Глава одинацатая. Голос сердца в безмолвных горах

Старая охотничья хижина на краю перевала Двух Сестер пахла пылью, сушеной хвоей и одиночеством. Ветер бился в щели между бревнами, завывая, как раненый зверь, но здесь, внутри, время словно замерло.Я лежал на охапке старой соломы, укрытый попоной. Каждое движение отзывалось вспышкой белого пламени под ребрами. Лихорадка катила по телу тяжелыми волнами: то я проваливался в ледяную бездну, где Магистр Варн судил меня за предательство, то сгорал в огне той самой деревни из моего детства.«Тишина...» — шептал я в бреду. — «Я должен вернуться в тишину... Элоиза, уходи... Оставь меня здесь, я просто обломок меча...»— Замолчи, Сириан. Слышишь? Замолчи!Холодная ладонь легла на мой пылающий лоб. Я с трудом открыл глаза. Сумерки в хижине разгонял лишь крошечный очаг. Элоиза сидела рядом со мной. Её лицо было осунувшимся, под глазами залегли глубокие тени, а руки... её нежные руки принцессы были покрыты мелкими порезами и копотью.Она сделала это. Она сама развела огонь. Она сама промыла мою рану ледяной водой из горного ручья и перевязала её полосами своей нижней сорочки. Тончайший батист, достойный королевы, теперь пропитался моей кровью и дегтем.— Ты... жива... — выдохнул я. Мой голос был похож на шелест сухих листьев.— Благодаря тебе, — она поднесла к моим губам деревянную кружку с отваром каких-то трав. — Пей. Горцы, что живут неподалеку, дали мне это. Они обещали не выдавать нас, если мы уйдем, как только ты сможешь держаться в седле.Я сделал глоток, превозмогая тошноту. Горькая жидкость обожгла горло, но внутри разлилось спасительное тепло.«Посмотри на неё», — билось в моем затуманенном сознании. — «Она сидит на грязном полу, спасая твою никчемную жизнь. Ты — клятвопреступник, изгой, калека. Почему она не ушла? Почему не выбрала легкий путь?»Я попытался пошевелить рукой, и Элоиза тут же перехватила мои пальцы. Она не отпускала их, сжимая так крепко, словно боялась, что я растворюсь в наступающей темноте.— Сириан, — её голос дрогнул, и я увидел, как в свете углей на её щеке блеснула слеза. — В бреду ты всё время просил прощения. Ты говорил, что украл моё будущее. Что ты — просто тень, которая посмела коснуться солнца.Я отвел взгляд, глядя на танцующие тени на потолке.— Это правда, — прошептал я. — Я должен был защищать твою жизнь в замке, а не уводить тебя в эту глушь. Ты заслуживаешь трона, Элоиза. А не этой ямы.— Ты так ничего и не понял, — она вдруг подалась вперед, и её голос наполнился такой силой, какой я никогда не слышал в стенах дворца. — Тот замок был моей тюрьмой. Мой трон был плахой, к которой меня вели каждый день. Ты не украл моё будущее, Сириан. Ты подарил мне его. Ты — единственный человек за всю мою жизнь, который не хотел от меня ничего, кроме моего дыхания.Она замолчала, и в хижине стало так тихо, что я слышал биение её сердца. Оно колотилось так же часто, как моё.— Когда Маркас пронзил тебя своим мечом... — она судорожно вздохнула, прижимая мою руку к своей щеке. — В ту секунду я поняла, что тишина, которой ты себя окружил, стала моей музыкой. Я поняла, что если ты умрешь, то во всём мире не останется ни одного звука, который я захочу услышать.Она подняла на меня взгляд — прямой, открытый, лишенный всяких масок.— Я люблю тебя, Сириан. Не как рыцаря, не как защитника. Я люблю тебя как человека, который стал моей единственной правдой. И мне плевать на короны, на Этернию и на то, что скажет мир. Я останусь здесь, в этих горах, если это значит, что каждое утро я буду видеть твой взгляд.Моё сердце пропустило удар. Слова, которые я так долго подавлял, которые замуровал под слоями стали и Обета, рванулись наружу. Боль в груди отступила перед этим невыносимым, ослепительным светом.— Элоиза... — я с трудом приподнялся на локте, игнорируя протест израненного тела. — У меня нет ничего, что я мог бы тебе дать. Ни титула, ни земель... только этот сломанный кинжал и жизнь, которая теперь принадлежит тебе.— Мне не нужны твои земли, — прошептала она, приближая своё лицо к моему. — Мне нужен ты. Весь. С твоим молчанием и твоей силой.Я потянулся к ней, и когда наши губы встретились, мир окончательно перестал существовать. Это был поцелуй, пахнущий горькими травами, дымом и слезами. В нем не было придворной грации — только отчаяние и надежда двух беглецов, которые нашли друг друга на краю бездны.В этот миг я понял: мой Обет Тишины не был нарушен. Он просто исполнился. Потому что истинная любовь не нуждается в громких словах. Она живет в этом прикосновении, в этом общем дыхании, в этой готовности умереть друг за друга.Я откинулся назад на солому, всё еще не выпуская её руки. Лихорадка начала отступать, сменяясь глубоким, исцеляющим покоем.— Мы дойдем, — прошептал я, закрывая глаза. — Теперь я точно знаю. Мы дойдем.— Мы уже дома, Сириан, — ответила она, укладываясь рядом и накрывая нас обоих своим плащом. — Там, где мы вместе — там и есть наш дом.За стенами хижины бушевала горная буря, скрывая наши следы от преследователей. Но здесь, в темноте, двое людей нашли то, что не под силу ни королям, ни армиям. Они нашли свободу быть собой. И эта свобода была крепче любой стали. Монолог Сирана перед сном: «Спи, моё солнце. Я буду слушать ветер за нас двоих. Раньше я боялся тишины, потому что она напоминала мне о потерях. Теперь я люблю её, потому что в ней я слышу твоё дыхание. Я больше не Седьмой. У меня нет номера. У меня есть имя, которое ты произнесла так, будто оно — самая священная молитва в мире. Завтра мы пойдем дальше. Но сегодня... сегодня мы просто двое людей, которые победили смерть и победят все, что будет по пути.»