12. Плохо

Lights are on - Tom RosenthalMrs. Magic - Strawberry guyPiano man - Billy Joel

POV: SOPHIA

Я проснулась от того, что не могла дышать.

Не то чтобы воздух исчез — просто нос заложило, горло саднило, и каждый вдох отдавался болью в груди. Я попыталась сесть — и не смогла. Голова была тяжёлой, как чугунный котелок, руки не слушались, ноги казались чужими.

S — Тома, — прошептала я. Получилось еле слышно.

Он сидел за маленьким столиком. Услышал — поднял голову. Увидел меня и вскочил так быстро, что стул упал. Он не обратил на это внимания. В два шага оказался рядом, опустился на колени перед раскладушкой.

T — Maus, что с тобой?

S — Я не знаю, — сказала я. — Мне плохо.

Он положил ладонь на мой лоб. У него были холодные руки — или мне так казалось, потому что лоб горел. Я видела, как изменилось его лицо. Сначала тревога, потом страх. Он быстро убрал руку, как будто обжёгся.

T — Ты очень горячая, Maus.

S — Я замёрзла, — сказала я. — Мне холодно.

T — Это жар, — сказал он. — У тебя температура.

Он сел на край раскладушки, осторожно приподнял меня и прижал к себе. Я почувствовала его тепло, запах табака и кожи. Он обнял меня так, как будто боялся, что я исчезну. Крепко, но осторожно — чтобы не сделать больно.

T — Ты меня напугала, — сказал он тихо.

S — Я не хотела, — прошептала я.

T — Я знаю, Maus. Я знаю.

Он поцеловал меня в макушку. Потом ещё раз — в лоб. Губы у него были сухие и тёплые. Я закрыла глаза и прижалась к нему. Мне было плохо, но в его объятиях становилось чуть легче.

Доктор пришёл быстро. Фридрих прибежал за ним так, что тот едва успевал за ним. Том не отпускал меня всю дорогу — сидел рядом, держал за руку, гладил по голове. Его ладонь была большой и шершавой, но приятной.

D — Сильная простуда, — сказал доктор, осмотрев меня. — Могла перерасти в воспаление лёгких. Хорошо, что вовремя заметили.

T — Она поправится? — спросил Том. Голос у него дрожал, я слышала. Он никогда так не говорил. Даже когда рассказывал про войну, даже когда отдавал приказы.

D — Поправится, — сказал доктор. — Но нужен покой, тепло и много питья. И ваша забота, господин полковник.

T — Она её получит, — сказал Том.

Доктор ушёл. Том остался.

Он помог мне лечь поудобнее, поправил одеяло, подоткнул его со всех сторон. Потом сел рядом и взял мою руку в свои.

T — Я никуда не уйду, Maus.

S — А работа? — спросила я. — А блиндаж?

T — Подождёт.

S — А майор? А приказы?

T — Всё подождёт, — сказал он. — Ты важнее.

Я посмотрела на него. Глаза у него были красные — то ли от недосыпа, то ли от того, что он хотел плакать. Но он держался. Ради меня.

S — Ты волнуешься, — сказала я.

T — Очень, Maus. Очень сильно.

S — Не волнуйся, — прошептала я. — Я не умру.

Он прижал мою руку к своим губам и поцеловал её. Долго, как будто это могло меня вылечить.

T — Не смей умирать, — сказал он тихо. — Я тебя только нашёл.

Весь день он не отходил от меня.

Фридрих приносил еду, воду, лекарства. Том поил меня с ложки — тёплым молоком, травяным чаем, сладким бульоном. Я пила через силу — горло болело, и каждый глоток был мукой. Но Том смотрел на меня так, что я не могла отказаться.

T — Ещё немного, Maus. Пожалуйста.

S — Не хочу.

T — Надо. Чтобы выздороветь.

S — Ты меня заставляешь, как солдата.

T — Ты мой солдат, — сказал он. — Самый маленький, но самый важный.

Я выпила ещё глоток. Том улыбнулся — той улыбкой, которая появлялась только для меня. Погладил меня по голове, поправил волосы, убрал их с лица.

T — Ты красивая, даже когда больная, — сказал он.

S — Я не красивая, — сказала я. — Я красная и мокрая.

T — Для меня — красивая.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб. Я почувствовала его губы — сухие, тёплые, родные. И мне стало чуть легче.

К вечеру жар усилился.

Я лежала, смотрела в потолок и не понимала, где я. Время расплывалось. Том сидел рядом, держал меня за руку. Я сжимала его пальцы и боялась отпустить.

T — Maus, — звал он. — Maus, ты меня слышишь?

Я слышала, но не могла ответить. Язык не слушался. Глаза закрывались сами.

T — Софья, пожалуйста, не засыпай, — в его голосе был страх. Настоящий, глубокий страх. Я никогда не слышала его таким. — Поговори со мной. Скажи что-нибудь.

S — Я здесь, — прошептала я. — Я не сплю.

T — Молодец, — выдохнул он. — Молодец, Maus.

Он прилёг рядом со мной — прямо на раскладушку, хотя она была маленькой и ему было тесно. Обнял меня, прижал к себе. Я чувствовала его сердце — оно билось быстро, как у зайца, когда за ним гонятся.

S — Ты боишься, — сказала я.

T — Очень, — признался он.

S — Не бойся. Я же с тобой.

T — Именно поэтому я и боюсь.

Он поцеловал меня в макушку. Потом ещё раз в висок. Потом ещё — в плечо. Как будто хотел согреть меня своими поцелуями, защитить от болезни, отогнать её.

Я закрыла глаза. Не от слабости — от того, что мне было хорошо. Даже с температурой, даже с больным горлом, даже с кружащейся головой.

Потому что он был рядом.

Ночью меня колотил озноб.

Я дрожала так сильно, что зубы стучали. Том укутал меня в два одеяла, но это не помогало. Тогда он лёг рядом, обнял меня обеими руками и прижал к себе всем телом.

T — Я согрею тебя, Maus. Держись.

Я уткнулась носом в его грудь. Пахло потом, табаком и чем-то родным. Он гладил меня по спине, медленно, успокаивающе. Шептал что-то на немецком — я не разбирала слов, но голос действовал лучше любого лекарства.

T — Mein Mädchen, meine kleine Maus, meine Schwester. Du wirst gesund. Ich lasse dich nicht. Ich bin bei dir.

Моя девочка, моя маленькая мышка, моя сестра. Ты поправишься. Я тебя не брошу. Я с тобой.

Я не понимала всех слов — но понимала сердцем.

И дрожь постепенно утихла.

Утром жар спал.

Я открыла глаза и увидела Тома. Он сидел на стуле, придвинутом вплотную к раскладушке, и смотрел на меня. Глаза красные, опухшие — он не спал всю ночь. Но когда увидел, что я проснулась, улыбнулся. Устало, счастливо, сквозь слёзы.

T — Привет, Maus, — сказал он хрипло.

S — Привет, Тома, — прошептала я.

Он взял мою руку, прижал к своей щеке. Она была колючей — он не брился уже несколько дней. Я провела пальцами по его щетине.

S — Ты не спал, — сказала я.

T — Не мог, Maus.

S — Почему?

T — Боялся, что ты уйдёшь.

S — Куда я уйду? — спросила я. — Мне и тут хорошо.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб. Потом в щёку. Потом в нос. Я засмеялась — первый раз за эти долгие дни. Смех получился слабым, хриплым, но настоящим.

T — Я люблю тебя, — сказал он. — Ты знаешь?

S — Знаю, — сказала я. — Я тебя тоже.

Он обнял меня — осторожно, как будто я была из стекла. Я обняла его в ответ, моими короткими, слабыми руками.

T — Не болей больше, Maus, — прошептал он мне в волосы.

S — Постараюсь, — сказала я.

T — Обещаешь?

S — Обещаю.

Он вздохнул — тот долгий, тяжёлый вздох, который бывает, когда опасность позади. Поцеловал меня ещё раз в макушку, туда, где волосы были мягкими и пахли потом и лекарствами.

S — Вместе навсегда? — спросила я.

T — Вместе навсегда, Maus.

И я поверила.

Потому что он держал меня. Потому что он не отпускал. Потому что он был рядом.

И я знала — теперь я поправлюсь.Для него. Для себя. Для нас.

Я закрыла глаза и снова провалилась в темноту.

В моих снах всё смешалось.

То я была маленькой, совсем крошечной, и кто-то нёс меня на руках через лес. То я стояла у колодца, а вокруг горела деревня, и я не могла крикнуть. То я бежала по снегу, а за мной гнались серые тени, и я падала, падала, падала...

T — Maus. Maus, проснись.

Я открыла глаза. Том сидел рядом, держал меня за руку.

T — Ты кричала, — сказал он.

S — Мне снилось... — я не могла вспомнить. — Что-то страшное.

T — Всё прошло. Я здесь.

Он протянул мне кружку с чем-то тёплым. От воды пахло травами — Фридрих, наверное, заварил их на кухне.

T — Пей, — сказал Том.

Я сделала глоток. Горло обожгло, но стало легче. Я выпила половину, отодвинулась.

T — Ещё, — сказал Том.

Я допила. Он поставил кружку на столик, снова поправил одеяло.

S — Ты не уйдёшь? — спросила я.

T — Никуда не уйду.

S — А работа?

T — Работа подождёт.

Я хотела сказать что-то ещё, но глаза закрылись сами.

Когда я проснулась в следующий раз, было темно. Свеча горела на столике, отбрасывая жёлтые блики на стены. Том сидел на стуле, придвинутом вплотную к моей раскладушке, и смотрел на меня. Он не спал. Я поняла это по его глазам — красным, усталым, но внимательным.

S — Ты всё здесь? — спросила я.

T — Всё здесь, Maus.

S — А который час?

T — Полночь. Ты спала весь день.

Весь день. Я потеряла целый день — тот самый, который могла провести с Томом, бегать по полю или хотя бы сидеть рядом, пока он работает. Мне стало обидно.

S — Я хочу пить, — сказала я.

Он подал кружку. Вода была тёплой, уже не горькой от трав, просто тёплой. Я пила медленно, маленькими глотками, потому что горло болело.

S — Ты слышал, как я кричала? — спросила я.

T — Да.

S — Про что я кричала?

T — Ты звала маму.

Я замолчала. Маму. Ту, которую убили. Я не звала её днём — только ночью, когда жар поднимался и сны становились страшными.

S — Она не пришла, — сказала я.

T — Я пришёл, — сказал Том.

Он взял мою руку — маленькую, горячую, и сжал в своей большой, шершавой ладони. Я почувствовала, как его пальцы гладят мои, осторожно, будто я могла сломаться.

T — Ты не умрёшь, Maus, — сказал он. — Это просто простуда. Детская болезнь. Через несколько дней пройдёт.

S — А если не пройдёт?

T — Пройдёт. Я не позволю тебе умереть.Я хотела сказать, что он не может этого обещать, потому что он не бог и не доктор, но сил спорить не было. Я просто кивнула.

S — Посиди со мной, — попросила я.

T — Я сижу.

S — Пока не усну.

T — Хорошо, Maus. Пока не уснёшь.

Я закрыла глаза. Его рука была рядом — тёплая, надёжная. Я держалась за неё, как за ниточку, которая не даёт упасть в темноту.

Утром я проснулась. Чувствуя себя, немного лучше. Таблетки умело делали свое дело. И я уже представляла как вновь буду играть в снегу.

Я хотела улыбнуться, но вместо этого закашлялась — сухо, надрывно, так, что заломило в груди. Все мечты опять поиграть в снегу, сломались в пух и прах. Том подал воды, помог отпить, поддержал за плечи, чтобы я не упала.

T — Тише, Maus. Тише.

Кашель прошёл. Я откинулась на подушку, чувствуя себя выжатой, как тряпка после стирки.

S — Тома, — сказала я. — А Фридрих приходил?

T — Приходил. Приносил еду. Ты спала.

S — А солдаты? Они не спрашивали, где я?

T — Спрашивали.

S — И что ты сказал?

T — Сказал, что моя сестра болеет. Чтобы не шумели.

Я представила, как старший лейтенант, тот, который кидался снежками, приказывает солдатам ходить тише, чтобы не разбудить маленькую девочку. Мне стало почему-то смешно.

S — Они ходят тише? — спросила я.

T — Нет, — сказал Том. — Но им сказали.

Это было почти как «да». Я улыбнулась.

День тянулся медленно.

Я лежала, смотрела в потолок, считала трещины в досках. Том работал за столиком — не уходя в блиндаж, чтобы быть рядом. Писал что-то, иногда поглядывал на меня.

S — Ты скучаешь? — спросила я.

T  — По чему, Maus?

S — По снегу. По игре.

T — Сейчас не до снега, — сказал он. — Сейчас главное — чтобы ты поправилась.

S — А когда поправлюсь, мы снова поиграем?

T — Обязательно.

S — Обещаешь?

T — Обещаю.

Я закрыла глаза. Мне было жарко и холодно одновременно. Том подходил, щупал мой лоб, вздыхал, шёл к печке, подбрасывал уголь. Потом садился рядом и гладил меня по голове.

S — Ты как мама, — сказала я однажды.

Он замер.

T — В каком смысле? — спросил он тихо.

S — Она тоже сидела рядом, когда я болела. Тоже гладила по голове. Тоже говорила, что всё будет хорошо.

Он ничего не ответил. Просто продолжал гладить.

T — Ты помнишь её? — спросил он через минуту.

S — Немного, — сказала я. — Только руки. И голос. И запах — хлебом и молоком.

T — Она любила тебя, — сказал Том. — Очень сильно.

S — А ты?

Он не ответил. Только наклонился и поцеловал меня в лоб.

T — Спи, Maus, — сказал он. — Спи.

На третий день мне стало лучше.

Я смогла сесть сама, без помощи. Смогла съесть целую миску супа, хотя Том говорил, что не надо торопиться. Смога попросить Фридриха принести яблоко — самое зелёное, кислое, какое он найдёт.

Фридрих принёс яблоко. И ещё маленький кусочек пирога — от подполковника.

S — Передай ему спасибо, — сказала я.

F — Передам, kleine Maus, — улыбнулся Фридрих.

Он постоял, посмотрел на меня, покачал головой.

F — Ты нас всех напугала, — сказал он.

S — Я?

F — Ты. Когда Том сказал, что у тебя жар, он был белый, как стена. Я думал, он сам заболеет от страха.

Я посмотрела на Тома. Он сидел за столом, делал вид, что не слышит. Но я видела, как его уши покраснели.

S — Тома, — сказала я. — Ты боялся?

T — Нет, — сказал он.

S — Врёшь.

T — Вру, — признался он. — Боялся.

S — А чего ты боялся?

T — Что ты не поправишься.

S — Я поправилась, — сказала я. — Видишь?

Он поднял голову. Посмотрел на меня. Карие глаза — мои глаза — были серьёзными и немного влажными.

T — Вижу, Maus, — сказал он. — Спасибо.

S — За что?

T — За то, что ты сильная.

Я не знала, что ответить. Я не чувствовала себя сильной. Я просто лежала и ждала, когда перестанет болеть голова и перестанет трясти от холода. Но если Том так говорит — значит, правда.

Через неделю я встала на ноги.

Мир качался, ноги были ватными, но я стояла. Сама. Без помощи.Том стоял рядом, готовый подхватить, если упаду.

S — Не надо, — сказала я. — Я сама.

Он убрал руки. Я сделала шаг. Второй. Третий. Дошла до двери, повернулась.

S — Видишь? — сказала я.

T — Вижу, Maus. Ты молодец.

Я улыбнулась. Он улыбнулся. Фридрих, который заглянул в дверь, тоже улыбнулся.

T — Пойдём завтракать, — сказал Том. — Потихоньку. Ты ещё слабая.

S — Я не слабая, — сказала я.

T — Слабая, Maus. Но это пройдёт.

Он взял меня за руку. Мы вышли из коморки. Снег почти растаял — остались только грязные кучки по углам, серая трава, лужи. Но я не жалела. Снег вернётся. А я — пока здесь. С Томом.

S — Тома, — сказала я. — А мы ещё поиграем?

T — Обязательно, Maus. Когда ты окрепнешь.

S — В снежки?

T — И в снежки. И в лужи. И во всё, что захочешь.

S — Вместе навсегда? — спросила я.

Он остановился. Посмотрел на меня сверху вниз. Его лицо было серьёзным, но в глазах светилось что-то тёплое, как от печки.

T — Вместе навсегда, Maus, — сказал он. — Даже когда ты болеешь.

S — Даже когда я кашляю и не даю тебе спать?

T — Даже тогда.

S — И когда я просыпаюсь от крика и зову маму?

T — И тогда.

S — И когда я не хочу учить немецкий?

T — И тогда, Maus. Всегда.

Я прижалась к его руке. Мы пошли дальше — медленно, маленькими шагами, потому что я ещё была слабой. Но мне было не страшно. Том был рядом. А когда он рядом, ничего не страшно, ни болезнь, ни война, ни сны, в которых приходит мама и машет рукой из огня.

S — Я люблю тебя, Тома, — сказала я.

T — Я тебя тоже, Maus.

S — Не умирай.

T — Не умру.

S — Обещаешь?

T — Обещаю.

Мы вошли в столовую. Солдаты оборачивались, кто-то улыбался, кто-то кивал. Старший лейтенант сказал что-то по-немецки — я не разобрала, но прозвучало как «хорошо, что поправилась». Подполковник помахал рукой из угла.

Я села на своё место. Том сел напротив. Фридрих принёс молоко — тёплое, сладкое.

F — За выздоровление, kleine Maus, — сказал он.

S — Danke, — ответила я.

Мы пили молоко. Том пил кофе — горький, чёрный. Я смотрела на него и думала о том, что когда вырасту, обязательно научусь пить кофе. Как он. Чтобы быть с ним ещё больше похожими.

S — Тома, — сказала я.

T — Да, Maus?

S — Можно, я сегодня посижу с тобой в блиндаже? Я не буду мешать. Просто посижу.

T — Хорошо, Maus. Но если устанешь — скажешь.

S — Скажу.

Я улыбнулась. Болезнь отступала. Жар ушёл. Кашель почти прошёл.Оставалось только одно — то, что я поняла за эти дни, лёжа в жару и слушая, как Том не спит рядом.

Он никогда меня не бросит.

Даже если я заболею. Даже если я буду капризничать. Даже если война придёт в наш лагерь.Он будет рядом.

Навсегда.

Я взяла его за руку, и мы вышли из столовой — медленно, потому что я ещё не совсем окрепла.Но солнце светило. Лужи блестели. И где-то в небе пел жаворонок — первый в этом году.

Значит, весна близко.А с ней — новая жизнь.