Глава 4. Красный рот и тёплая кровь

Из школы Сынмин вышел, когда солнце уже начало валить за крыши.

Не то чтобы он следил за временем — просто чувствовал свет. Как он уходит, остывает, стягивается с асфальта тонкой змеиной шкурой. Люди суетились вокруг, орали, смеялись, хлопали друг друга по спинам, но Сынмин шёл сквозь них, как сквозь воду. Плотную, тёплую, мутную.

Он не любил толпу. Не потому что боялся — лисы вообще редко чего боятся, кроме огня и стали. Просто люди слишком громко пахли. Слишком ярко горели изнутри. Их сердца бились, как птицы в клетке, и этот стук отдавался в ушах назойливым эхом.

Особенно у некоторых.

Сынмин вспомнил Хёнджина. Как тот смотрел на него в столовой — испуганно, но с каким-то дурацким любопытством. Как дёргался, когда Минхо к нему прикасался. Интересный экземпляр. Весь на нервах, натянутый, как струна. И внутри у него всё болело — Сынмин это чувствовал почти физически. Такая сладкая, горькая боль. Любовь? Тоска? Он ещё не разобрался.

Домой идти было недалеко. Старый район, частные дома, спрятанные за высокими заборами. Здесь пахло сыростью, прелыми листьями и чьими-то чужими секретами. Сынмин любил этот запах. Он напоминал ему лес, в котором он родился.

Он толкнул калитку — та даже не скрипнула, смазанная старательной рукой. Дорожка, выложенная камнем, вела к двухэтажному дому с тёмной черепичной крышей. В окнах горел тёплый свет.

Мать ждала на веранде.

Она сидела в плетёном кресле, прямая, как палка, и смотрела на закат. Чёрные волосы стянуты в тугой узел, на плечах шаль с длинной бахромой. Красивая. Даже слишком. Такая красота не бывает человеческой — слишком правильные черты, слишком гладкая кожа, слишком... неподвижный взгляд.

— Опоздал, — сказала она, не оборачиваясь.

Сынмин вздохнул.

— Я не опоздал. Уроки кончились полчаса назад.

— Ты должен был прийти двадцать минут назад.

— Я шёл пешком.

Мать наконец повернула голову. Глаза у неё были такие же, как у него — светлые, почти прозрачные, с вертикальным зрачком, который сужался, когда она злилась. Сейчас он был нормальным, круглым. Значит, не злилась. Просто контролировала.

— В доме гости? — спросил Сынмин, принюхиваясь. Пахло не только матерью и старой мебелью. Чужой. Женский. Сладкий.

— Тётя Сукча приезжала. Привезла новые книги.

— Она не тётя.

— Для людей — тётя. Не забывай.

Сынмин кивнул. Он привык. За полтора века привыкаешь ко всему — к чужим именам, к чужим лицам, к вечному вранью.

Он прошёл в дом, скинул кроссовки у порога. Полы тёплые, с подогревом — мать любила комфорт. Гостиная была заставлена книгами. Стеллажи от пола до потолка, старые фолианты и современные издания вперемешку. Тётя Сукча (на самом деле Ли Хвасун, кумихо четвёртого поколения, специалистка по травам) притащила очередную партию. Сынмин пробежался взглядом по корешкам: «История государства Корё», «Травник Чосона», какие-то медицинские справочники. И вдруг — яркая обложка с парнями.

KPOP.

Он улыбнулся. Тётя знала его слабость.

На журнальном столике лежал новый альбом. ENHYPEN. Сынмин взял его в руки, провёл пальцем по глянцу. Красивые. Молодые. Пахнут потом, косметикой и амбициями. Люди так забавно горят, когда поют и танцуют. Словно свечки.

— Опять свои игрушки? — мать зашла следом, бесшумно ступая по паркету.

— Это музыка, — Сынмин положил альбом на место. — Ты не понимаешь.

— Я понимаю, что ты тратишь время на ерунду. Лучше бы книгу почитал.

— Я читаю.

— Про мальчиков, которые поют?

— Про жизнь.

Мать вздохнула. Села в кресло напротив, поправила шаль.

— Ты должен быть осторожнее, — сказала она другим тоном. Без назидания, почти ласково. — Люди чувствуют не таких. Особенно молодые. У них нюх на странное.

— Я знаю.

— Ты слишком долго живёшь в одном месте. Пора бы переехать.

— Мне здесь нравится.

— Нравится? — она прищурилась. — Тебе нравятся эти мальчики из школы? Тот, с тёплыми глазами? Или другой, который на него смотрит, как волк на лань?

Сынмин дёрнулся.

— Ты следишь?

— Я мать. Я обязана знать.

— Это моя жизнь.

— Твоя жизнь — часть моей. Пока ты живёшь в моём доме.

Она встала, поправила шаль, подошла к окну. За стеклом уже совсем стемнело.

— Сынмин, — сказала она тихо. — Ты не человек. Сколько бы ты ни слушал их музыку, ни читал их книги, ни смотрел на их лица — ты никогда не станешь одним из них. Мы другие. Мы едим их эмоции, их страх, их боль. Мы не можем любить, как они. Не по-настоящему.

— Откуда ты знаешь?

— Я прожила триста лет. Я знаю.

Она повернулась к нему. В глазах — золотые искры.

— Будь осторожен. Особенно с тем, который пахнет кровью. У него внутри что-то тёмное. Он тебя заметит.

Сынмин промолчал. Он знал, о ком она. Минхо. Тот самый, с глазами, которые умели быть тёплыми и холодными одновременно.

— Я справлюсь, — сказал он наконец.

— Надеюсь.

Мать вышла, оставив его одного в комнате, заставленной книгами. Сынмин постоял, потом включил плеер, вставил наушники. В уши полился голос Хисынга — мягкий, тягучий, почти живой.

Он закрыл глаза и представил, что он тоже так может. Петь. Чувствовать. Гореть.

Но внутри было пусто и холодно, как в старом колодце.

---

Парк встретил их тишиной.

Хёнджин думал, что Минхо потащит его куда-нибудь в людное место — в кафешку, к футбольному полю, к остановке, где вечно толкутся школота. Но нет. Минхо свернул с главной аллеи вглубь, туда, где старые тополя стояли стеной, а фонари горели через один.

— Ты куда? — спросил Хёнджин, втягивая голову в плечи. Вечерний воздух уже налился сыростью, и ветер задувал под куртку.

— Погулять, — Минхо шёл впереди, засунув руки в карманы. — Надоела эта толпа. Вечно все лезут.

— А мы не все?

— Ты — не все. Ты свой.

Хёнджин сглотнул. «Свой». Это слово отозвалось где-то в груди тёплым толчком.

Они вышли к пруду. Маленькому, заросшему ряской, с покосившейся скамейкой у воды. Место было гиблое — летом тут комары жрали заживо, а сейчас, в начале осени, просто сыро и пусто. Ни души. Только утки где-то крякали в камышах.

Минхо плюхнулся на скамейку, вытянул ноги.

— Садись.

Хёнджин сел. Между ними оставалось сантиметров двадцать, и это расстояние жгло. Хотелось придвинуться ближе, вдохнуть запах его куртки, прижаться плечом. Но нельзя. Нельзя.

— Скучно, — сказал Минхо, глядя на воду. — В городе сдохнуть можно.

— Не нравится — вали в деревню.

— В деревне ещё хуже. Там коровы и бабки.

— А здесь люди и проблемы.

— Люди — это и есть проблемы, — Минхо усмехнулся. — Знаешь, кем я хотел быть в детстве?

— Кем?

— Вампиром.

Хёнджин фыркнул.

— Серьёзно?

— Ага. Ночью не спишь, днём дрыхнешь, кровь пьёшь, красиво живёшь вечно. Ни школы, ни уроков, ни этих... — он махнул рукой в сторону города. — Ничего.

— Вампиры тоже учатся. Наверное.

— Чему? Кусаться?

— Ну да. Это тоже навык.

Минхо засмеялся. Смех разнёсся над водой, и утки тревожно закрякали.

— Ты бы кого укусил? — спросил вдруг Хёнджин и сам испугался. Зачем он это ляпнул?

Минхо повернул голову, посмотрел на него. В темноте глаза блестели странно, почти по-звериному.

— Тебя, — сказал он просто.

— Чего? — Хёнджин поперхнулся воздухом.

— Шучу. Или нет? — Минхо улыбнулся своей обычной улыбкой, но в ней было что-то новое. Хищное. — У тебя кровь, наверное, сладкая. Ты же всё время соки пьёшь, печеньки жуёшь. Чистый сахар.

— Иди ты.

— А че? Вампиры любят сладкое.

— Вампиры любят кровь.

— Кровь тоже бывает сладкой. Сахарный диабет, блин.

Хёнджин закатил глаза, но внутри всё дрожало. Минхо сидел слишком близко. Говорил слишком странно. Смотрел слишком... пронзительно.

— А ты, — продолжил Минхо, — кого бы укусил?

— Не знаю. Никого.

— Врёшь.

— Не вру.

— Врёшь, — Минхо наклонился ближе. — У тебя на лице всё написано. Ты бы укусил... ну, не знаю. Феликса? Он тоже сладкий.

— При чём тут Феликс?

— А при чём тут вампиры?

— Ты сам начал.

— Я много чего начинаю.

Минхо откинулся назад, но расстояние между ними всё равно осталось меньше, чем было. Теперь Хёнджин чувствовал тепло его тела. И запах. Цитрус, немного пота, немного какой-то свежести.

— Страшно? — спросил Минхо тихо.

— Чего?

— Со мной сидеть. В темноте. Один на один.

— Не страшно.

— А должно быть?

— С чего бы?

— Ну, мало ли. Я же монстр. Вампир. Могу укусить.

— Ты не вампир.

— А кто?

— Минхо ты. Просто Минхо.

Наступила тишина. Вода плескалась у берега, где-то далеко гудел город. Минхо смотрел на Хёнджина, и взгляд у него был странный — не шутливый, не весёлый. Тяжёлый.

— Знаешь, — сказал он вдруг. — А вы с Феликсом похожи.

— Чем?

— Оба бледные. Оба молчите много. Оба в себе.

— Я не молчу.

— Молчишь. Всё время что-то думаешь, переживаешь, а вслух не говоришь. Я же вижу.

— Ничего я не переживаю.

— Переживаешь.

Минхо протянул руку и дотронулся до его щеки. Легко, кончиками пальцев. Хёнджин замер, перестав дышать.

— Холодный, — сказал Минхо. — Замёрз?

— Н-нормально.

— Не нормально. Вон, губы синие.

— Не синие.

— Синие. Согреть?

— Как?

Минхо усмехнулся. Убрал руку.

— Поцеловать, например. Говорят, от поцелуев теплее.

У Хёнджина рухнуло сердце куда-то в пятки. Он сидел, вжавшись в скамейку, и смотрел на Минхо широко раскрытыми глазами.

— Ты... — выдавил он. — Ты шутишь?

— А если нет?

В голове у Хёнджина всё смешалось. Страх, надежда, дикое, нелепое счастье — и тут же удар: «Это шутка. Он просто шутит. Он всегда шутит».

— Шутишь, — сказал он вслух, и голос дрогнул. — Ты всегда шутишь. Не надо так.

— Почему?

— Потому что... — Хёнджин сглотнул. — Потому что мне не смешно.

Минхо посмотрел на него долго-долго. Потом вздохнул.

— Ты прав. Прости.

Он отвернулся к воде.

Хёнджин смотрел на его профиль — чёткий, красивый, освещённый далёким фонарём. И внутри что-то оборвалось. Всё. К чёрту.

— Минхо, — позвал он.

— А?

Хёнджин не думал. Просто наклонился и поцеловал его.

Губы у Минхо были тёплые и сухие. Он не шевелился. Просто сидел, замерев, как статуя. Хёнджин целовал его всего секунду — или вечность? — а потом отдёрнулся, чувствуя, как лицо заливается краской.

— Извини, — выпалил он. — Я... бля... я не знаю, зачем... прости...

Он вскочил, готовый бежать, провалиться сквозь землю, утонуть в этом дурацком пруду.

— Стоять, — голос Минхо был хриплый.

Хёнджин замер.

Минхо поднялся. Подошёл. Встал впритык, так что Хёнджин чувствовал его дыхание на своём лице.

— Ты чего? — спросил Минхо тихо.

— Я... не знаю...

— Знаешь.

— Не...

— Знаешь, — Минхо взял его за подбородок, заставил поднять голову. — Скажи.

— Не могу.

— Можешь.

Хёнджин смотрел в его глаза и видел там что-то, чего никогда не видел раньше. Не насмешку. Не дружескую теплоту. Что-то другое. Голодное.

— Я... — начал он и осёкся.

Минхо наклонился и поцеловал его сам.

Это был не тот робкий, быстрый поцелуй, что случился секунду назад. Это было глубоко, жадно, с прикусом. Минхо прижимал его к себе так сильно, что рёбра затрещали. Вкус у него был — соль, чай и что-то ещё, неуловимо знакомое. Хёнджин задохнулся, вцепился пальцами в его куртку и ответил.

Неизвестно, сколько это длилось. Может, минуту. Может, час.

Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали.

— Охуеть, — выдохнул Минхо.

— Ага, — Хёнджин икал от переизбытка чувств.

— Ты... это... давно?

— Чего?

— Давно хотел?

Хёнджин промолчал. Потом кивнул.

Минхо усмехнулся, провёл рукой по волосам.

— А я думал, ты меня ненавидишь.

— Почему?

— Ну, вечно молчишь, отворачиваешься. Думал, бесит тебя моё общество.

— С ума сошёл?

— Видимо, да.

Они стояли в обнимку посреди тёмного парка, и ветер дул в спину, и утки крякали, и где-то далеко орала музыка.

— И че теперь? — спросил Хёнджин.

— Не знаю, — Минхо уткнулся носом ему в макушку. — Но целоваться будем ещё.

— Дурак.

— Сам дурак.

И они поцеловались снова. Потому что молчать об этом больше не было сил.

---

Его губы пахли чаем и обещанием. И когда я закрыл глаза, то впервые за долгое время не боялся, что будет дальше. Потому что дальше был он. Только он.