13. Наругал

Tired of healing - Noah Henderson NDA - Billie EilishWildflower - Billie Eilish Half return - Adrianne Lenker

POV: THOMAS

Весна на фронте — это грязь.

Я ненавидел весну. Дороги развозило, техника вязла в месиве, солдаты брели по колено в воде. Наступления захлёбывались в распутице, обозы стояли, связь рвалась. А здесь, в лагере, дожди лили без перерыва, превращая всё вокруг в серое, мокрое, бесконечное болото.

Софья почти не выходила на улицу. Я не запрещал — но она сама не хотела. После той простуды она стала осторожнее. Я видел, как она подходит к окну, встаёт на цыпочки, смотрит на дождь, и возвращается на раскладушку. Ей было скучно. Я знал. Но ничего не мог поделать.

Работа не ждала. Блиндаж требовал присутствия. Карты, приказы, доклады. Майор, подполковник, старший лейтенант — все тянули меня к себе. Я оставлял Софью в коморке одну и уходил. Возвращался поздно, уставший, грязный. Она уже спала или делала вид, что спит.

Я целовал её в макушку, ложился рядом и думал: что я с ней делаю? Она же ребёнок. Ей нужны игры, книги, другие дети. А у неё только тесная коморка, колючая проволока и я — занятой, вечно уставший, вечно не рядом.

Но война не спрашивает.

В тот день дождь лил особенно сильно.

Я ушёл в блиндаж после завтрака. Майор докладывал о передвижении русских, подполковник требовал подкрепления, кто-то звонил из штаба дивизии. Я отдавал приказы, смотрел на карту, пил холодный кофе и думал о ней.

Сидит одна. Смотрит в окно. Скучает.

М — Господин полковник? — майор смотрел вопросительно.

Т — Продолжайте.

Работа не кончалась. Я вернулся в коморку только к вечеру.

Я толкнул дверь и шагнул внутрь.

И замер.

Стол был завален бумагами. Моими бумагами. Листы, которые я готовил для утреннего доклада, — разбросаны по всей поверхности. Часть из них была испорчена — синие и красные линии пересекали расчёты, зачёркивали карандашные пометки, ползли по краям, как сорняки.

А посреди этого хаоса сидела Софья.

Она не заметила моего прихода — уткнулась в лист, высунув язык от усердия, и водила по бумаге синим карандашом. На коленях у неё лежала стопка чистых листов — откуда она их взяла? и цветные карандаши, которые я хранил в нижнем ящике. Запертом ящике.

Т — Maus.

Она подпрыгнула. Карандаш выпал из руки, покатился по столу, упал на пол. Она подняла на меня глаза — большие, испуганные, виноватые.

S — Тома... я...

Я подошёл к столу. Взял один из испорченных листов, там были данные о расположении частей. Перечёркнутые синей линией. Моя работа — несколько часов, уничтожена.

Я подошёл к столу. Посмотрел на листы. Три или четыре были исписаны её каракулями — кривые линии, круги, фигуры. Пятый она рисовала что-то вроде дома.

T — Это важные бумаги, Софья, — сказал я. Я назвал её по имени, не Maus. Она вздрогнула. — Их нельзя трогать. Они нужны для работы.

S — Я не знала, — её голос дрожал. — Я думала...

T — Ты не подумала, — перебил я. — Ты знаешь, что нельзя трогать мои вещи без спроса. Я тебе говорил.

S — Да, но...

T — Никаких «но». Ты нарушила моё доверие. Ты взяла то, что тебе не принадлежит. Ты испортила важные документы.Я говорил строго, как с солдатом. Может быть, слишком строго. Она сжалась, опустила голову, плечи её задрожали. Слёзы уже капали на стол.

S — Мне очень жаль, — прошептала она.

T — Жаль будет потом. Сейчас — иди спать.

— Тома...

— Я сказал  иди спать! Немедленно!— рявкнул я.

Она вскочила, отбежала к своей раскладушке, забралась под одеяло. Отвернулась к стене. Я видел, как вздрагивают её плечи — она плакала. Тихо, беззвучно, но я видел.

Я сел за стол. Начал собирать бумаги. Листы были испорчены — её каракули пересекались с моими пометками, которые я делал на полях. Некоторые листы можно было выбросить сразу. Нет, всё можно было выбросить. Они стали бесполезны.Я выругался про себя. Не на неё. На себя. За то, что забыл ключ в замке. За то, что оставил её одну на целый день. За то, что срываюсь на маленькой девочке, которая просто хотела играть.

Но гнев ещё не прошёл. Он клокотал во мне — тупой, солдатский гнев, который некуда было деть.

Я не подошёл к ней. Не сказал ни слова. Сел за стол, развернул карту, делал вид, что работаю.

А она плакала в подушку.

Прошёл час. Может, два.

Она заснула — дыхание стало ровным, плечи перестали вздрагивать. Я сидел, смотрел на неё, и гнев уходил. Уходил медленно, уступая место стыду.

Что я наделал?

Я встал, подошёл к её раскладушке. Села на край, осторожно, чтобы не разбудить. Она лежала на боку, лицом к стене. Щёки мокрые, ресницы слипшиеся.

Я взял её руку, маленькую, тёплую. Прижал к своим губам.

Т — Прости меня, Maus, — прошептал я. — Я не должен был на тебя кричать. Ты просто играла. Ты же ребёнок. А я...

Я не договорил. Стыд душил меня.

Я выпустил её руку, укрыл одеялом. Потом подошёл к столу, взял её рисунки. Тот, где дом. Тот, где солнце. Тот, где человечек с длинными руками обнимал маленькую фигурку.Я снял со стены карту — ту, которая висела над моей койкой. Свернул её, убрал в угол. А на освободившееся место приколол её рисунок.

Кривой, нелепый, детский.

Самый красивый рисунок, который я когда-либо видел.Я отступил на шаг, посмотрел. Он висел криво. Я поправил.

Потом подошёл к нижнему ящику,  тому самому, с которого всё началось. Отпер его ключом — теперь я спрятал его в карман. Достал чистые листы, много. Достал карандаши, синий, красный, жёлтый, зелёный. Достал точилку, резинку, линейку.

Всё это я положил на маленький столик в углу — её столик.

T — Это твоё, Maus, — сказал я тихо. — Рисуй сколько хочешь. Когда я ухожу. Когда идёт дождь. Когда скучно. Только не трогай мои бумаги, хорошо?

Она не слышала. Спала.

Я сел на стул у её кровати, взял её руку снова. Посидел так немного. Потом наклонился, поцеловал её в лоб, в щёку, в кончик носа.

— Ich liebe dich, meine Maus, — прошептал я. — Verzeih mir

Я люблю тебя, моя мышка. Прости меня.

Она пошевелилась во сне, улыбнулась чему-то. Может, мне. Может, своим снам.

Я сидел и смотрел на неё до полуночи.

Утром она проснулась первая.

Я слышал, как она села на раскладушке, как огляделась. Потом — тихий вдох. Она увидела рисунок на стене.

S — Тома, — позвала она тихо.

Я открыл глаза. Я не спал — просто лежал, ждал.

T — Да, Maus?

S — Это мой рисунок?

T — Твой, — сказал я.

S — На стене? Ты повесил его на стену?

T — Повесил.

Она замолчала. Я видел, как она смотрит на кривые линии, на неровное солнце, на человечка с длинными руками.

S — Ты не сердишься? — спросила она.

T — Немного сердился, — сказал я. — Но прошло.

S — Я больше не буду трогать твои бумаги, — сказала она. — Честно.

T — Я знаю, Maus.

Она помолчала. Потом посмотрела на свой столик — на чистые листы, на карандаши.

S — Это мне?

T — Тебе. Рисуй, когда скучно. Когда я ухожу в блиндаж.

S — И когда дождь?

T — И когда дождь, Maus. Особенно когда дождь.

Она улыбнулась. Слеза ещё блестела на щеке — вчерашняя, высохшая. Но улыбка была настоящей.Она слезла с раскладушки, подбежала ко мне, обняла. Крепко, как она умела — всем телом, как обнимают самое дорогое.

S — Я люблю тебя, Тома, — сказала она в мою грудь.

T — Я тебя тоже, Maus.

S — Ты самый лучший брат на свете.

T — Даже когда кричу?

S — Даже когда кричишь, — сказала она. — Я знала, что ты не злой. Ты просто устал.Я обнял её в ответ. Прижал к себе, погладил по голове.

S — Вместе навсегда? — спросила она.

T — Вместе навсегда, Maus.

С того дня я всегда оставлял на её столике чистые листы и карандаши.Когда уходил в блиндаж, оставлял. Когда возвращался на столике лежал новый рисунок. Иногда она показывала мне, иногда прятала, стеснялась.

Я не заставлял. Я вешал на стену всё, что она давала.Со временем их стало много. Вся стена превратилась в галерею — кривые домики, солнца с лучиками, человечки с длинными руками, цветы, которые не были похожи на цветы. А в центре, на самом видном месте, висел тот самый, первый.

Я смотрел на него каждое утро. Напоминание о том, что она  моё главное сокровище. Что крик не решает ничего. Что любовь — это не приказы.Иногда, когда я просыпался раньше неё, я сидел на своей койке, смотрел на рисунки и думал:

Спасибо тебе, Maus. За то, что ты есть. За то, что рисуешь. За то, что прощаешь.

Я постараюсь быть лучше.

Для тебя. Для нас.

Вместе навсегда.