18. Красный рассвет

Washing machine heart - Mitski Take a silence - Glass AnimalsBohemian - MilordDove — doll ver. - antihoneyExit music (for a film) - Radiohead

POV: SOPHIA

Прошёл год.

Я не считала дни, но чувствовала — время идёт. Лагерь, который когда-то был чужим и страшным, стал моим домом. Я знала здесь каждый уголок, каждую трещинку в стенах, каждую травинку на поле. Солдаты, которые когда-то смотрели на меня косо, теперь здоровались, кидали яблоки, иногда улыбались. Фридрих стал почти братом. Старший лейтенант — дядькой, который ворчит, но любит. Подполковник всё ещё приносил пирог по воскресеньям.

Я выросла. Уже не помещалась на маленькую раскладушку, Том сколотил новую, побольше, из досок, которые нашёл на складе. Платье приходилось подшивать — я тянулась вверх, как трава после дождя. Волосы отросли до пояса, и Том иногда заплетал их, неумело, но старательно.

Я научилась читать по-немецки почти без запинки. Писала короткие письма, Фридриху, медсёстрам, Тому. Рисовала всё так же — много, жадно, как будто боялась, что завтра карандаши исчезнут. Стена в коморке уже не вмещала всех рисунков, Том вешал их в коридоре, и солдаты, проходя мимо, улыбались.

Sl. — Наша художница, — говорили они.

Я гордилась.

Но что-то изменилось. В лагере, в солдатах, в воздухе.

Осень пришла дождливая. Не как в прошлом году — спокойная, размеренная, а какая-то злая. Ветер срывал листья с деревьев, швырял их в лицо, закручивал в бешеных танцах. Солдаты стали хмурыми. Говорили тише. Смеялись реже.

F — Война затягивается, — сказал как-то Фридрих Тому. Я слышала через стенку. — Люди устали.

T — Все устали, — ответил Том. — Но мы не сдаёмся.Я не поняла, что значит «война затягивается». Для меня война была всегда. Я не помнила жизни без неё. Но я чувствовала — что-то не так.

Зимой выпал снег. Белый, пушистый, как в прошлом году. Я выбежала на поле, раскинула руки, упала в сугроб. Ждала, что ко мне присоединятся солдаты, как в тот раз, когда мы играли в снежки, когда смеялись, когда война отступила.

Никто не пришёл.

Солдаты сидели в казармах, курили, смотрели в одну точку. Кто-то писал письма домой. Кто-то чистил оружие. Даже Фридрих не вышел.

S — Почему никто не играет? — спросила я Тома вечером.Он сидел за столом, усталый, с красными глазами. Поднял голову, посмотрел на меня.

T — Устали, Maus. Война выматывает.

S — Но снег же красивый.

T — Красивый, — согласился он. — Но не всем сейчас до игр.Я не поняла. Но запомнила.

Весна пришла с грозами. Такими же, как в прошлом году, — сильными, злыми, раздирающими небо. Я уже не боялась. Сидела у окна, смотрела, как молнии режут темноту, слушала, как гром ворчит где-то за лесом.

T — Ты не боишься? — спросил Том, удивлённый моим спокойствием.

S — Ты сказал, что грому надо уважать, а не бояться, — ответила я. — Я уважаю.Он улыбнулся. Но улыбка была грустной.

T — Ты выросла, Maus.

S — Это плохо?

T — Нет. Просто время идёт.Я не поняла, что он хотел сказать. Но в его глазах было что-то такое, отчего мне захотелось обнять его и не отпускать.

Май начался тихо.

Птицы пели за окном так громко, что я просыпалась раньше, чем хотела. Трава стала ярко-зелёной, почти до боли. Солнце грело по-настоящему, без обмана. Я выбегала на поле босиком, чувствовала, как земля пружинит под ногами, и радовалась.

Но в лагере было тревожно.

Солдаты бегали чаще обычного. Команды звучали резче. Том возвращался из блиндажа поздно, ел молча, смотрел в карту, что-то писал. Фридрих стал серьёзным, почти не шутил.

S — Что происходит? — спросила я его однажды.

T — Война, kleine Maus, — ответил он. — Война никогда не спит.Я хотела спросить ещё, но он отвернулся

Тот день начался как обычно.

Я проснулась от того, что за окном кричали птицы. Не те, военные звуки, к которым я привыкла, а обычные, весенние. Солнце светило в маленькое зарешеченное окно, золотило пылинки в воздухе. Я потянулась на своей новой раскладушке, посмотрела на стену, где висели мои рисунки. Там был дом. Солнце. Человек с длинными руками, Тома. И маленькая фигурка внутри — я.

Тома уже не было. Он ушёл в блиндаж рано — я слышала, как он одевался, как тихо прикрыл дверь, чтобы не разбудить меня. Фридрих принёс завтрак — кашу, молоко, кусочек хлеба с маслом, и убежал. Сказал, что сегодня будут важные разговоры.

S — Какие? — спросила я.

F — Взрослые, — ответил он. — Ты пока не поймёшь.Я не стала спорить. Села есть. Каша была тёплой, сладковатой — Фридрих положил немного сахара. Я ела медленно, смотрела в окно. Небо было серым, но дождя не было. Хороший день. Может, Том разрешит мне выйти на поле. Там уже наверняка распустились одуванчики.

Я доела кашу. Поставила кружку на столик. Взяла карандаш, зелёный, любимый, которым рисовала цветы и траву — и начала рисовать.

Я рисовала Тома. Большого, с длинными руками, как всегда. Вокруг него, цветы. Почему цветы? Не знаю. Просто хотелось. Ещё я нарисовала небо — синее, с белыми облаками. И солнце — жёлтое, лучистое. И птицу — чёрточку с крыльями.

Хороший рисунок получился. Я положила его на столик, чтобы Том увидел, когда вернётся.

А потом я услышала гул.

Не самолётов, другой. Тяжёлый, нарастающий, как будто земля дрожала. Я отложила карандаш. Подошла к окну. Встала на цыпочки.

За колючей проволокой, у леса, что-то происходило. Солдаты бежали — не к вышкам, не к воротам, а оттуда, где лес встречался с небом. Кто-то кричал. Команды звучали резко, панически, не как на утренних построениях.

? — Русские! — закричал кто-то. — Русские прорвались!

Я не поняла сначала. Русские — это же те, с кем мы воюем. Те, кто стреляет в нас. Те, от кого Том меня прячет. Те, о ком говорят шёпотом, когда думают, что я не слышу.

А потом — выстрелы.

Много. Быстро. Рядом.

Я отпрыгнула от окна, прижалась к стене. Сердце колотилось так сильно, что я слышала его стук. В горле пересохло. Руки стали холодными.

S — Тома, — прошептала я. — Тома, где ты?

Он был в блиндаже. Блиндаж был далеко. Я не могла к нему побежать.

Я осталась одна.

Выстрелы стали громче. Крики — ближе. Я слышала русскую речь,  злую, громкую, чужую. Не ту русскую речь, которой меня учили в деревне, не ту, которой говорили медсёстры, когда не хотели, чтобы я понимала. Другую — солдатскую, режущую уши, как нож.

? — Обыскать каждый барак! — крикнул кто-то.

? — Никого не выпускать!

? — За Родину! — заорали другие, и этот крик покрыл всё.

Я огляделась. Коморка маленькая. Спрятаться негде. Под кроватью? Под столом? Они найдут. Всегда находят.

Дверь была заперта. Том всегда запирал её, когда уходил. Ключ был у него и у Фридриха. Меня запертой, оставляли одну. Это было безопасно. Обычно.

Шаги приближались. Тяжёлые сапоги по грязи. Много сапог. Голоса — громче, ближе, у самой двери. Чужие, злые, пьяные, или просто уставшие. Я не знала.

? — Здесь комната офицера, — сказал кто-то по-русски. — Заперто.

? — Ломай.

Я отступила к стене. К тем рисункам, которые рисовала для Тома. К столику с карандашами. К раскладушке, на которой спала. К своей жизни.

Я была маленькой. Я была одна. У меня не было оружия — ничего, кроме карандашей и бумаги.

Дверь содрогнулась от удара.

? — Ещё раз!

Ещё удар. Петли затрещали. Щепки полетели на пол.

— Давай!

Третий удар — дверь распахнулась, ударилась о стену, повисла на одной петле.

На пороге стояли солдаты. Не в серой форме, как Том. В другой — в шинелях, в шапках-ушанках, с автоматами, с красными звёздами на пилотках. Их было трое. Молодые, злые, потные. Один, с рыжими бровями, совсем мальчишка. Другой, постарше, с усами. Третий, худой, с острыми глазами.

Они смотрели на меня. Я смотрела на них.

? — Ребёнок, — сказал рыжий удивлённо. Голос у него был тонкий, почти мальчишеский.

? — Немецкий, — сказал усатый. — Смотри, рисует.

Они вошли в комнату. Грязные сапоги оставляли следы на полу. Они огляделись. Увидели рисунки на стене, мои рисунки, которые вешал Том. Увидели немецкую форму в шкафу,  форму Тома, аккуратно повешенную. Увидели карту на столе, карту Тома, с пометками, со стрелами, с линиями фронта.

? — Здесь офицер жил, — сказал усатый. — А ребёнок — его?..

? — Дочь, наверное, — сказал худой. Он смотрел на меня так, что мне захотелось исчезнуть.

Рыжий — тот, с бровями, — нагнулся ко мне. Я почувствовала запах пота, пороха и чего-то кислого.

? — Ты чья, девочка? — спросил он по-русски. — Где твой отец?

Я молчала. Язык не слушался. Он прилип к нёбу, как мокрая бумага. Я смотрела на них и не могла пошевелиться. Внутри меня всё кричало: «Беги! Кричи! Ударь!» Но тело было чужим, тяжёлым, непослушным.

? — Я спрашиваю: где офицер? — повторил он.

Я покачала головой. Не знаю. Не скажу. Не могу.

? — Плохо, — сказал усатый. — Время нет. Командир приказал — никого не оставлять. Всех — в расход.

? — Она же ребёнок, — возразил рыжий.

? — Ребёнок, но немецкий. — Усатый сплюнул на пол. — Будешь нянчиться? Отходим через десять минут. Приказ есть приказ.

Худой молчал. Он всё так же смотрел на меня — и улыбался. Криво, страшно.

Рыжий посмотрел на меня снова. Что-то дрогнуло у него на лице. Жалость? Стыд? Я не знала. Но он отвернулся первым.

? — Закрой дверь, — сказал он усатому.

? — А она?

Б — Сама выйдет.

Они вышли. Торопливо, спотыкаясь на пороге. Дверь осталась открытой. Я слышала их голоса — они о чём-то спорили, но слов не разбирала.Я стояла, смотрела на пустой дверной проём, на серое небо за ним, на дым, который поднимался над лагерем. И не могла двинуться.

А потом снаружи кто-то крикнул:

? — Граната! Бросаю!

Я не поняла, что это значит. Я не знала этого слова. Том не учил меня ему. Фридрих не говорил. В книгах, которые я читала, таких слов не было.

Я только увидела, как что-то маленькое, тёмное, с длинной ручкой, влетело в комнату. Упало на пол. Покатилось под стол.

Я смотрела на это. Думала — камень. Или мусор. Или, может быть, жестянка, которую солдаты обронили.

А потом — свет. Белый, ослепительный, бесконечный. Не похожий на солнце. Не похожий на молнию. Другой — живой, страшный, всё пожирающий.

И звук — такой громкий, что я перестала слышать себя. Такой сильный, что стены, казалось, рухнули. Такой долгий, что он стал тишиной.

И — боль.

Сначала никакой. Только свет и звук. Потом — разом, как будто меня ударили со всех сторон. Как будто кто-то огромный сжал меня в кулаке. Как будто всё моё тело раскололось на тысячи маленьких кусочков.

Я упала. Не почувствовала, как. Просто оказалась на полу. В ушах звенело — высоко, тонко, как комар. В глазах плыли разноцветные пятна.

Я попыталась встать. Не смогла. Руки не слушались. Ноги не слушались. Я лежала на досках, на своих рисунках. Карандаши разлетелись по комнате. Зелёный — тот, которым я рисовала цветы для Тома, — лежал рядом с моим лицом. Я смотрела на него. Он был целым. А я — нет.

Я хотела позвать Тома. Открыла рот — но звука не было. Только звон. Только тишина.

Я смотрела на потолок. На трещину, которую знала с первого дня. На паутину в углу, старую, пыльную, которая была здесь ещё до меня. На лампу, маленькую, тусклую, с одним рожком.

Всё расплывалось. Краски смешивались. Деревянные стены становились серыми, потом чёрными, потом красными. Много красного. Я лежала в красном.

Тома, — подумала я. — Тома, где ты?

Я вспомнила его лицо. Усталое, но тёплое. Его глаза — такие же, как у меня. Его руки — большие, шершавые, которые обнимали меня, носили, защищали.А потом я увидела его. Не наяву — нет. Внутри. У себя в голове, там, где жили самые лучшие воспоминания.

Он стоял посреди поля. Белого от снега, как в тот день, когда мы играли в снежки. Солнце светило, и снег искрился. Он улыбался — той улыбкой, которая появлялась только для меня. И протягивал руки.

Т — Иди сюда, Maus, — сказал он. — Мы идём домой.

Я улыбнулась. Протянула свои маленькие руки.

И закрыла глаза.

Бой кончился через час.

Русских отбросили — подошло подкрепление из соседней части. Танки, свежие солдаты, артиллерия. Лагерь был разбит, но выжил. Бараки горели. Вышки обрушились. Колючая проволока лежала на земле. Но люди — те, кто остался — выползали из окопов, из блиндажей, из-под обломков.

Считали убитых. Считали раненых. Считали живых.

Том выбрался из блиндажа вместе с Фридрихом и Шульцем. Они отбивались до последнего — стреляли, пока не кончились патроны, дрались прикладами, кричали. Уцелели чудом. Том был ранен в плечо — осколок задел, но не глубоко. Фридрих — оглушён, но цел. Шульц — царапина на щеке.

— Где Софья? — спросил Том, вытирая кровь с лица. Голос его был хриплым, чужим.

— В коморке, господин полковник, — сказал Фридрих. — Вы же её заперли.

Том не помнил, запер ли. Не помнил, что делал утром. Не помнил, что говорил ей на прощание. Он помнил только одно: её лицо. Улыбку. Карие глаза.

Он побежал.

Через весь лагерь — мимо разбитых бараков, мимо убитых солдат, мимо дыма и огня. Он бежал, перепрыгивая через воронки, через обломки, через тела. Он бежал и молился — тем богам, в которых не верил, тому небу, которое было серым и равнодушным.

Коморка стояла.

Чудом. Стены почернели от копоти, крыша прогорела в одном месте, но дом стоял. Дверь была выбита — валялась на полу, расколотая на щепки.

— Maus, — позвал он. — Софья!

Тишина.

Он сделал шаг. Второй. Споткнулся о что-то мягкое, об её карандаш, зелёный, тот самый, которым она рисовала цветы. Карандаш откатился к стене.

И — Maus, — снова позвал он. — Ответь мне. Пожалуйста.

Она лежала на полу у стены. Лицом вниз, подогнув колени, как будто пыталась свернуться в клубок, спрятаться. Одеяло с раскладушки съехало, накрывало её наполовину. Волосы разметались по доскам — тёмные, спутанные, в пыли.

Т — Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет.

Он упал на колени. Не почувствовал боли — колени ударились о доски, но он не почувствовал. Он протянул руку, коснулся её плеча. Холодное. Твёрдое.

Т — Maus, — позвал он. Голос стал тонким, чужим. — Maus, ты слышишь меня?

Он перевернул её. Осторожно, как стеклянную. Её лицо, бледное, спокойное, как у спящей. Глаза закрыты. Губы сомкнуты. На виске, запёкшаяся кровь, тёмная, почти чёрная. И красное пятно на груди — там, под рваной гимнастёркой, где осколок пробил маленькое тело.

И — Софья, — сказал он. — Софья, открой глаза.

Она не открыла.

Он прижал её к груди. Обхватил обеими руками, как в тот первый день, когда нёс через лагерь — маленькую, испуганную, живую. Но сейчас она была тяжёлой. Безжизненной. Чужой.

Т — Нет, — сказал он. Громче. — Нет!

Он затряс её. Аккуратно, потом сильнее, потом в отчаянии.

Т — Проснись! Проснись, пожалуйста! Я пришёл! Я здесь! Ты не можешь! Ты не можешь уйти! Ты обещала! Ты сказала «вместе навсегда»! Ты сказала! А я поверил! Я поверил!

Он кричал. Он не узнавал свой голос — хриплый, ломающийся, как у раненого зверя. Слёзы текли по щекам, он не чувствовал их. Они падали на её лицо, на её закрытые глаза, на её холодные губы.

Т — Не уходи, — шептал он. — Не уходи, прошу тебя. Я не переживу. Я не смогу без тебя. Ты моя Maus. Ты моя сестра. Ты моя жизнь. Единственная жизнь, ради которой стоило...

Он не договорил. Слова кончились. Остался только вой — глухой, низкий, вырывающийся из самой глубины. Вой, которого он не слышал. Вой, который сотрясал его тело. Вой, который никто не мог остановить.

Он качал её на руках, как ребёнка. Как она когда-то просила: «Тома, покачай меня». И он качал — взад-вперёд, взад-вперёд. Шептал что-то бессвязное — на немецком, на русском, на языке, которого не существует.

Т — Du darfst nicht gehen. Du darfst nicht. Ich liebe dich. Ich liebe dich so sehr. Bitte. Bitte. Bitte.(Ты не можешь уйти. Не можешь. Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю. Прошу. Прошу. Прошу.)

Он целовал её в лоб — раз, два, десять раз. В щёки — холодные, мокрые от его слёз. 

Т — Открой глаза, — шептал он в её лицо. — Открой глаза, и я отдам всё. Всё, что у меня есть. Все награды. Все звания. Всю жизнь. Всё. Только открой глаза.

Она не открыла.

Он замер. Прижал её к себе, уткнулся лицом в её волосы — они пахли пылью и кровью, но сквозь этот запах он всё ещё чувствовал её,  ту, прежнюю. Яблоки. Молоко. Снег.

— Прости меня, — прошептал он. — Прости меня, Maus. Я не уберёг. Я думал, что успею. Я думал, что ты будешь ждать. Я думал, что война...

Он не договорил. Истерика накрыла его, сухие рыдания без звука, конвульсии, которые сотрясали его тело, слёзы, которые уже не текли — потому что кончились. Он трясся, как в лихорадке, прижимая её к груди, не желая верить в то, что видел, не желая отпускать.

Т — Это не ты, — сказал он вдруг, отстраняясь. — Это не она. Это не моя Maus. Моя Maus жива. Она сидит в коморке и рисует. Она ждёт меня. Она всегда ждёт.

Он огляделся,  безумным, блуждающим взглядом. Посмотрел на раскладушку — пустую. На столик с карандашами разбросанными. На рисунки на стене свои, родные, которые она рисовала ему. На дверь, выбитую, открытую.

Т — Где она? — спросил он вслух. — Кто её взял? Где моя сестра?

Он снова посмотрел на тело в своих руках. Снова узнал. Снова закричал — глухо, надрывно, как зверь, попавший в капкан.

Т — Нет! Нет! Нет! Это неправда! Это сон! Я сплю! Я сейчас проснусь, и она будет сидеть на раскладушке и смотреть на меня! Она всегда смотрит на меня, когда я просыпаюсь! Она говорит: «Тома, ты долго спал»!

Он закрыл глаза, сжал их изо всех сил. Открыл.Всё то же. Те же доски. Та же кровь. То же холодное тело.

Он ударил кулаком в пол. Раз, другой, третий — до хруста в пальцах. Не почувствовал.

Т — За что? — закричал он в потолок. — За что?! Она же ребёнок! Пять лет! Пять лет, Господи! Что она сделала? Чем помешала? Почему не меня? Зачем её?

Тишина. Только шаги Фридриха за дверью. Только капли крови с его руки падали на пол.

Он обнял её снова — тихо, покорно. Как будто сдался. Как будто понял.

Т — Вместе навсегда, — прошептал он в её макушку. — Я обещал. Я не нарушу обещание. Даже теперь. Даже если ты меня не слышишь. Даже если ты ушла.

Он сидел так долго. Минуту. Час. Вечность. Не знал. Не считал. Просто держал её, гладил по голове, укачивал, как тогда — в первый день, когда принёс в лагерь. Только тогда она дышала. Только тогда она была тёплой.

— Gute Nacht, Maus, — сказал он наконец. — Schlaf gut. Ich bin bei dir. Ich bin immer bei dir.(Спокойной ночи, Мышка. Спи хорошо. Я с тобой. Я всегда с тобой.)

Он поцеловал её в лоб — в последний раз.

И замер.

Фридрих заглянул в дверь. Увидел. Отвернулся.А Том сидел на полу, держал в руках самое дорогое, что у него было, и не двигался.

Потому что мир кончился.Не война. Не лагерь. Не жизнь.

Мир кончился здесь — в этой маленькой комнате, где на стене висели рисунки, а на полу лежала маленькая девочка с карими глазами, которая научила его любить.

---

Он похоронил её на поле, где она бегала.

Фридрих вырыл могилу. Том не мог. Руки не слушались. Он только стоял, смотрел, как лопата входит в землю, и думал: это последнее, что я для неё делаю.

Когда могила была готова, он опустился на колени. Положил её на дно — осторожно, как кладут ребёнка в кроватку. Поправил одеяло. Убрал волосы с лица.

Т — Ты красивая, — сказал он. — Даже сейчас. Всегда красивая.

Он достал её рисунки, те, что уцелели. Рисунки, которые она рисовала ему. Дом, солнце, человек с длинными руками. Цветы. Снег. Их кота, которого она придумала сама. И тот — первый, который она нарисовала в тот день, когда он кричал на неё.

Он положил всё это рядом с ней.

Т — Ты теперь будешь рисовать на небе, — сказал он. — Там всегда белые листы. И карандаши никогда не ломаются.

Он поцеловал её в лоб. Задержал губы на её холодной коже. Потом отстранился.

Т — Прощай, Maus. Я тебя не забуду. Никогда.

Он встал. Взял лопату. Начал засыпать землю.

Каждая лопата — как удар ножом. Каждый комок земли — как прощание. Он засыпал её, но чувствовал, что засыпает себя. Часть за частью. Кусок за куском.

Когда могила была засыпана, он упал на неё. Лег на свежую землю. Прижался щекой к траве.

Т — Я не уйду, — прошептал он. — Я останусь здесь. С тобой. Навсегда.

Фридрих подошёл, взял его за плечо.

F — Господин полковник, русские могут вернуться. Нужно уходить.

Том не двигался.

F — Пожалуйста, — сказал Фридрих. — Она бы не хотела, чтобы вы умерли здесь.

Том поднял голову. Посмотрел на Фридриха глазами, в которых не было жизни.

T — Ты думаешь?

F — Я знаю.

Том помолчал. Потом медленно встал. Посмотрел на могилу. На крест из двух палок. На свой железный крест, который повесил на него.

T — Я вернусь, Maus, — сказал он. — Обещаю. Каждый год. Каждую весну. Пока жив.

Он повернулся и пошёл.

Не оглядывался. Не мог. Если бы он оглянулся — остался бы там навсегда.