Глава 10. Кровь на матах и чужие руки

Домой Сынмин добрался, когда солнце уже поднялось над крышами.

Он шёл медленно, перебирая в голове события ночи. Алкоголь, костёр, их лица. То, как они смотрели на него после сообщения матери. И то, как не отвернулись.

В груди до сих пор было тепло. Странное, непривычное тепло.

Калитка скрипнула. Дорожка к дому казалась длиннее обычного. На веранде стояла мать.

Она не кричала. Она просто стояла, сложив руки на груди, и смотрела. Этого было достаточно.

— Заходи, — сказала она тихо и первой вошла в дом.

Внутри пахло утренним чаем и травами. Мать прошла на кухню, села за стол. Сынмин остался стоять в дверях, как провинившийся щенок.

— Я звонила, — голос матери был ледяным. — Писала. Ты не отвечал.

— Телефон был на беззвучном.

— Ты пил.

Это был не вопрос. Она чувствовала запах за версту.

— Немного.

— Ты знаешь, что алкоголь делает с нашими? — она прищурилась. — Ты знаешь, что после него ты слабее человека?

— Знаю.

— И всё равно пил?

— Мне было... интересно.

Мать молчала долго. Смотрела на него, и в глазах её мелькали золотые искры.

— Ты вчера был с людьми, — сказала она наконец. — Я чувствую их запах. Много.

— Да.

— И они узнали.

Сынмин кивнул.

— И не убили.

— Не убили.

Мать вдруг усмехнулась. Коротко, без тепла.

— Тебе везёт на дураков.

— Они не дураки. Они... друзья.

— Друзей у нас не бывает, — она встала. — Только еда. Или враги. Ты слишком долго живёшь среди людей, если забыл это.

— Я ничего не забыл.

— Забыл. Иначе не напился бы с ними.

Она прошла мимо него к лестнице.

— Я спать. Через три часа уходишь в школу. Не опаздывай.

— Мам...

Она остановилась, не оборачиваясь.

— Я не сержусь, — сказала она тише. — Я боюсь. За тебя.

И ушла наверх.

Сынмин остался один на кухне. Посмотрел на холодный чайник, на пустую чашку. Потом медленно поднялся к себе, скинул одежду и залез в душ.

Горячая вода стекала по спине, смывая запах костра, дыма, пота. И запах людей. Тёплый, живой запах.

Он стоял под водой и думал о том, что мать, возможно, права. Он слишком привязался. Слишком позволил себе расслабиться.

Но когда вспоминал их лица — Чонина, храпящего рядом, Феликса, укрывающего толстовкой, Хёнджина с его испуганными глазами, — внутри снова разливалось то самое тепло.

Стоит ли оно того?

Он не знал.

Вытершись, надел чистую школьную форму, спустился на кухню. Мать уже спала. Он сам заварил чай, сделал тост с джемом, заставил себя съесть. Есть не хотелось — внутри всё ещё плескалось что-то тяжёлое, похмельное, но он знал: сегодня может понадобиться сила.

В рюкзак кинул учебники, телефон, наушники. На пороге задержался.

— Я ушёл, — сказал в пустоту дома.

Тишина.

---

В школе было шумно, как всегда.

Сынмин вошёл в ворота и сразу увидел их. Феликс сидел на скамейке, болтая ногами, рядом стоял Хёнджин с неизменным соком в руке. Чуть поодаль Чанбин читал что-то в своём блокноте, а Банчан разговаривал с учителем.

— О, явился! — Феликс вскочил и подбежал. — Ты как? Мать не убила?

— Почти, — Сынмин позволил себя обнять. Это было странно — люди редко его обнимали. Но от Феликса пахло домом и чем-то сладким.

— Норм, — Хёнджин подошёл ближе. — Мы волновались.

— Зачем?

— Ну, — Хёнджин замялся. — Ты же наш друг.

Друг. Опять это слово.

— Я в порядке, — кивнул Сынмин. — Спасибо.

Чанбин поднял глаза от блокнота.

— Сегодня история? — спросил он.

— Первым уроком, — ответил Феликс. — Опять уснём.

— Я не усну, — возразил Хёнджин.

— Ага, конечно.

Они пошли в класс.

Историю вела старая женщина, которую все звали «бабка Ким». Она говорила монотонно, под аккомпанемент собственного дыхания, и через десять минут даже самые стойкие клевали носом.

Сынмин сидел у окна. Тёплое солнце падало на парту, голова была тяжёлой, веки — свинцовыми. Он боролся, но организм, ослабленный алкоголем и недосыпом, брал своё.

— ...династия Чосон, четырнадцатый век... — голос бабки Ким звучал, как колыбельная.

Сынмин отключился.

Ему снилось что-то тёплое. Лес, мать, детство. Потом резко — холод, страх, чьи-то руки.

— Эй, — шёпот вырвал из сна. — Сынмин.

Он открыл глаза. На плечах лежала чужая кофта. Чонин сидел рядом и смотрел на него.

— Ты храпел, — сказал Чонин.

— Не храпел.

— Храпел. Я тебя укрыл, а то бабка Ким уже цель на тебя наводила.

Сынмин посмотрел на кофту. Чонинова, старая, с дыркой на рукаве. Пахла табаком и скейтовой смазкой.

— Спасибо, — сказал он.

— Да ладно, — Чонин махнул рукой. — Ты спи дальше, я посторожу.

Сынмин улыбнулся и снова закрыл глаза.

---

После уроков они вышли из школы вместе.

Феликс хотел зайти в магазин за печеньем, Чонин спорил с Джисоном о чём-то глупом, Минхо и Хёнджин шли, держась за руки (теперь уже открыто, всем плевать). Банчан обсуждал с Чанбином расписание.

— Ну, я погнал, — сказал Сынмин, когда они дошли до ворот.

— Ты один? — Феликс нахмурился.

— Я всегда один.

— Ну, теперь не всегда, — Феликс оглянулся. — Давайте проводим?

— Не надо. Мне недалеко.

Он помахал рукой и пошёл в сторону своего района.

И сразу почувствовал — слежка.

Запах. Тот самый, гнилой, противный. Таракан.

Сынмин ускорил шаг, но было поздно. Из-за угла вылетели трое, за ними ещё двое. Таракан шёл первым, с перевязанной после драки головой и злыми глазами.

— Стоять, мразь, — прошипел он.

Сынмин остановился. Он оценил ситуацию: пятеро против одного. Он слаб после вчерашнего, не поел толком, не выспался. Даже если использует силу, это привлечёт внимание. Люди не должны видеть.

— Что тебе надо? — спросил он спокойно.

— Ты, — Таракан подошёл вплотную. — Ты и твои дружки. Особенно тот, с глазами. Вы меня опозорили.

— Ты сам себя опозорил.

Таракан замахнулся, но Сынмин увернулся. Тогда двое схватили его сзади, заломили руки.

— Тащите его в спортзал, — приказал Таракан. — Там камер нет.

Сынмина потащили. Он попытался вырваться, но силы были не те. Вчерашнее вино, бессонная ночь, пустой желудок — всё играло против него.

Спортзал встретил их запахом пота и старой пыли. Маты, сложенные в углу, шведские стенки, мутные окна под потолком.

— На колени, — Таракан пнул его под колени, и Сынмин упал на маты.

— Ты знаешь, кто я? — Таракан наклонился к нему. — Я тут главный. А ты... ты просто мусор.

Первый удар пришёлся в живот. Сынмин согнулся, хватая воздух ртом.

— Молчишь? — второй удар — в лицо. Губа лопнула, во рту стало солёным от крови.

Они били по очереди. Ногами, кулаками, чем попало. Сынмин пытался закрыться, но удары находили щели. Каждый раз, когда он поднимал глаза, он видел их лица — злые, перекошенные, пьяные от безнаказанности.

— Ты и твои дружки, — Таракан плюнул ему под ноги. — Думаете, вы крутые? Я вас всех закопаю.

Удар в висок. Мир поплыл.

Сынмин почти потерял сознание. Он слышал своё сердце — билось часто-часто, как у загнанного зверя. Слабость растекалась по телу. Он не мог даже поднять руки, чтобы защититься.

— Да он дохлый, — сказал кто-то из банды. — Хватит, а то убьём.

— А мне похуй, — Таракан занёс ногу для удара по голове.

И тут дверь спортзала с грохотом распахнулась.

— Стоять, суки! — заорал Чонин.

Он влетел внутрь первым — с перекошенным от ярости лицом, сжав кулаки. За ним — Банчан, Минхо, Хёнджин, Чанбин, Джисон. И ещё куча народу: три девчонки из параллельного класса и четверо парней, которых Сынмин видел в столовой.

— Отойдите от него, — голос Банчана звучал как приговор.

— А то что? — Таракан попытался набычиться, но его банда уже пятилась.

— А то я лично тебя тут закопаю.

Таракан оглянулся — своих было пятеро, а этих человек десять, и все злые.

— Это ещё не конец, — прошипел он и попытался уйти.

— Нет, — Чонин преградил дорогу. — Ты щас извинишься.

— Чего?

— Извинись перед ним, — Чонин ткнул пальцем в Сынмина. — А потом свалишь.

Таракан посмотрел на Сынмина, лежащего на матах в крови, и скривился.

— Извини.

Это было сказано так, что извинением и не пахло. Но Чонин кивнул.

— Вали.

Таракан и его свора вылетели из спортзала быстрее, чем зашли.

— Сынмин! — Феликс подбежал первым, упал на колени рядом. — Ты как? Боже, у тебя кровь...

Сынмин попытался улыбнуться разбитыми губами.

— Бывало и хуже.

— Давай помогу, — Минхо и Банчан подняли его, усадили на скамейку.

Хёнджин протянул платок — зачем-то носил с собой.

— Вытри лицо.

— Спасибо, — Сынмин прижал платок к рассечённой губе.

— Ты как узнали? — спросил он, глядя на Чонина.

— А я видел, как эти уроды тебя поволокли, — Чонин присел рядом. — Ну и рванул за подмогой. Эти придурки сразу согласились.

Он кивнул на девчонок и парней.

— Мы не придурки, — сказала одна из девчонок, та, с ярко-рыжими волосами. — Мы просто видеть не можем, когда толпой на одного. Тем более на такого...

Она замялась.

— На какого? — спросил Сынмин.

— На тихого. Ты же никого не трогаешь.

Сынмин смотрел на них. Десять человек. Пришли спасать его. Чужака. Лиса.

— Я... — начал он и замолчал.

Слова не шли. В горле стоял ком.

— Ладно, — Банчан хлопнул его по плечу. — Пошли отсюда. Ещё этот козёл вернётся.

Они вышли из спортзала гурьбой. Кто-то нёс рюкзак Сынмина, кто-то поддерживал под руку. Чонин шёл рядом и всё время косился на его разбитое лицо.

— Болит? — спросил он.

— Есть немного.

— Дурак ты, — Чонин вздохнул. — Надо было драться.

— Я не мог.

— Почему?

— Долгая история.

— А ты расскажи, когда полегчает.

Сынмин посмотрел на него. Чонин был серьёзен — насколько вообще мог быть серьёзен.

— Хорошо, — сказал Сынмин. — Расскажу.

---

Таракана отчислили через три дня.

Собрали совет, вызвали родителей, показали записи с камер (не из спортзала, но из коридоров, где он угрожал). Мать Таракана плакала, отец орал, но решение было твёрдым: исключение.

В школе все обсуждали это событие. Кто-то радовался, кто-то боялся мести.

А через неделю пришла новость: Таракан повесился.

Говорили, не выдержал позора. Говорили, дома проблемы. Говорили разное.

Сынмин узнал об этом от Феликса.

Они сидели в библиотеке, листали комиксы, когда Феликс вдруг сказал:

— Слышал? Тот тип... ну, который тебя избил... он мёртв.

Сынмин замер.

— Что?

— Повесился. Вчера нашли.

В библиотеке было тихо. Только лампы гудели под потолком.

Сынмин смотрел в одну точку и не знал, что чувствовать. Тот, кто его мучил, мёртв. Должно быть легче? Но внутри было пусто и холодно.

— Ты как? — спросил Феликс тихо.

— Не знаю, — честно ответил Сынмин. — Я не знаю, как на это реагировать.

— Может, никак?

— Может.

Они сидели молча. Феликс взял его за руку — просто так, без причины.

— Ты не виноват, — сказал он.

— Знаю.

— И ничего не мог сделать.

— Знаю.

— Тогда не думай об этом.

Сынмин кивнул.

Но думать не думать не получалось. Он вспоминал глаза Таракана в тот момент, когда они встретились в спортзале. В них был страх. Не перед друзьями Сынмина. Перед ним. Перед тем, кого он считал слабаком.

Может, Таракан что-то понял. Может, почувствовал.

А может, просто жизнь такая — одни умирают, другие живут.

Сынмин сжал руку Феликса и закрыл глаза.

---

Цитата:Он умер, а я жив. Я не знаю, есть ли в этом справедливость. Но я знаю, что когда я падал, десять человек пришли меня поднять. Может, в этом и есть ответ?