Глава 2

     Суббота не принесла с собой обещанного солнца. Небо висело над городом низким, мутным одеялом, выкрашенным в оттенки свинцовой белизны и грязной ваты. Воздух был неподвижен, густ и влажен, как у самого подножья горы. Эта тишина была обманчивой - в ней не было покоя, лишь тягостное ожидание, прерываемое редкими, хлёсткими каплями, падающими с карнизов и оголенных веток.     Воздух стоял неподвижный, густой и влажный, как пар изо рта. Он не освежал, а обволакивал, прилипал к коже липкой пленкой, пахнущей не сыростью, а чем-то другим. Сладковатой прелью скошенной травы, смешанной с едким, химическим шлейфом, который, казалось, исходил не откуда-то конкретно, а от самой земли.    Дана стояла у окна своей комнаты, прижав ладонь к холодному стеклу. Город внизу казался игрушечным и безжизненным, залитым светом, а тем же серым сиянием ее вчерашних грез. Зелень, такая яркая и назойливая всего день назад, сегодня потемнела, налилась свинцово-зеленым оттенком, словно её отравили изнутри. А вдали, за частным сектором и покосившимися гаражами, виднелась полоса чего-то темного - река. Или то, что от неё осталось.     Она потянулась за телефоном. В чате уже бушевали сообщения.Милина: Встречаемся у ёлки. Опоздавшим - пендель в вечность.    Лада: Я принесу пакеты для проб, если кто достанет хоть одну стеклянную баночку с крышкой - будет героем.    Руслан: У меня две из под чекушки есть, пойдет?    Лада: Пойдет, если они без содержимого. И помой еще обязательно. Готовься к повышению, ты теперь главный лаборант в экспедиции.    Назар: А я? Я же вчера предложил название для экспедиции: "Трупное наслаждение". Меня зачтите хотя бы как идеолога.    Лада: Если ты согласишься набирать воду, то тоже будешь лаборантом, так уж и быть. Я побаиваюсь эту... Консистенцию     Марк: Идеологам здесь не платят. Только моральное удовлетворение и стойкая головная боль от запаха. Кто-нибудь проверил, ветер куда дует? Чтобы не пришлось уходить против него.    Дана: Всем доброе. Ветра почти нет, полный штиль. Так что запах будет концентрированный.    Руслан: Подтверждаю, стоит полная тишина, как перед бурей.    Милина: Не пугай, и так тошно    Эмил: Мне кстати сегодня приснилось, что я уже с жабрами. Уже как-то перехотелось идти. Я лучше останусь человекоподобным.    Назар: Хилая ты рептилия. Я уже кофе допиваю. Может термос взять? Глядишь, и на огне из сухостоя чифирнём.     Кайла: Если ты подожжешь хоть одну травинку на этой дамбе, я тебя собственноручно в эту муть сброшу. Там и так пахнет, будто кто-то варит адский суп. С тобой он будет понаваристей.    Дэн: Эй, вообще-то у меня должны были жабры вырости.    Эмил: Януш просил передать, что он нашел в интернете статью про аварийный сброс на химкомбинате "Карбон" в 2004. Говорят, тогда река тоже цвела странными цветами. Может, это повторение?    Дэн: Ссылку в чат. Это может быть важно. Если это системная проблема, а не разовый сброс, то всё серьезнее.    Лада: Сохранила, добавлю в досье, у меня уже три страницы заметок.    Назар: Тебе заняться нечем?    Лада: Если бы ты попробовал составить исследование на живую тему, тебе бы тоже понравилось. Даже если это ни к чему не приведет, все равно процесс залипательный.    Кайла: А во сколько у ёлки? Я не выспалась, могу опоздать на эту светлую экологическую миссию.    Дана: В 11. Кто придет последним - тот остается на берегу в качестве приманки для местной фауны. Вдруг та дохлая собака оживет от вони.    Кайла: А если я в роли последней приду с Ладой?    Дана: А это уже как суд решит.    Кайла: Эх    Назар: ВЫ ЕЩЁ ВСЕ ДОМА? Я УЖЕ ПОЧТИ У ЁЛКИ ЁБН    Милина: Всё я стартую    Уже спустя полчаса Дана шла вдоль узкой дороги ведущей к школе вместе с Милиной.    Город в выходной был пустынен и странно тих. Даже птицы, вчера еще буйствующие в зелени, сейчас молчали. Зелень эта, яркая и сочная, под неподвижным небом казалось бутафорской, как декорации из плохого сна.     — Ставлю пачку сухариков против пачки парламента, что сегодня он будет в своем новом черном рашгарде, — задумчиво произнесла Милина всматриваясь в небо.    — Ой да зачем мне твои сухари, и так очевидно, — прерывисто сказала Дана балансируя по школьному бордюру.    — А, значит, ты даже не стала думать про кого это    — Я тебя умоляю, кого ты еще можешь иметь ввиду в таком контексте    — Так он придёт?    — Должен был, очень на это надеюсь... Хоть бы не передумал     Возле ели уже стояли Назар с Русланом. Назар явился, как репортер на передовую. На шее у него болтался массивный, явно не новый, но внушительный зеркальный фотоаппарат.    — Привет, поклонники болот — бросил он, щелкнув затвором прямо в лица девчонок. Вспышка на ярком фоне не сработала, но звук был громкий, решительный. — Сегодня мы запечатлим экологическую катастрофу местного масштаба. Или не запечатлим. В любом случае, будет что вспомнить.     — Ты этот кирпич откуда стырил? — поинтересовалась Милина, тыкая пальцем в объектив.    — Чо это сразу стырил, у дяди взял. Он в фотосалоне работает. Говорит, техника еще та, но если понять душу... В общем, буду понимать душу нашей реки.    Постепенно подтянулись остальные. Кайла и Лада пришли вместе, о чем-то оживленно споря.   Кайла, как всегда, жестикулировала, ее кудрявые волосы, собранные в беспорядочный пучок, прыгали в такт словам.    Кайла Дамиан всегда была тем человеком, у которого всегда все заебись. Не в том смысле, что ей везло - нет, удача относилась к ней с прохладной, отстранённой нейтральностью. А в том, что у неё с рождения был установлен альтернативный взгляд на реальность, превращающий любую, даже самую точечную катастрофу, в потенциально увлекательный квест.  Она была живым, ходячим антидепрессантом.    Лада же, напротив, была сдержана, слушала, изредка вставляя точные, как скальпель, замечания. Она - ходячая энциклопедия с подробным, перекрёстно проиндексированным содержанием. мир для неё был хаотичным потоком впечатлений - это была сложная, но потенциально понятная система, которую можно и нужно каталогизировать, чтобы снизить общий уровень хаоса и , как следствие, тревоги.     Потому что Лада была интровертом-паникёром. Казалось бы парадокс: такой аналитичный ум - разве это не должно давать уверенность? Но её смелость, словно капризный росток, обходила сомнительные ситуации стороной. Её смелость была интеллектуальной, и её уровень действительно зависел от человека. Для чужих, для хаоса толпы, для непредсказуемости - она почти не тратила этот ресурс, предпочитая стратегическое отступление. Но для «своих», для тех, кого она впустила за высокие стены своей внутренней крепости, - там она была непоколебимым бастионом.    Причина этой осторожности, этой потребности в контроле над информацией и пространством вокруг себя, уходила корнями в детство. Родители Лады - яркие, шумные, смеющиеся - погибли в автокатастрофе, когда ей было три года. В её памяти от них остались лишь обрывки: запах отцовской куртки, мелодия, которую мама напевала, смутное ощущение абсолютной безопасности, которое разбилось вдребезги вместе с стеклами той роковой машины. Её мир, только начавший оформляться, рухнул в одно мгновение.    Опека над ней перешла к бездетной сестре матери, тёте Флорине. Женщине, чья собственная жизнь не сложилась и которая увидела в хрупкой, умной девочке не столько родную душу, сколько последний шанс, проект. Проект по созданию идеальной, успешной, а главное - абсолютно безопасной жизни. С тех пор Лада жила под колпаком гиперопеки.     Тётя Флорина контролировала каждый вздох: что ела, во что одевалась, с кем общалась, какие книги читала, сколько минут делала уроки. Её мир был затянут в плёнку строгих правил и бесконечных «а что, если». «А что, если простудишься?», «А что, если этот мальчик плохо влияет?», «А что, если не поступишь?».     Этот постоянный фоновый шум тревоги, исходящий от самого близкого человека, научил Ладу двум вещам: во-первых, предвидеть катастрофу на пять шагов вперёд, а во-вторых, строить внутри себя тихую, непоколебимую крепость, куда контроль тёти не мог проникнуть. Этой крепостью стали знания, книги, факты. В них был порядок. В них не было места внезапным авариям.     — Я просто говорю, что если это действительно сбросы, то одной статьей в школьной газете не обойтись, — говорила Лада. — Нужно собирать пробы, фиксировать координаты, искать нормативные акты...    — А я говорю, что нужно сначала просто посмотреть, — парировала Кайла. — Может, там просто дохлая собака плавает. Или, не дай Бог, что похуже.    Эмил пришел не один. Рядом с ним семенил парень помладше, очень на него похожий - такие же темные, чуть курчавые волосы, острый подбородок, но взгляд не такой насмешливый, а более сосредоточенный, даже тревожный. Это был Януш, его младший брат. На вид ему давали всё те же четырнадцать, но он держался с не наигранной серьезностью, особенно когда его взгляд скользил по окружающим, словно оценивая степень угрозы для Эмила.    Ребята были хорошо знакомы с Янушем. Он не был гостем или младшей обузой - он был тихим, но неотъемлемым спутником Эмила, тенью, которая не копировала, а дополняла. Он часто шел с братом из школы, его можно было видеть на заднем плане их гулянок, где он молча слушал, изредка вставляя точное, не по годам взвешенное слово. Его присутствие было естественным, как второй рюкзак за плечами Эмила.    Их связь была видна невооруженным глазом, но понимали ее глубину немногие. Это была не просто братская привязанность. Это была система взаимного жизнеобеспечения, сцементированная не любовью с картинки, а холодным, выстраданным знанием: в мире есть только мы двое, и щит одного - это щит другого.    Причина этой железной спайки не была тайной, но о ней не говорили. Она лежала в прошлом, темном и безрадостном, как подвал. Их мать умерла, рожая Януша, так и не услышав его первого крика. Отец, оглушенный горем и страх перед грузом двух малолетних сыновей - двухлетнего Эмила и новорожденного Януша, - сделал то, что для братьев Касьян стало определением слова "предательство".   Он написал отказ. Просто сдал их, как ненужный багаж.    Родни в Украине, способной подобрать обломки семьи, не оказалось. Так братья попали в систему. Не в "детский дом" из сентиментальных фильмов, а в казенное учреждение с длинными коридорами, пахнущими капустой и дезинфекцией, с чужими, уставшими лицами воспитателей и с безжалостной иерархией среди таких же брошенных детей.    Четыре года. Для Эмила они пролетели не временем, а чередой бесконечных обязанностей и тревог. Он не был ребенком. Он стал телом, заслоняющим Януша от подзатыльников старших, от равнодушия нянек, от холода в спальне по ночам. Он выменивал на свою порцию каши лишнюю печенюшку для брата, учил его говорить, читать по слогам по старой потрепанной книжке, шипел на любого, кто посмел бы назвать Януша "сопляком" или "сироткой". Его детство кончилось в тот день, когда его забрали из больницы, оставив на руках тихо сопящий, беззащитный сверток - его единственную, страшную ответственность и причину жить.    Януш, в свою очередь, рос с этим знанием впитанным, как молоко. Его первым словом было не "мама", а "Эми". Его миром был не игровой коврик, а пространство в радиусе двух метров от брата. Он не боялся темноты, если Эмил был рядом, и не плакал от шишек, потому что знал - слезы добавят хлопот и так измотанному Эмилу. Его привязанность была тихой, созерцательной, но абсолютной. Он был корнем, цепляющимся за единственную скалу в бушующем море.    Спасение пришло неожиданно. Молодая пара, далекие, почти забытые родственники по материнской линии, разыскали их. Они приехали, посмотрели на двух мальчишек - одного с ощетинившимся, как у загнанного зверька, взглядом, другого, прячущегося за его спиной, - и, не раздумывая, оформили опеку. Потом был переезд в Молдову, на родину их биологических родителей. В дом, где пахло травяным чаем и свежей выпечкой, где были свои, негромкие правила и тихая, неуверенная любовь, которую еще предстояло научиться принимать.    Прошло много времени. Раны затянулись шрамами, прочными и неброскими. Эмил научился иногда отключать режим постоянной боевой готовности, позволять себе улыбаться. Януш начал понемногу смотреть на мир не только из-за плеча брата. Но программа, вшитая в самые глубины их психики в те четыре года, никуда не делась.    Их связь была тихой, почти невидимой для посторонних, но для тех, кто знал, - это была самая громкая вещь на свете. Не история для жалости, а факт ландшафта, такой же незыблемый, как та серая дамба впереди: они были двумя половинками одного выжившего целого. И где бы один ни был, второй был его тылом, его памятью и его молчаливой, несокрушимой охраной.    — Привет, Януш тоже решил сходить, понюхать стоячей воды, — Сказал Эмил похлопав брата по плечу.     — Ой зря ты, Януш, пошел, — Парировал Назар. — У брата твоего уже жабры во сне расти начали, как бы ты не заразился.    Назар с Русланом прыснули смехом.    — Не слушай этих дураков Януш, — Сказала Дана ткнув плечом Руслана, — У них от дурости скоро у самих рога повырастают    — Не злись, Синоптик, — Руслан подставил ногу, толкнул Дану в плечо так, что она с визгом перелетев через его ногу почти упала, если бы Руслан не схватил её за руку.     Почему Синоптик? В детстве, лет в семь-восемь, они сидели на лавочке между дачами бабушек. Была пасмурная погода, но Дана вдруг резко заявила:    — Сегодня дождя не будет, думаю можно будет пойти в лес     — Уверена? Везде ведь сказали, что будет    — Тучи стороной обойдут, я прям чувствую    Уже бежа через поле под ливень домой Руслан придумал Дане кличку "Синоптик".    — Придурок!, — выпалила Дана отвесив подзатыльник заливающемуся смехом громче остальных Руслану. Её внимание, как железные опилки к магниту, притянулось к двум фигурам, появившимся в конце улицы.     Марк и Дэн. Они шли рядом, о чем-то оживленно разговаривая. Дэн что-то доказывал, размахивая руками, а Марк слушал, слегка склонив голову набок, с той самой, едва заметной полуулыбкой, которая означала, что он либо согласен, либо находит собеседника забавным.           Солнечный луч, бледный и беспомощный, выхватил из серости улицы его профиль - четкую линию скулы, темные ресницы, касающиеся щеки, когда он моргнул. Дана почувствовала знакомый, дурацкий толчок где-то под ребрами, будто кто-то резко натянул ту самую незримую нить, связывающую ее солнечное сплетение с ним.    Она инстинктивно выдернула свой локоть из руки Руслана, отвернулась, сделав вид, что углубленно изучает узор трещин на асфальте у своих ног.       Слух, однако, обострился до болезненной остроты, пытаясь выловить обрывки их разговора из уличного шума.    — ...полный бред, у него же даже мотивации внятной нет! — доносился возмущенный голос Дэна.    — А тебе обязательно, чтобы все было как в учебнике? — ответил Марк, и в его голосе слышалось спокойное, снисходительное веселье. — Иногда люди просто делают глупости. Без причин. Так интереснее.    "Его голос", — подумала Дана, и это было не мыслью, а физическим ощущением - теплой волной, растекающейся по спине. Она украдкой, быстрым движением глаза, скользнула взглядом в их сторону.   Марк что-то сказал еще, Дэн фыркнул, и они оба рассмеялись.   Смех Марка - негромкий, сдержанный, отзывался в ней тихим эхом, заставляя сердце биться чаще. В этот момент он, будто почувствовав на себе взгляд, повернул голову.    Их глаза встретились ровно на долю секунды.    Для Даны время споткнулось и рухнуло. Весь мир сузился до этого взгляда, темного, нечитаемого, будто бы просто скользнувшего по ней как по части пейзажа - фонарю, дереву, случайному прохожему. Но для нее это была молния, удар тока по той самой нити. Она резко, почти судорожно, опустила глаза, ощутив, как жаром вспыхивают щеки, шея, даже кончики ушей. Внутри все превратилось в хаотичную вибрацию. "Он посмотрел. Он увидел.       Боже, я стою как идиотка. Надо что-то делать. Улыбнуться? Кивнуть? Сделать вид, что смотрю не на него, а куда-то за ним?"    Она замерла, парализованная неловкостью, чувствуя, как ее поза стала деревянной, а выражение лица - наверняка глупым и растерянным.       Руки сами собой потянулись поправить и без того идеально лежащие пряди волос, потом схватились за ремень рюкзака, сжали его.    —  ...Дана? Эй, Земля вызывала Дану Коваль!    Голос Милины прозвучал как щелчок выключателя. Реальность с грохотом обрушилась обратно. Дэн и Марк уже подходили к группе, их разговор стих. Его лицо теперь выражало привычную легкую отстраненность.    — Ну что, эколог-любитель, — обратился он уже ко всем, но взгляд его скользнул по Дане, задержавшись на мгновение дольше, чем на других.  Не показалось ли ей, что в уголке его глаза мелькнула тень чего-то вроде... недоумения? Или интереса? Нет, конечно, просто свет так упал. —   Готовы к встрече с прекрасным?    Дана смогла лишь беззвучно открыть рот и сделать какой-то неопределенный жест головой, между кивком и покачиванием. Звук не издался. К счастью, Милина тут же взяла инициативу.    — Готовы как никогда. Пошли, пока ты не передумал.    Марк усмехнулся, и это было уже не то, что с Дэном - более общее, обращенное ко всем. Дана же, отведя взгляд, поймала себя на мысли, что до сих пор сжимает ремень рюкзака так, что пальцы затекли. Она разжала их, ощутив легкую дрожь.  "Идиотка. Полнейшая идиотка. Он просто посмотрел. Просто шел по улице. У него своя жизнь, свои разговоры с Дэном, свои мысли... а ты стоишь и тупишь, как будто тебя фарами ослепили".    Она украдкой взглянула на него снова. Он уже отвернулся, что-то говорил Назару про камеру. И в его осанке, в спокойной уверенности жестов, не было ни намека на то, что только что произошло что-то значимое. Для него - точно не произошло. А для нее оборвалась маленькая вселенная и родилась заново, вся в трещинах от стыда.    — Пошли через пустырь, так быстрее, предложил Дэн.    — Мы пока тут вдвоем с Русланом стояли, Виолу с ее подружаней видали, — Сказал Назар. — Нас увидела и минут наверное деясять неподалеку вилась, пото смылась куда-то.    — Еще ее тут не хватало, — выпалила Кайла    — Если она пойдет за нами, то высока вероятность, что её мы в болото скинем первой, — бросила Дана смотря куда-то в сторону   — Так и сделаем, — кивнула Кайла.