Глава 8. Пьяные лисы и страшные сказки

Костер догорал, но расходиться никто не хотел.

Народ потихоньку рассосался — кто-то уехал на такси, кто-то уполз в кусты досыпать, кого-то увели под руки заботливые подруги. К полуночи у огня осталась только их компания: Хёнджин с Минхо, прижавшиеся друг к другу, Банчан с Джисоном, которые уже не обращали внимания на окружающих, Чанбин, делающий вид, что читает книгу при свете костра (идиот), и троица, успевшая накидаться в сопли.

Феликс, Чонин и Сынмин.

— Ты где это взял? — спросил Чонин, разглядывая бутылку, которую Феликс достал из своего бездонного рюкзака.

— Дома стырил, — Феликс довольно улыбался. — У отца в баре. Говорят, это вино, но похоже на компот.

— Дай сюда, — Чонин выхватил бутылку и хлебнул прямо из горла. Поморщился. — Кислятина. Но бодрит.

Он протянул бутылку Сынмину.

Тот сидел, закутавшись в толстовку Феликса, и смотрел на огонь. Взял бутылку, понюхал.

— Что это?

— Вино, — Чонин заржал. — Ты чё, никогда не пил?

— Не пробовал.

— Серьёзно? — Феликс удивился. — Ну, попробуй. Расслабляет.

Сынмин помедлил. Люди пили эту дрянь тысячелетиями. Интересно, что они в ней находят?

Он сделал глоток.

Кисло. Терпко. Чуть сладко. И сразу — тепло в груди. Странное, непривычное тепло.

— Ну как? — спросил Чонин.

— Непонятно, — честно ответил Сынмин.

— Значит, надо ещё.

Через полчаса бутылка опустела наполовину, и Сынмин начал понимать, почему люди это любят.

Мир вокруг стал мягче, края сгладились, а мысли перестали быть такими острыми. Он слышал каждое биение сердца, но теперь это не раздражало, а убаюкивало. Как колыбельная.

— Эй, — Чонин толкнул его плечом. — Ты чё, вырубился?

— Нет, — Сынмин мотнул головой, и мир качнулся. — Я здесь.

— Ага, — Феликс хихикнул. — Ты пьяный.

— Я не пьяный.

— Пьяный. У тебя глаза... — Феликс прищурился. — У тебя глаза как-то странно блестят.

Сынмин моргнул и постарался сделать лицо попроще.

— Огонь отражается.

— А, ну да, — Феликс кивнул и снова приложился к бутылке.

Чонин уже лыбился во весь рот и пытался рассказать историю про то, как он однажды упал со скейта в реку, но путался в словах и постоянно ржал сам над собой.

— И... короче... я лечу! А воды нет! А потом — бах! — он хлопнул себя по коленке. — И я весь мокрый! А там рыба была! Она на меня смотрела! Предательница!

— Рыба-предательница, — Феликс заржал. — Это сильно.

Сынмин смотрел на них и не понимал, почему ему вдруг стало так легко. Обычно он чувствовал себя чужим, наблюдателем, но сейчас... сейчас он был частью. Частью этого пьяного, нелепого, тёплого хаоса.

— Сынмин! — Чонин ткнул в него пальцем. — Ты чё молчишь? Расскажи историю!

— Я не умею рассказывать.

— Ну, страшную! Типа... ты же типа мистический, — Чонин икнул. — У тебя рожа такая... загадочная.

— Какая?

— Ну, как у привидения. Бледный, глаза страшные. Расскажи про призраков!

Феликс поддержал:

— Давай! Я люблю страшные истории.

Сынмин задумался. Про призраков? Он видел настоящих призраков. Они не страшные. Они просто... грустные. Застрявшие между мирами, забытые.

Но он не мог им этого рассказать.

— Не знаю я историй, — сказал он.

— А я знаю! — Минхо, услышавший их разговор, оживился. — Хотите страшилку?

— Давай! — Чонин даже подполз ближе.

Минхо уселся поудобнее, притянул Хёнджина к себе и начал:

— Короче, была у нас в школе одна история. Лет двадцать назад. Ученик один повесился в спортзале. Говорят, из-за неразделённой любви. И с тех пор по ночам там слышно, как скрипит верёвка.

— Фу, — Феликс поморщился. — Жесть.

— Ага. А некоторые говорят, что видели его. Стоит в углу и смотрит.

— Кого? — спросил Чонин.

— На всех. Просто смотрит.

— А чё он смотрит?

— Скучает, наверное, — Минхо пожал плечами. — Я б тоже скучал, если б повесился.

— Дурак, — Хёнджин толкнул его локтем. — Не шути над такими вещами.

— А чё такого? Я ж не верю.

— А я верю, — вдруг сказал Чонин. Все посмотрели на него. — Чего? Я серьёзно. Есть вещи, которые мы не понимаем. Вон, Сынмин вон как на Таракана глянул, и тот обоссался. Это чё, не магия?

— Это взгляд, — тихо сказал Сынмин.

— Ага, взгляд, — Чонин махнул рукой. — Ты просто скромничаешь.

Феликс тем временем достал из рюкзака ещё одну бутылку.

— О, — Чонин обрадовался. — У нас запасной парашют?

— Ага. Только это уже не вино, а коньяк. Тоже отцовский.

— Твой отец, наверное, скоро без всего останется, — хмыкнул Минхо.

— А он не заметит. У него там бар на полстены.

Коньяк оказался крепче. После второго глотка Сынмин почувствовал, что пол под ним поплыл. Или это земля поплыла? Он уже не понимал.

— Сынмин, — позвал Феликс. — Ты как?

— Хорошо, — голос Сынмина звучал откуда-то издалека. — Тепло.

— Замёрз?

— Нет. Просто... тепло.

Он улыбнулся. Сам не заметил, как. Просто уголки губ поползли вверх, и стало вдруг так легко, так свободно, что захотелось засмеяться.

— О, — Чонин ткнул Феликса локтем. — Глянь, он улыбается!

— Красиво, — сказал Феликс просто.

Сынмин посмотрел на него. Феликс был размытым, тёплым, светлым. Как солнце через туман.

— Ты добрый, — сказал Сынмин.

— Чего?

— Ты добрый. Все вы... добрые. Ко мне.

— Ну, ты же наш, — Феликс пожал плечами. — Странный, но наш.

Сынмин хотел что-то ответить, но язык перестал слушаться. Он просто сидел и смотрел, как Чонин пытается станцевать под музыку, которой нет, и падает на спину. Как Феликс смеётся, запрокинув голову. Как Минхо целует Хёнджина в щёку, а тот краснеет даже в свете костра.

Хорошо.

— А вот ещё история, — начал Минхо. — Про лис.

— Про лис? — Хёнджин напрягся.

— Ну, про кумихо. Которые в людей превращаются. Говорят, они живут среди нас. Выглядят как люди, а внутри — звери.

— И чё они делают? — спросил Чонин, лёжа на спине и глядя в небо.

— Едят людей. Или их души. Или эмоции. Короче, жрут всё, что светится.

— А сердце? — спросил Феликс. — Говорят, они сердца едят, чтобы дольше жить.

— Тоже вариант, — Минхо кивнул. — Но вообще, если человек съест сердце кумихо, то тоже станет бессмертным. Типа обмен.

— Бред, — Чонин икнул. — Кто ж будет есть сердце? Это же противно.

— А если очень жить хочется?

— Не знаю. Я бы не стал. Я вообще сердца не люблю. В смысле, есть. В смысле, готовить их надо долго...

Чонин запутался и замолчал.

Хёнджин смотрел на Сынмина. Тот сидел тихо, почти не двигаясь, и слушал. В глазах плясали отблески огня, но сами глаза были какие-то... нечеловеческие. Или просто пьяные? Хёнджин не мог понять.

— А если бы ты встретил кумихо, — спросил он осторожно, — что бы сделал?

Сынмин медленно повернул голову. Посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Не знаю, — сказал он. — А ты?

— Я бы... — Хёнджин замялся. — Наверное, испугался.

— А потом?

— А потом... не знаю. Может, попытался бы понять. Зачем оно тут. Что ему надо.

— Ему надо то же, что и всем, — тихо сказал Сынмин. — Жить.

Наступила тишина.

Чонин вдруг захрапел. Прямо на земле, раскинув руки и ноги, как морская звезда.

— Напился, — Феликс усмехнулся. — Сынмин, ты как? Держишься?

— Я... — Сынмин моргнул. Веки стали тяжёлыми, как свинец. — Я, кажется... тоже...

Он хотел сказать «устал», но слово вывалилось из головы. Вместо этого он просто закрыл глаза.

Толстовка Феликса пахла домом. Костер трещал где-то далеко-далеко. Голоса стали тихими, как сквозь вату.

— Засыпает, — услышал он голос Хёнджина.

— Пусть спит, — это Феликс. — Ему, наверное, редко бывает так хорошо.

— С чего ты взял?

— Просто вижу.

Чьи-то руки осторожно уложили его на плед. Кто-то подложил под голову свёрнутую куртку. Сынмин хотел сказать спасибо, но язык уже не слушался.

Он проваливался в сон, как в тёплую воду.

И впервые за много лет ему не снились кошмары.

---

Чонин проснулся через полчаса от собственного храпа.

— А? Что? — он сел, оглядываясь мутным взглядом. — Где я?

— В раю, — усмехнулся Минхо.

— А, ну да, — Чонин потёр лицо. — А чё Сынмин дрыхнет?

— Устал, — Феликс поправил на нём одеяло. — Пусть поспит.

— Смотрите, — Джисон, до этого тихо ворковавший с Банчаном, показал пальцем. — У него волосы...

Все посмотрели.

Волосы Сынмина, обычно тёмные и гладкие, сейчас, в свете костра, отливали рыжиной. Яркой, почти красной. Как лисья шерсть.

— Красиво, — сказал Феликс. — Наверное, краска смывается.

— Ага, — Хёнджин кивнул, но в груди снова шевельнулся холодок.

Слишком много странного вокруг Сынмина. Слишком много совпадений.

Чанбин, всё это время молчавший, поднял глаза от книги и посмотрел на спящего. Что-то записал в блокнот.

— Ты чего пишешь? — спросил Чонин.

— Наблюдения.

— О ком?

— Обо всех.

— Ненормальный, — Чонин махнул рукой и снова лёг. — Ладно, я тоже посплю. Разбудите, если начнётся апокалипсис.

— А если начнётся?

— Тогда не будите.

Он закрыл глаза и через минуту снова захрапел.

Феликс сидел рядом со спящим Сынмином и смотрел на него. В груди было странное чувство — будто он знает этого парня сто лет. Будто они связаны чем-то, чего он не понимает.

— Ты чего? — спросил Хёнджин.

— Да так, — Феликс покачал головой. — Просто... он какой-то родной, что ли.

— Родной?

— Ну, близкий. Не знаю, как объяснить.

Он потянулся и поправил толстовку, сползшую с плеча Сынмина.

— Пусть спит. Завтра всё равно выходной.

Костер догорал. Небо на востоке начинало светлеть.

Сынмин спал и впервые за полтора века не притворялся человеком. Он просто был. И это было самое человеческое, что с ним случалось за всю его долгую, долгую жизнь.

---

Цитата:Я проснулся утром от того, что кто-то дышал мне в ухо. Открыл глаза — рядом спал Чонин, раскинувшись, как звезда. Феликс сидел, прислонившись к дереву, и тоже дрых. А надо мной склонился Чанбин с блокнотом. «Интересно, — сказал он, — у тебя волосы всегда рыжие на свету?» Я не ответил. Я просто закрыл глаза и притворился, что сплю. Потому что правда была страшнее любой их истории про лис.