой уставился на наследника, замерев, боясь сделать лишнее движение. Обелия отреагировал не лучше, — остановился, безучастно наблюдая за тем, как ребёнок размазывает слёзы по лицу, не прекращая реветь.

— Ваше Высочество, — тихо выдохнул Феликс, с мольбой глядя в спину принца, — пожалуйста, сделайте с ним что-нибудь.

Клод промолчал, уставившись в мальца. Наконец, он отмер, сделав небольшой шаг в сторону юного создания, и протянув к нему руки. Видимо, малыша это испугало, — неудивительно, ведь ладони столь большого существа были просто огромными для крохотного младенца, — и он заплакал ещё сильнее.

Обелия не остановился, — продолжил тянуть к нему ладонь, в конце-концов дотронувшись до его макушки, — он действовал непривычно-мягко, гладя мальчика по голове.

Младший Робейн слегка успокоился, всё же продолжая хныкать, и распахнул заплаканные глазки, — светлые, будто утренний туман, слегка прозрачные.

Принц, увидев результат, осмелел, — осторожно, ощущая лёгкую дрожь в руках, он подхватил ребёнка, удобно устроив его у себя на руках. Он делал это неумело, неуверенно, — но как можно более нежно, стараясь не навредить.

Маленький Аскеллад любопытно уставился светлыми глазёнками на принца, — он постепенно успокаивался, а его крики в комнате потихоньку утихали. Обелия, воодушевлённый успехом, принялся слегка, едва двигая руками, покачивать его, — мальчик недолго держался: взгляд его сделался сонным, а совсем скоро он окончательно скрылся за опустившимися веками.

Клод бережно опустил его обратно в кроватку, надёжно укрыв мягким детским одеялом.

Наконец, он замер, уставившись задумчивым взглядом в мальчишку.

Феликс всё это время удивлённо смотрел на друга, — он не ожидал, что тот так быстро успокоит сына, с которым сам рыцарь однажды возился в три раза дольше.

— … я хочу стать его крёстным отцом, — неожиданно раздался холодный голос принца, отчего Феликс ошеломлённо уставился на Обелию, гадая, не ослышался ли он, — но нет, реальность в лице Клода даже не обернулась, продолжая испепелять взглядом отпрыска Феликса.

Робейн в жизни не подумал бы, что Клод сам, добровольно предложит подобное, — не в его духе это было, тем удивительнее были его слова.***

— Дядя Клод!

Бордовая кровь медленно капала с острия серебряного меча, — она крупными каплями приземлялась на пушистый ковёр, образуя на нём тёмные пятна. Серебряные очи, похожие на сталь окровавленного меча, любопытно уставились на новоявленного императора, — малыш Аскеллад тянул к мужчине руки, не обращая внимания на пугающую кровь, пачкающую его бездушное лицо.

Клод отрешённо уставился на ребёнка, не делая и шага, — он так и остался на пороге комнаты, держа в руках меч, которым буквально час назад пронзил сердце старшего брата, обрывая его жалкую жизнь.

Мальчишку не устроило такое положение дел: он с трудом встал на дрожащие ножки, — совсем недавно маленький Робейн научился ходить, — и малюсенькими шажками направился к крёстному отцу.

По дороге он пару раз упал, отчего на глазах проявились злые слёзы, но неизменно вставал, сокращая расстояние от дяди, — поразительное упорство для двухлетнего мальчишки.

Клод отстранённо наблюдал за этим, не предпринимая никаких действий, — ужасающий холод к крёстному сыну.

Наконец, мальчик спустя время наконец дошёл до дяди, — его ножки отчаянно тряслись, и он нашёл выход, ухватившись за штанину мужчины, — маленькие ручки тут же испачкались ещё не засохшей кровью, выделяясь на бледной, детской коже.

Аскеллад поднял обидчивый взгляд, — ему не понравилось, что обычно любящий дядя даже не помог ему сейчас. Свинцовые глаза тяжело уставились на Клода, — но, поняв, что на Обелию подобное не подействовало, они тут же увлажнились, готовые пролить детские слёзки.

Клод  всегда был слаб к его слезам, — вот и сейчас, даже в подобном состоянии, он отмер, присев на корточки и подняв крёстного сына на руки, — он ещё больше испачкался кровью, что, впрочем, не сильно беспокоило обоих.

Аскеллад тут же засмеялся, — он обхватил маленькими ладошками лицо крёстного отца, произнеся счастливо:

— Дядя!

Из ледяных топазов напротив полилась одинокая слеза. ***

— У тебя неправильная стойка. Ноги расположены слишком близко друг к другу, — это тебе не рукапашка, а фехтование, — император холодно наставлял, на своём примере показывая, как надо, — специально ради этого он даже соизволил снять свой извечный наряд, взамен надев подходящую одежду для тренировок, — чёрные брюки и светлую рубашку.

Темноволосый парнишка напротив с сосредоточенным лицом повторял за ним, держа в руках деревянный меч, — что-то большее дядя ему не позволял.

Десятилетний Аскеллад был переполнен энтузиазмом к фехтованию, — несмотря на то, что он не унаследовал крепкое телосложение отца, взамен он являлся обладателем гибкого и ловкого тела матери, — грубая мощь ему была недоступна, а вот скорость и вёрткость, — пожалуйста.

По этой причине его мало кто мог обучать, — в рыцари обычно шли сильные и мускулистые мужчины, и слабенькому Робейну такой стиль не подходил, — тяжёлый меч таскать ему было не по силам, он бы выдохся быстрее, чем нанёс какой-либо вред противнику.

Клод сам по себе мало чем мог помочь, — он мог лишь обучить крёстного сына базе, а затем уже придётся искать подходящего фехтовальщика, что согласится обучать наследника Робейнов.

Поэтому Аскеллад сейчас пыхтел над правильной стойкой, — необходимый навык для любого фехтовальщика. Робейн был нетерпеливым, — он не был способен долго работать над одним и тем же, поэтому неудивительно, что вскоре он сорвался:

С силой бросил деревянный меч на землю, зло сжав кулаки и по-детски топнув ногой, — прям как избалованное дитятко какое.

— Мне надоело! — он произнёс капризно, поджав тонкие губы и сведя тёмные бровки. Клод выпрямился, глядя с усмешкой:

— С таким-то подходом тебе в жизни не стать великим фехтовальщиком, — ответ прозвучал насмешливо, отчего свинцовые глаза мальчишки обидчиво увлажнились, — он так и остался плаксой, перенеся эту свою черту сквозь года.

Вот только малышу Аскелладу не повезло, что дядя больше не вёлся на его жалобные слёзки:

Чего расклеился? Рассчитываешь всю жизнь оставаться нытиком, что плачет от любой, даже самой мелкой неудачи? Не этого я ожидал от наследника герцогства Робейн. Твой отец в этом возрасте был намного, намного лучше, — император выглядел невозмутимо, и лишь его слова сочились разочарованием.

Аскеллад ошеломлённо распахнул слезящиеся глазки, — не этого он ожидал от чувствительного к его слезам дяди. Он рассчитывал на утешение, как обычно, — возможно, именно из-за этого он вырос столь избалованным ребёнком.

Мальчишка удивлённо молчал, потеряв дар речи, — последние слова о нелюбимом отце ранили особенно сильно. Но дядя и не думал брать свои слова обратно, — глядел холодно, уверяя в реальности происходящего.

Мальчик, может, и не показывал, но за свою короткую жизнь он вдоволь наслушался сравнений с отцом, — тот в его возрасте уже делал успехи в фехтовании, был сильнее, умнее, гениальнее, лучше.

Всё это грозилось вылиться в серьёзные психологические проблемы для мальчика, — самооценка, например.

Аскеллад прятался за бронёй высокомерия, капризности и наглости, — всё это спасало, создавая в глазах окружающих нужный ему образ. Кто бы мог подумать, что избалованный роскошью и вниманием наследник герцога на самом деле жутко закомплексованный мальчишка?.....

Крёстный отец был единственным, кто никогда не поднимал эту тему, — и сейчас Аскеллад чувствовал себя преданным, оплёванным, будто дядя специально выжидал момент, чтобы нанести как можно более болезненный удар.

От нахлынувших чувств мальчик не сдержался, — всхлипнул, взгляд свинцовых глаз помутнел от слёз, что грозились вылиться за пределы, — именно это и произошло: тонкие блестящие дорожки медленно образовались на детских щёчках, что покраснели от столь искреннего негодования.

Но несмотря на слёзы любимого крёстника, Обелия не сделал и шага навстречу, — так и остался на месте, сверля разочарованным взглядом. Клод внутренне разрывался от чувств, желания утешить, успокоить, — но он понимал: если так продолжится и дальше, то Аскеллад так и не повзрослеет, оставшись плаксливым нытиком, — Клод не был особо против подобного исхода, но не желал, чтобы мальчик потом встречался с жестокой реальностью в качестве Герцога Робейна, — это может быть смертельно.

Поэтому тому стоило прозреть сейчас, пока не стало слишком поздно.

— Ну же, соберись, мальчишка. Имеешь ли ты право жаловаться на отца, если сам так никчёмен? — главное не переборщить. Только бы не сломать. Нельзя перестараться. Лишь бы не переусердствовать.

Упоминание отца подействовало особенно сильно, — Аскеллад нахмурился, зло сжав кулаки. Он опустил глаза, уставившись на сапоги, — на них тут же упала крупная слеза. Это будто отрезвило Аскеллада, — он резко поднял голову, проведя рукавом белой рубашки по глазам, запястьем утирая слёзы.

Он потянулся дрожащей бледной рукой к деревянному мечу, который он менее минуты назад кинул на землю, и крепко зажал его в руках. Клод удовлетворённо смотрел на то, как мальчишка, в последний раз всхлипывая, становится в правильную позу, показанную ранее дядей. Он трясся, всё ещё не отойдя от произошедшего, но выглядел решительно.

Оставшуюся тренировку он провёл молча, старательно выполняя указания, — и большинство с первого раза, отчего император сильнее убедился в том, что ранее ему просто не хватало хорошей мотивации.

Под конец тренировки, когда он в конец запыхался, Клод дал дозволение остановиться.

Аскеллад молча, опустив заплаканные глаза, прошёл мимо крёстного отца, — точнее попытался, когда его остановил холодный голос императора:

— …молодец.

Робейн удивлённо поднял голову, проверяя, не ослышался ли он, — он думал, что дядя окончательно разочаровался в нём, и не рассчитывал на хорошее отношение после, — он почти смирился с тем, что теперь тот будет относится также холодно, как и к другим, не ожидая доброго слова.

Взгляд свинцовых глаз встретился с морскими топазами.

— Молодец, ты хорошо постарался, — тонкие губы растянулись в одобряющей улыбке, — лишь дорогой крёстник мог вызывать подобные эмоции у казалось бы бездушного императора. — Продолжай также, Аскеллад, — и я возьму обратно свои слова про твою никчёмность.

Робейн ощутил, как глаза уже который раз увлажнились, но не позволил слезам опять пролиться, — вместо этого он не сильно зажмурился, сдерживая себя и произнёс тихо:

....да дядя.***

Феликс Робейн

— Дядя!

Наблюдая за взаимодействием лучшего друга с собственным сыном, Феликс внутренне разрывался из противоречивых эмоций.

С одной стороны, он давно не видел Клода таким… умиротворённым. Он не улыбался, — не в его характере, — но выглядел столь спокойно, будто на время забывал о всех заботах.

Робейн в жизни не подумал бы, что вечно-насмешливый и холодный Клод будет однажды увлечённо помогать малышу Аскелладу встать на ноги, — буквально: император мягко сжимал в пальцах нежные ладошки ребёнка, не торопя и не мешая тому, зло пыхтя, медленно подниматься на пухлые белые ножки.

Клод проявлял чудеса терпения, — он тихо наставлял крёстника, даже не раздражаясь при его неудачах, — наоборот, он, казалось, лишь больше воодушевлялся.

Но, с другой стороны…

Феликсу было обидно.

Обидно, что хоть это и его сын, его наследник, он намного ближе с, по сути, абсолютно посторонним человеком, — Клодом. Но Робейн со стыдом осознавал, что в этом есть и его доля вины, — он, оправдывая себя тяжёлой работой и занятостью, намеренно избегал сына.

На самом деле, он вполне мог попросить передышку или выходные, — ему бы точно не отказал, учитывая наличие у Робейна ребёнка, но Феликс предпочёл отмалчиваться.

Он предпочёл пропадать во дворце императора, загибаясь от работы, чем хоть раз навестить сына, — и Феликс в полной мере осознавал свою вину. Лишь он виноват в нынешней ситуации…

Только он, — никто больше.

Погрузившись в мрачные, самоуничижающие мысли, он перестал следить за ситуацией, — и поэтому полной неожиданностью стал тихий, но до безумия довольный голос Клода:

— …молодец.

Феликс резко поднял голову, — пред ним предстала до слёз нежная, семейная картина: малыш с трудом держался на дрожащих ножках, шмыгая носом, — но вопреки всему проделанному труду, он выглядел счастливым. Клод, ранее всё ещё державший в руках его ладошки, подхватил мальчика на руки, подняв его на уровень своего лица, отчего Аскеллад восторженно засмеялся.

— Ты хорошо постарался, — с этими словами Обелия легко поцеловал его в лоб, — он редко так делал, лишь по особым случаям, — а этот как раз подходил под данное определение

Всё это выглядело так по-семейному, так любяще… Феликс почувствовал себя особенно лишним, — ему резко захотелось выйти за дверь, лишь бы не мешать им. Своей мрачной физиономией он лишь испортит всем настроение.

Дверь тихо скрипнула.***

Свинцовые глаза растерянно уставились на парочку напротив:

Аскеллад, повзрослевший, возмужавший, — ему недавно исполнилось двадцать три года, и он здорово изменился за последние года: юноша окреп, уже не выглядя слишком уж хилым, как раньше; тёмные волосы никак не преобразилась, — они всё так же лежали на голове волнистыми прядками, густые и блестящие; а вот взгляд было уже не узнать: раньше он глядел нахально, по-юношески нагло, — но теперь взгляд стальных глаз колол не хуже стали острого меча.

Со времен подросткового возраста он стал гораздо более спокоен, — всё такой же язвительный и вспыльчивый, но в тоже время рассудительный и обдумывающий свои поступки, — эту его черту Феликс благословил, настрадавшийся от его ранней импульсивности.

И поэтому рыцарь не сомневался, — тот сейчас серьёзно, и он обдумал своё решение.

Аскеллад Робейн действительно хочет стать полноценными супругами с принцессой Дженнет.

Мнущаяся, заметно нервничающая девушка, сидящая рядом с младшим Робейном, — вторая принцесса Обелийской Империи, любимая и единственная дочь бывшего императора Анастасиуса. Она с беспокойством глядела в личного рыцаря младшей сестры, с трепетом ожидая его ответа, — а тот сильно запаздывал.

Феликс мог лишь с видимым шоком уставиться на сына и его… возлюбленную.

— …может, сначала помолвка? — он сипло выдохнул, с тающей надеждой глядя на отрицательно покачавшего головой сына:

— Нет, мы все обсудили и пришли к общему решению, — Аскеллад ответил уверенно, мягко сжав узкую изящную ладонь принцессы, — та утвердительно закивала головой, с мольбой глядя на герцога.

Робейн медленно опустил немигающий взгляд, всё ещё шокированный.

Это было совершенно неожиданно.

Феликс видел, что сын был близок с дочерью бывшего императора, — они частенько находились вместе, и если тебе надо было найти Аскеллада, — тот с практически стопроцентной вероятностью был с Дженнет и наоборот. В его присутствии принцесса часто улыбалась, её вызывающие трепет топазы блестели, взрываясь тысячью оттенками неба, — свинцовые глаза молодого герцога неуловимо светлели, обретающие сходство с утренним, дымчатым туманом.

Но даже при всём этом рыцарь предпочитал не замечать столь очевидных знаков, — все же друзья так себя ведут?…

А теперь пожинал последствия, — в виде решительного наследника, что пришёл просить разрешения на брак с возлюбленной. Впрочем, Феликс сомневался, что ему это было особенно важно, — он бы вполне исполнил желание и без его участия, но Дженнет настойчиво просила не ссориться с отцом, — и Аскеллад, со вздохом, послушался.

— … делайте, что хотите, — обессиленый голос рыцаря императора раздался в помещении.

Дженнет мгновенно засияла, начав сбивчиво благодарить будущего свекра. Аскеллад лишь кивнул, с любящей улыбкой повернувшись к будущей супруге, — та слегка смутилась, а затем он невинно поцеловал её в порозовевшую щёку.

Феликс слабо растянул губы в улыбке.

Он не жалел о своих словах, радуясь, что по крайней мере у сына брак будет по любви.***

Дженнет дэ Эльджео Обелия

Воспитанница Альфиосов пугливо оглядывалась по сторонам, — а ведь пару минут назад она была самой-самой счастливой, гуляя с молодым Герцогом Альфиосом, своим братом.

Дженнет впервые вышла за пределы поместья, хоть и с Иезекиилем, — тот неожиданно предложил прогулку по фестивалю, первым, с тех пор как он вернулся из Арланты, и Маргарита с восторогом приняла эту идею.

По началу всё шло просто замечательно, — они вдоволь нагулялись, скупая на своём пути всё, что приглянулось, и искренне веселились. А потом произошло несчастье, — внезапно в их с герцогом сторону хлынула толпа. Несмотря на то, что Иезекииль крепко держал её за руку, течение было сильно, — Дженнет всё ещё помнила то, как они изо всех сил цеплялись друг за друга, но люди будто специально расталкивали их в разные стороны.

В конце концов, испуганная Дженнет обнаружила себя совершенно одной посреди оживлённой улочки, — она едва сдержала панику, бегая взгялдоми по окружающим и пытаясь опознать брата, — но его узнаваемая пепельная макушка нигде не мелькнула, растворившись в пёстрой толпе.

Поэтому совсем скоро Маргарита отчаялась, понуро опустив голову. Она медленно бродила по блестящему фестивалю, вяло оглядываясь.

Пока не врезалась во что-то, — точнее, в кого-то.

Незнакомец был значительно выше, отчего Дженнет ударилась именно лицом, — она тут же приложила ладонь к горящему носику, внутри которого будто распылили перец, отчего он болезненно чесался

Первое удивление прошло, она тут же начала сбивчиво извиняться, и Дженнет испуганно подняла взгляд, — юноша пред ней, на вид довольно юный, был пугающим:

Он тяжело нахмурил густые брови, отчего взгляд стал по истине невыносимым, а его светло-серые глаза в обрамлении длинных ресниц угрожающе потемнели, — он слегка приоткрыл рот, готовясь облить неосторожного незнакомца тонной ругательств, — как замер.

Дженнет этого не видела, — она в страхе зажмурилась, опустив голову и готовясь не пролить позорные слёзки. С ней впервые такое приключилось, — до этой вылазки она чаще всего сидела в поместье, и с незнакомцами встречалась крайне редко, — да ещё и столь недоброжелательными.

Маргарита готовилась к самым смущающим минутам своей жизни, как нежданно прозвучал вполне мягкий мужской голос:

— Ох, не стоит извиняться, леди.

Принцесса удивлённо подняла взгляд, не веря, что подобное произнёс злой юноша пред ней. Но реальность в виде того самого незнакомца смотрела раскаивающимся, смущённым взглядом. Дженнет моргнула, не понимая подобного контраста.

Но чем дальше заходил их разговор, тем сильнее она уверялась в том, что первое впечатление было полностью ложным, — юноша был столь добр и любезен, а извинялся так искренне…

Он даже предложил помочь ей в поисках брата, — Дженнет была абсолютно благодарна человеку, что избавил её от столь гнетущего одиночества.

Дальше они бродили уже вдвоём, — Дженнет показала ему дорогу к месту, где они с Иезекиилем разделились, и они направились к нему. По дороге у них не стихали оживлённые беседы, — оба мало рассказывали о себе, но им было о чём поговорить, — Дженнет была весьма неплохо образованна, как и её новый знакомый, хоть тот и сразу признался, что учеником был не самым прилежным.

Дженнет лишь уверялась в том, что юноша был просто милейшим человеком, и она просто поспешила с выводами.

Она с порозовевшими щёчками ловила его добродушные взгляды, весёлые улыбки и тёплый, живой смех.***

В животе порхали мириады нежных бабочек, приятно щекоча изнутри. Сердце часто-часто билось в груди, грозясь однажды прорвать грудную клетку и с радостным писком улететь в изящные ладони молодого герцога, — Дженнет не возражала, с покорностью воспринимая свою безнадёжную влюблённость.

Светлые  будто прозрачные глаза согревали, дарили мягкое тепло. Дженнет не понимала, чем заслужила такую милость, — но искренне радовалась от каждого его заботливого взгляда, коих было удивительно много. Её сердце, долгое время погружённое в тянущее одиночество, медленно оживало: весёлые прогулки с принцессой, её слова о том, что она желала бы Дженнет в качестве своей сестры; трогательная забота Аскеллада, его смущённые глаза и невинные поцелуи в щёку, — всё это внушало трепет, боязнь того, что чарующая сказка однажды кончится.

Дженнет могла в мельчайших подробностях описать тот день когда Аскеллад, непривычно робкий, тихо произносил слова любви: она могла детально вспомнить букет нежных, изысканных цветов, наверняка с каким-то мудрённым значением; невесомый, будто Маргарита хрустальная, галантный поцелуй; его потемневшие от волнения глаза, будто затянутые грозовыми тучами, — и как восхитительно они засияли, услышав ответ принцессы.

Дженнет ни капли не жалела, что ответила тогда взаимностью: моменты с Аскелладом были наполнены тихим счастьем, внеземной теплотой, греющей душу и сердце, — и несмотря на весь шок окружающих, недоумевающих такому выбору, дочь бывшего императора была уверена, что Аскеллад Робейн — единственный мужчина её жизни.***

За окном царствовала ночь: ранее был ясный день, отчего сейчас облака не закрывали обзор на многочисленные яркие звёзды в небе, — завораживающее зрелище. Дженнет мечтательно вглядывалась в тёмное небо, вдыхая прохладный ночной воздух и погружённая в свои мысли, — увидь её сейчас герцог, то от его крика проснулось бы пол поместья: маленькая и хрупкая малышка Дженнет ведь могла заболеть!…

Но «маленькой и хрупкой малышке» не было дела до столь приземлённых мыслей, — она была занята более возвышенными размышлениями, а именно, — то, как всё в последнее время замечательно и чудесно: рядом любимые сестрёнка и папа, а также он, — Аскеллад.

При мысли о возлюбленном Дженнет легонько порозовела, уткнувшись смущённым лицом в сгиб локтя, — привычная реакция. Она мягко сощурила топазовые, не скрытые магией глазки, пока в голове проносились все счастливые воспоминания, связанные с ним: их прогулки, по фестивалю, городу, — неважно; то, как он мягко держал её ладонь в своей, нежно переплетая их пальцы; многочисленные букеты, каждый раз разные, с самыми милыми значениями.

Дженнет медленно утопала в смущающем, но самом-самом обожаемом чувстве, — любви.

Маргарита настолько погрузилась в свои мысли, что тихий шёпот у ушка заставил её испуганно вскочить:

Джен  , — она вздрогнула, тут же повернув голову и огромными глазами уставившись на так испугавшего её человека: это был удивлённый Аскеллад, совсем незаметный из-за своей мрачной внешности и тёмного плаща, что полностью укрывал его тело, — лишь светлые, прозрачные глаза выделялись в абсолютной темноте.

Дженнет облегчённо выдохнула, приложив ладонь к сердцу, что лихорадочно билось в груди.

— Прости, Джен, я не хотел тебя пугать, — Аскеллад извинительно поднял руки, глядя щенячими глазами, — принцесса держалась недолго, тут же прыгнув в тёплые объятия молодого герцога, — тот поцеловал её в щёчку, нежно пригладив растрепавшиеся шоколадные локоны.

Они простояли пару десятков секунд вот так, просто обнимаясь, — Джен соскучилась по Аскеллада за те две недели, что они не виделись. Она находила особенное тепло в том, чтобы просто нежиться в его объятиях, прижимаясь к груди и обнимая за шею, — это было волшебное действо, которое никогда не надоест принцессе.

Наконец, юноша слегка отстранился от разочарованной Дженнет, которая желала подольше по обниматься, но она тут же забыла о своём желании, будучи в опасной близости от лица Робейна, — девушка слегка порозовела, отведя взгляд, сама не понимая, чего ожидает, — но тут же снова сталкиваясь с серебристыми глазами молодого герцога, что внимательно разглядывал её, будто впервые мог наблюдать чарующую красоту старшей принцессы.

Аскеллад неожиданно улыбнулся, — шальной улыбкой, показывающей, что он замышляет шалость, — и предчувствие не обмануло Маргариту: мир пред глазами внезапно закружился, и удивлённая Дженнет обнаружила себя на крыше здания, — видимо, поместья Альфиосов.

Девушка вскрикнула от неожиданности, огромными глазами разглядывая открывшийся пейзаж, — ночная столица была великолепна: повсюду мелькали огни, видны были крыши домов, тускло освещаемые бледным лунным светом, тут и там виднелись величественные церкви, по улочкам гулял оживлённый народ, — в Обелии жизнь не останавливалась даже ночью, и это было восхитительно.

Несмотря на ночную прохладу, Дженнет не чувствовала холода, — она обнаружила на себе тёплый плащ Аскеллада, с меховой подкладкой, отчего внутрь не проникал холод, — она умилилась заботливости Робейна.

Как насчёт ночной прогулки?.. — Аскеллад шкодливо улыбнулся, уже зная ответ.

— Спрашиваешь ещё? Конечно! — Дженнет счастливо засмеялась, прищуренными, сверкающими глазами вглядываясь в любимое лицо. Она почему-то подумала, что увидь её она сама в раннем возрасте, то ужаснулась бы, — она так безрассудно нарушает приказы дядюшки, сбегает посреди ночи из дома…

Но Дженнет счастлива, — и на это не могут повлиять никакие нарушенные правила.***

Атанасия дэ Эльджео Обелия

Слёзы обиды жгли глаза, рыдания подступали к горлу, но Атанасия не могла позволить себе подобный позор, — она могла лишь душить свои слёзы, давить обиду в зародыше, и молча терпеть-терпеть-терпеть, слегка опуская голову, дабы мальчик не увидел её слезящиеся глаза и не нашёл причину поиздеваться ещё неприятнее.

Принцесса не понимала, с чего она так ранима, — наверняка это из-за детского тела. Да, именно из-за него.

Тем не менее, каждое колкое замечание мальчика, каждая его насмешка, каждый издевательский взгляд, — ранило не хуже любого орудия. Атанасия не понимала, чем заслужила такую ненависть, — при виде неё прозрачные глаза юного герцога угрожающе темнели, густые бровки тяжело опускались, рот недовольно приоткрывался…

А дальше в неё летел поток замаскированных оскорблений, которые можно было ошибочно принять за обратное, — настолько этот мальчишка был избирателен во внешне вежливой ругани.

Атанасия возлагала на наследника Робейн большие надежды, — в романе он был заносчивым и слегка грубым женихом принцессы Дженнет, её сестры, — но, тем не менее, вполне добрым малым: к Атанасии, младшей сестре своей возлюбленной, он относился вежливо и без лишней неприязни, даже изредка заступался.

Естественно, об особой приязни или расположения речи не было, — Аскеллад Робейн был безнадёжно влюблён в старшую из принцесс, и ни на кого больше внимания не обращал, — но то, что хоть кто-то из знакомых сестры обращается с ней вежливо грел душу одинокой Атанасии.

Правда, от казни он её не спас, — да и глупо от него требовать того, чтобы он пошёл против сумасшедшего императора. Обелия не винила его за это, — просто не за что.

Тем не менее, в новой жизни она хотела заручиться его поддержкой и любовью: такая внушительная фигура, как будущий герцог Робейн здорово помог бы первой принцессе избежать смерти или ещё каких неприятностей.

Но всё с самого начала пошло не по плану, — мальчик почему-то сразу её невзлюбил, глядя волком, всячески грубя и всем своим видом показывая, как она ему противна.

Отчаявшаяся Атанасия не понимала причин, — ну кому она могла не понравиться, кроме бессердечного отца, хотя даже его ледяное сердце она смогла растопить?… Она всеми силами пыталась вести себя так, как вела себя Дженнет, — то есть улыбчиво и активно, лучась счастьем и позитивом.

Но, видимо, актёрского мастерства ей не хватило на этого жуткого мальчишку, — на каждую её приторно-милую улыбочку он неприязненно кривился, отворачиваясь. Отдёргивал руку, когда она пыталась прикоснуться, — Атанасия даже предполагала, что он болен мизогинией, но быстро отвергла данный вариант, наблюдая за его обычным поведением.

Она даже не осмеливалась отвечать на его издёвки, — тут же просыпалась совесть, напоминавшая, что это ребёнок много младше её, а также все его поступки по отношению к настоящей Атанасии, — и принцесса смиренно опускала голову, в отчаянии кусая губы и надеясь, что мальчик когда-нибудь перебесится и успокоится.

Опуская взгляд, глотая собственные ответы на издёвки, Атанасия была разочарована реальностью.***

— …Прости за то, что наговорил ранее.

Драгоценные топазы, искрящие тысячью оттенками неба шокировано уставились на говорящего: Аскеллад был заметно смущён, хотя пытался это скрыть, но глядел решительно. Он согнулся в неглубоком поклоне, впервые опуская пред принцессой голову, — прежде он считал, что это ниже его достоинства.

Атанасия, признаться, слегка испугалась, когда Робейн попросил у неё встречи в саду, — прежде он никогда не проявлял инициативу, чтобы увидеть её, — за него это делали окружающие. Поэтому она шла туда с опаской, — вдруг Аскеллад выкинуть что-то особенное?

За столько лет она научилась не воспринимать его издёвки близко к сердцу, — это заняло больше времени, чем нужно, но она смогла. Теперь колкие замечания не трогали её столь сильно, как в детстве, — да и их стало значительно меньше: Аскеллад, как и предпологала и надеялась принцесса, действительно успокоился со временем и вёл себя повежливее.

На деле, Робейн действительно сильно менялся в последнее время, — он перестал грубить направо и налево, поддаваться своей импульсивности, и взял привычку сперва обдумывать свои действия, — взросление явно пошло ему на пользу.

… Но Атанасия действительно не ожидала, что тот дозреет до… извинений.

Это явно давалось ему тяжело: он был горд, не любил признавать свои ошибки, но своё кричащее поведение с принцессой забыть не мог, — он столько её безнаказанно оскорблял, считая себя в праве изливать свою обиду и ненависть к отцу через наследницу престола, — и лишь недавно осознал, что вовсе не имел на это никаких прав.

Поэтому, собрав волю в кулак, он всё же решился покончить со всем этим раз и навсегда.

—… прошу прощения за столько перенесённых унижений. Надеюсь, ты не восприняла весь тот бред, что я нёс, близко к сердцу.

Атанасия не верила своим глазам, настолько это было невероятно. Она еле подавила желание протереть глаза, дабы проснуться от этого абсолютно не схожего с реальностью сна. Аскеллад, этот заносчивый паршивец, в жизни не стал бы склонять голову в извинениях…

Молчание затянулось надолго, и Атанасия смутилась, — Аскеллад всё ещё склонялся в поклоне, явно не собираясь поднимать голову до того, как она ответит. Принцесса замялась, подбирая подходящие слова.

— … э-это было неожиданно. Спасибо, правда спасибо, Аскеллад, — своим ответом она разрешила ему сменить позицию, и теперь он старательно отводил взгляд, не решаясь встречаться с принцессой глазами. Но, на один короткий миг, небесные топазы встретились с утренним туманом, — глаза принцессы мягко щурились в искренной признательности, — я рада, что недопонимания между нами наконец разрешились.

Аскеллад рвано кивнул.***

Анастасиус дэ Эльджео Обелия

Его дочь была просто очаровательна, — одновременно похожая, но тем не менее кардинально различающаяся от Пенелопы: по-детски наивная, столь мила и доверчива, будто маленький ангелочек, не познавший жестокость мира, — это нравилось Анастасиусу, которого уже тошнило от своего гнилого окружения.

Он будто исцелялся в тепле, которое излучала маленькая принцесса, — Анастасиус, много лет погружённый в пучины отчаяния, нуждался именно в этом. Ему было даже обидно слышать, как она называла отцом его младшего братца, — впрочем, тот никого другого не видел, кроме своей обожаемой дочурки, и у Дженнет наверняка не было даже крохотных шансов

Обелия с недавнего времени начал искать с ней встречи, — фестивали и праздники, которые она посещала, подходили как нельзя лучше. Он заводил с ней беседы, умиляясь наивности и робости, сам не замечая, как привязался к единственному отпрыску.

И этот раз не отличался от других: он уже привычно искал её по празднику, неспеша прогуливаясь по оживлённым улочкам, рассматоривая окружение, — в последний раз дочь была с принцесской, а на этот раз он не знал, с кем.

Наконец, найдя знакомую ману девочки, он направился к принцессе, ища взглядом знакомую шоколадную макушку, — и нашёл, правда с одним «но», — рядышком маячила ещё одна, в этот раз повыше и смолянного цвета. Это явно был юноша, — короткие волосы и явно не женская спина указывали на этот очевидный вывод.

Анастасиуса это, тем не менее, не остановило, — как шёл, так и шёл, на этот раз гадая о личности незнакомца рядом с дорогой дочерью. Уже издалека он слышал их оживлённый спор, — кажется, речь шла о какой-то драгоценной безделушке, о ценности которой они и говорили: юноша настаивал, что это фальшивка, просто какой-то искусственный камешек, а дочь наоборот, — уверяла его в том, что хозяин лавки ни за что не стал бы продавать фальшивый товар, — это ведь украшения для знати, они не посмели бы!..

Обелия про себя посмеивался, — этот детский спор его забавлял. Он тихо подошёл сзади, возвышаясь над обоими на голову.

— Юноша прав: это действительно фальшивка, — позади спин раздался тихий мужской баритон, и Аскеллад тут же обернулся. Принцесса сделала тоже самое с небольшим запозданием, — её реакция было похуже, чем у уже натренированного мечника, коим являлся Аскеллад, — эта драгоценность добывается на восточном континенте, а это далеко отсюда: если это и настоящий, в чём я сомневаюсь, то он не стоил бы настолько дёшево, — под «дёшево» он имел в виду двухгодовую зарплату среднестатистического крестьянина.

Дженнет обернулась, а синие глаза, несравнимые с её настоящими топазами, тут же нашли взглядом говорившего, — они тут же зажглись узнаванием и засияли:

— Виконт Паттерсон, — она улыбнулась, пока Аскеллад прожигал в незнакомце дыру, — он никак не мог простить тому того, что тот так незаметно подкрался сзади, — рада видеть вас!

— Взаимно, леди, — бывший император мягко улыбнулся в ответ, тут же направив искренне любопытный взгляд на юношу рядом с дочерью, — не представите нас?

Ах да, конечно, — Дженнет спохватилась, повернув голову к своему, видимо, другу, — это Аскеллад Робейн, сэр. А это Виконт Паттерсон, — она повернулась обратно к «виконту», представив их по очереди. Анастасиус привычно улыбнулся, кивнув и протянув руку к юноше за рукопожатием, — тот незамедлительно пожал её, состроив вежливо-радушное лицо:

— Приятно познакомиться, сэр. Дженнет много о вас рассказывала, — он улыбнулся, сощурив прозрачные глаза.

— Надеюсь, хорошего? — Обелия отзеркалил его выражение лица, — в его голове проносилась информация об отпрыске кровавого рыцаря: крёстный сын императора, то есть его младшего братца, мать-аристократка, законный ребёнок, — ничего особенного. Правда, оставался один вопрос, — как наследник Робейнов оказался рядом с его дочерью, но это было не столь сложно, — может, просто встретились на фестивале, как сейчас.

— Конечно, не сомневайтесь, сэр, — мальчишка сладко улыбнулся, явно вкладывая в слова непонятный виконту смысл, — вон как Дженнет покраснела, осуждающе уставившись на друга. Впрочем, Анастасиус не обратил особого внимания, — принцесса тут же отвлеклась, вспомнив слова виконта:

— Так, значит, это действительно фальшивка?… — спросила разочарованным тоном, покрутив в пальцах коробочку с переливающимся камнем. Обелия утвердительно кивнул:

— Да, к сожалению, это так.

— Жаль… — она положила коробочку на место, тут же повернувшись и воодушевлённо продолжив, — что ж, не столь это и важно. Виконт Паттерсон, как насчёт того, чтобы присоединиться к нашей прогулке? Если у вас нет никаких дел, разумеется.

Она совершенно забыла об этом неприятном инциденте, тут же переключившись на что-то другое. Обелия про себя улыбнулся, — в этом вся Дженнет, что всегда старается не унывать.

— Конечно, леди, я совсем не против.

И лишь Аскеллад остался прожигать его задумчивым взглядом.***

Аскелладу знакомый подруги не понравился, — подозрительный какой-то, вечно лыбится, как будто ничего другого не умеет, — а вот Дженнет слишком доверчива, неудивительно, что так быстро привязалась к этому типу. Поэтому, Робейн вёл себя с ним крайне осторожно, недоверчиво анализируя каждое его действие, постоянно ища какой-то потайной смысл в, казалось бы, безобидных словах.время проходило, и он сам начал постепенно верить ранее подозрительному незнакомцу, — что поделать, Анастасиус всегда умел находить с детьми общий язык, а Аскеллад, как ни крути, всё ещё был юным и неопытным.

Виконт Паттерсон был излишне обаятелен, — всегда находил интересную тему для беседы с семнадцатилетним юношей, умея её поддерживать и тем самым завоевать доброжелательность и приязнь мальчишки. Тот и сам начал находить в нём авторитет и пример для подражания, — каким бы великим не был император, он не смог полностью заменить крёстнику настоящего отца, с которого можно и нужно брать пример.

Теперь для Аскеллада не было удивительным прогуливаться по городу в компании Дженнет и виконта, увлечённо болтая на какую-либо тему и желая, чтобы это продолжалось вечность, — таким счастливым и умиротворённым Аскеллад давно себя не чувствовал.

Робейн бы не признался, но в такие моменты Виконт Паттерсон напоминал ему отца, — настоящего, не замену.***

Анастасиус умилённо положил ладонь ко рту, сверкающими топазами уставившись на крохотного младенца пред собой, — он ничего не мог поделать со своими чувствами к долгожданному внуку. Аскеллад рядом понимающе улыбнулся, — сам пару дней назад кружил вокруг ребёнка, восторгаясь его пухлыми щёчками и чуть ли не падая в обморок от переполняющей его любви.

Бывший император потрясённо молчал, не в силах вымолвить и слова, — он был слишком захвачен зрелищем пред собой: в маленькой роскошной кроватке, — которую родители наверняка подбирали часами, — лежал ребёнок настолько очаровательный, насколько это вообще возможно: короткие шоколадные кудряшки, смесь из обоих родителей; большие, переливающиеся топазы, — тысяча оттенков неба, что неожиданно решили объединиться в этих потрясающих глазах, — они не оставляли сомнений в принадлежности этого ребёнка к императорской семье.

Малыш был одет в забавный комбинезончик, светло-жёлтого цвета, с различными детскими узорами.

Первенец четы Робейнов, — Анастасиус-младший, которого Дженнет назвала в честь любимого отца, — её супруг не возражал. Ребёнок, которого уже в раннем возрасте пророчили в будущие правители, — нынешний император весьма толсто намекал на то, что хотел бы видеть потомка брата на троне, у которого он его несправедливо отнял. Атанасия совсем не возражала, — у неё намечалась скорая свадьба со своим избранником, а трон ей и даром не был нужен.

Поэтому наиболее вероятным наследником престола был ребёнок принцессы Дженнет, теперь ещё и Герцогини Робейн.

— Спасибо, Аскеллад, — неожиданно хрипло выдавил мужчина, сжав бортики кроватки в руках, — на него удивлённо уставился герцог, — спасибо за то, что сделал мою дочь счастливой. Спасибо за её улыбки, за её смех, — благодаря тебе я уверен в её будущем, где она будет самой счастливой на свете. Мне, как отцу, достаточно и этого, — я рад, что она в своё время встретила именно тебя. Спасибо.

Анастасиус благодарно улыбнулся, вложив в эту улыбку все свои чувства.

Иезекииль Альфиос

Юному герцогу уже исполнилось десять, — отец решил отправить его на обучение в Араланту, в тамошнюю королевскую академию, славящуюся своим престижом. Иезекииль был иррационально счастлив: его тяготило общество, в котором он пребывал, он чувствовал излишнюю для ребёнка ответственность за Дженнет, — поэтому он с энтузиазмом воспринял решение отца.

Единственное, о чём он сожалел, — так это то, что он больше не увидит принцессу: та запала в душу при первой встрече, упав в руки будто самый настоящий ангел, и Альфиос хотел бы иметь возможность увидеть её снова.

Но, тем не менее, преимущества покрывали недостатки.

Иезекииль мужественно выдержал жалобные слёзки Дженнет, — которая плакала так, будто они расстаются на целую вечность, а не на пару месяцев до следующих каникул. Даже обычно сдержанный отец на прощание обнял его и поцеловал в лоб, гордо провожая в путь, — Иезекиилю показалось, или он даже всплакнул?..

Путь до соседней империи прошёл быстро, — всё-таки он был наследником великого герцогства, а отец специально нанял мага, дабы не утруждать любимого сына долгой поездкой на карете.

В академии он вызвал нешуточный ажиотаж, — фамилия Альфиос всегда была на слуху, учитывая величие их рода, и наследника их рода приняли туда с радостью, — немалую роль сыграло также и то, что Иезекииль уже в своём раннем возрасте был известен как маленький гений, — на равне с принцессой Атанасией, чей ум восхваляли все без исключения.

Первый день был ознакомительным, — детям провели тщательную экскурсию по территории академии, чьи размеры поражали, —всё-таки не зря она называлась именно королевской. Прошло знакомство с многочисленными преподавателями, чьё количество вогнало многих учеников в уныние, — они были детьми, и учиться никто, кроме редких исключений, не любил.

Иезекииль  наоборот, — с восторгом воспринял объём знаний, что им собирались подать. Он был одним из тех, кто любил познавать новое, — и немалую роль в этом играло здоровое соперничество с принцессой.

А вот во второй день началось самое главное, — учёба. Учеников распределили по классам, в которых насчитывалось не более десяти детей, — это позволяло учителям находить подход к каждому из них и не обделять никого вниманием.

Иезекииль, следуя показанным на вступительном тесте результатам, попал в первый по успеваемости класс, — в первый день им объяснили, что при снижении оценок они могут перейти в тот, что пониже, — это работало также и в обратную сторону, чтобы у учеников была мотивация усердно учиться ради престижного статуса в академии.

Наконец настал первый учебный час, — это была история, и Иезекииль с нетерпением ожидал её. Он уже успел завести себе пару приятелей, ведь наследник Альфиос был многим интересен, и к нему не стеснялись подойти познакомиться.

Иезекииль тихо сидел на своём месте, ожидая прихода преподавателя, как в помещение с громкими стуком, — крепкая дверь громко ударилась об стену, — вошёл ещё один человек, и немногочисленные взгляды обратились к нему: это был мальчишка, на вид около одиннадцати лет.

Смоляные волнистые волосы, уложенные в творческом беспорядке, — эта неряшливость удивительно шла ему. Светло-серый взгляд пренебрежительно оглядывал помещение, — на мгновение задержался на Иезекииле, тут же безразлично скользнув дальше.

Он был одет в форму академии, — правда галстук-ленточка был не до конца завязан, пиджак был обёрнут вокруг талии, а закатанные рукава оголяли локти, — вопиющее неуважение к правилам академии. Иезекииль недолго сомневался насчёт его личности: это с стопроцентной вероятностью был Аскеллад Робейн, юный наследник герцогства.

Альфиос немного удивился, — он не думал, что этого заносчивого мальчишку отправят учиться в академию, учитывая его неподобающее поведение. Многие были наслышаны о его грубости, но это никого не останавливало: все продолжали тянуться к этому обаятельному мерзавцу, коим был высокомерный Робейн.

Вышеупомянутый тем временем закончил беглый осмотр, и направился прямиком к одной из парт: Иезекииль сначала не обращал внимания, пока не понял, что направляется тот именно к нему. Он даже не успел задать самому себе вопросы, когда рядом, на свободное место, приземлилась чужая сумка, — Аскеллад, не спросив даже разрешения, вальяжно устроился на соседнем месте.

Он  был одет в форму академии, — правда галстук-ленточка был не до конца завязан, пиджак был обёрнут вокруг талии, а закатанные рукава оголяли локти, — вопиющее неуважение к правилам академии. Иезекииль недолго сомневался насчёт его личности: это с стопроцентной вероятностью был Аскеллад Робейн, юный наследник герцогства.

Альфиос немного удивился, — он не думал, что этого заносчивого мальчишку отправят учиться в академию, учитывая его неподобающее поведение. Многие были наслышаны о его грубости, но это никого не останавливало: все продолжали тянуться к этому обаятельному мерзавцу, коим был высокомерный Робейн.

Вышеупомянутый тем временем закончил беглый осмотр, и направился прямиком к одной из парт: Иезекииль сначала не обращал внимания, пока не понял, что направляется тот именно к нему. Он даже не успел задать самому себе вопросы, когда рядом, на свободное место, приземлилась чужая сумка, — Аскеллад, не спросив даже разрешения, вальяжно устроился на соседнем месте.

Он посмотрел на Иезекииля, протянув вполне себе дружелюбным тоном, что абсолютно не вязался с общим впечатлением:

— Привет, — он протянул руку, и удивлённый Альфиос автоматически её пожал, растерянно уставившись на мальчишку, — я Аскеллад Робейн, будем знакомы. Твоё имя я знаю, можешь не представляться.

Иезекииль замер от такой наглости, — привычный к абсолютной вежливости окружающих, он теперь недоумевал, как вести себя в этой ситуации. Но Робейну, ответ, кажется, нужен не был, — он поудобнее устроился на стуле, и, подперев щёку кулаком, скучающим взглядом уставился на полупустое помещение, — они пришли одними из первых, и теперь приходилось ждать остальных.

Иезекииль, всё ещё растерянный, принялся сосредоточенно обдумывать нынешнюю ситуацию. Стоило ли ему возмутиться такому обращению? Но Аскеллад ведь в целом не сделал ничего плохого, — да, отнёсся слегка неуважительно, но Иезекииль был наслышан о его скверном нраве, поэтому не сильно удивился такому.

Да и казался он вполне себе дружелюбным.....

Альфиос был в недоумении, что же делать дальше, — впервые.***

Если бы он сам, на пару лет младше узнал, что с тем странным мальчишкой он станет друзьями, — то впал бы в осадок, ведь первое впечатление от Аскеллада было двойственным. Но факт остаётся фактом, — Аскеллад Робейн и Иезекииль Альфиос стали сначала хорошими приятелями, а затем и лучшими друзьями.

Их сближение проходило буднично: Аскеллад по неизвестной причине звал Иезекииля с собой, самостоятельно подсаживался к нему на уроках, много болтая и неся бессмысленную, но увлекательную чушь. Альфиос поначалу отмалчивался, но в конце-концов сдался и начал осторожно ему отвечать.

Они были полной противоположностью друг друга, как внешне, так и внутренне: Аскеллад, темноволосый и энергичный грубиян, нахальный и развязный подросток, что любил пререкаться с учителями и нарушать правила; вместе со светловолосым и спокойным Иезекиилем, «мягкий нрав», что прилежно учился и был на хорошем слуху у каждого.

Тем не менее, вместе они смотрелись гармонично, — Альфиос умел остудить пыл друга, уча обдумывать свои решения и заниматься самоанализом, а Робейн всячески шевелил " скучного» приятеля на действия и втягивал в различные приключения.

Они оба менялись под воздействием друг друга, и не сказать, что в худшую сторону, — окружающие благословили успокоившегося Аскеллада, а герцог Альфиос, изначально скептически настроенный к новому другу сына, теперь был глубоко благодарен за то, что Иезекииль вылез из своей скорлупы и начал интересоваться окружением.

Возможно, именно благодаря нынешним наследникам давняя вражда двух герцогских родов наконец прекратилась, заменившись симпатией и дружбой.***

Лилиан Йорк

Светлые, небесные глаза жалостливо провожали взглядом одинокую фигурку неподалёку, — Лилиан привычно убиралась в одном из коридоров изумрудного дворца, когда заметила проходившего недалеко маленького сына Феликса, — Аскеллада Робейна.

Она была наслышана о нём от рыцаря: тот устало описывал капризного сына, явно не питая к нему симпатии, и Йорк не понимала его, — как можно не любить своё дитя?.. Пусть от нелюбимой женщины, но свою плоть и кровь, своего ребёнка…

Лилиан, вопреки словам Феликса, чувствовала к малышу искреннюю жалость: он в раннем возрасте остался без матери, что презирала его, а отца у него никогда не было, — судя по рассказам старшего Робейна, тот проводил с наследником прискорбно мало времени, и отцовскую любовь дарить было некому…

… кроме Его Величества.

Но Лилиан сомневалась, что тот смог стать хорошей заменой: всё-таки, император был невероятно холодным и бездушным человеком, что собственную дочь полюбил далеко не сразу, — так что ожидать по отношению к крёстнику?..

Йорк устало вздохнула, с сожалением вернувшись к своим делам, — она не имела права вмешиваться в чужую семью.***

Аэтернитас дэ Эльджео Обелия

Юноша отважно защищал свою даму, — как романтично, не так ли?

Аэтернитас раздражённо вздохнул, в душе, — как иронично, — проклиная сопляка: ну кто заставлял его вставать на защиту малышки Дженнет? Юнец духу даже симпатизировал, — он напоминал бывшему императору его сына, такого же наглого в подростковом возрасте.

Он  не горел желанием его убивать, — Робейн мог стать неплохим союзником, полезным, так что Аэтернитас даже собирался пощадить его возлюбленную принцесску, — с него не убудет, если мальчишка будет счастлив, будучи на его стороне.

Но планы резко поменялись, — ход его маленькой войны с императорской семьёй пошёл непредсказуемо, и Аэтернитасу срочно понадобилось тело ещё одного сильного потомка, — Дженнет. Мальчишка, удивительно быстро поняв ситуацию, обнажил собственную магию: его мрачное лицо не оставляло сомнений, что он решителен и сдаваться не собирается.

Дух с сожалением вздохнул, — сопляк сам решил, никто его не заставлял. Жаль конечно, юноша был достойный, — но жизнь несправедлива, и чаще в мир иной отходят лучшие из нас. Аскеллад исключением не станет