9. Будни

Velvet ring - Big theifNot a lot, just forever - Adrianne Lenker Like a tattoo - Sade

POV: AUTHOR

Первые дни в лагере были самыми страшными.

Софья просыпалась от каждого шороха. Деревянные стены коморки пропускали все звуки: шаги патрулей, немецкую речь, лай собак, хлопки дверей. Она лежала на своей раскладушке, натянув одеяло до подбородка, и смотрела в потолок. Боялась пошевелиться.

Том спал рядом, на койке в двух шагах. Она слышала его дыхание. Ровное, спокойное. Иногда он говорил что-то во сне — по-немецки, быстро, неразборчиво. Она не понимала слов, но голос был знакомым. Тёплым. Она прислушивалась к этому голосу и постепенно засыпала снова.

Ночные кошмары приходили не сразу. Сначала она просто спала — тяжело, без снов, как после долгой болезни. А потом, через несколько дней, мама начала приходить к ней по ночам. Та мама, с которой она прожила три года. Которая пекла блины и ругалась, когда Софья не слушалась.

Во сне мама стояла у колодца и тянула к ней руки. Софья бежала, но не могла добежать. Мама падала. И Софья кричала.

Том всегда просыпался первым. Она чувствовала, как он садится рядом, гладит её по голове, что-то шепчет. Она не понимала слов — немецких, тихих, но от его голоса кошмар отступал. Она засыпала снова, прижавшись к его руке.

Со временем кошмары стали реже. А потом почти исчезли. Софья привыкла к тому, что Том рядом. Что он не уйдёт. Что если она крикнет — он прибежит._______________

Утро в коморке начиналось с умывальника.

Софья просыпалась раньше Тома. Сначала она просто лежала и смотрела на него. Как он спит раскинувшись, с слегка расстрепанными брейдами, с тёмными кругами под глазами. Иногда он бормотал что-то во сне. Один раз она услышала своё имя — «Maus». Ей стало тепло.

Когда Том просыпался, он садился на койке, тёр лицо руками и говорил хриплым голосом: «Иди умываться». Софья вздыхала, она не любила умываться холодной водой. Но каждый раз послушно слезала с раскладушки и шлёпала босыми ногами к железному рукомойнику.Вода была ледяная. Она зачерпывала ладошками, плескала в лицо, давила всхлип. Том подавал ей жёсткое солдатское полотенце, и она вытиралась, фыркая как рассерженный котёнок.

S — Твоё полотенце колючее, — жаловалась она.

T — Солдаты не нежничают, — отвечал Том.

S — А я не солдат.

T — А кто?

S — Твоя сестра.

Том улыбался — той улыбкой, которая появлялась только для неё. И давал ей своё полотенце. Мягкое, старенькое, протёртое. Она вытиралась им и чувствовала запах Тома — табак, кожа, порох. Запах, который стал для неё запахом дома.______________

В столовой на них смотрели.

Софья сразу это заметила. Взрослые дядьки в серой форме оборачивались, когда она входила. Кто-то хмурился. Кто-то отводил взгляд. Кто-то перешёптывался.Она не понимала немецких слов, но чувствовала, что они говорят о ней. Что-то нехорошее. Она жала к плечу Тома. Он клал руку ей на плечо — тяжёлую, тёплую. И ей становилось легче.

Она сидела за отдельным столиком, рядом с Томом. Ела кашу или хлеб с маслом, пила тёплое молоко. И смотрела на солдат. Запоминала лица. Те, кто смотрел косо. Те, кто не смотрел вообще. Те, кто иногда улыбался редко, неуверенно, но улыбался.

Больше всех косился молодой лейтенант с острым лицом. Он смотрел на Софью так, будто она была врагом. Она боялась его. Пряталась за Тома, когда тот проходил мимо. Том говорил ей: «Не бойся, он не сделает тебе плохо». Но она всё равно боялась.

Подполковник — толстый, с красными щеками сначала тоже хмурился. А потом однажды принёс ей кусок пирога. Сказал что-то на немецком. Софья не поняла, но пирог взяла. Откусила. Пирог был сладкий, с яблоками. Она посмотрела на Тома. Он кивнул. Она тихо и с акцентом, на едва понятном немецком, проговорила: «Danke». Подполковник удивился. Потом улыбнулся.

С того дня он иногда здоровался с ней. Коротко, по-военному, но здоровался. Софья отвечала. Ей казалось, что он стал добрее. Или просто привык.Солдаты тоже привыкли. Со временем они перестали оборачиваться. Перестали перешёптываться. Софья стала частью лагеря — странной, непривычной, но частью. Как старый пулемёт на вышке или покосившийся забор.Она чувствовала это. И перестала бояться.______________

Немецкий язык был самым тяжёлым.

Том сажал её за маленький столик в коморке, клал перед ней листок с буквами и говорил: «Учи». А она не хотела.

Буквы были кривые, чужие. Звуки — горловые, твёрдые. Её язык уставал их выговаривать. Голова болела от попыток запомнить, где «der», где «die», где «das».

S — Не хочу! — кричала она, отодвигая листок. — Зачем мне это? Я говорю по-русски! Все вокруг говорят по-русски! Кроме тебя и Фридриха!

T — Потому что ты немка, — терпеливо объяснял Том. — Наша семья говорила на этом языке. Ты должна его знать.

S — Я не помню свою семью! — кричала она. И замолкала.

Она не хотела говорить про ту семью. Про дом, которого нет. Про родителей, которых она не помнила. Только смутные тени, только голоса без лиц, только качели, на которых её кто-то качал.Том ждал. Не давил. Просто сидел рядом.

T — Я знаю, — говорил он мягко. — Но теперь я твоя семья. И я говорю по-немецки. Ты хочешь понимать меня?

S — Ты говоришь по-русски, — упрямилась она.

T — Плохо. С акцентом. Ты хочешь, чтобы твой брат говорил как чужеземец?

Она дулась. Смотрела в угол. На паутину под потолком. На трещину в стене. На свои босые пальцы.Потом вздыхала.

S — Ладно. Что там дальше?

Она училась. Медленно. Со скрипом. С нытьём и капризами. Но училась.Первые две недели она запоминала буквы. Они путались, переворачивались, убегали. Она писала их криво, не попадая в строчки. Том терпеливо поправлял, показывал, как держать ручку.

Потом начались слова. «Haus» — дом. «Bruder» — брат. «Schwester» — сестра. Когда она выучила слово «Bruder», ей стало вдруг легко. Потому что это слово было про Тома. Про них.Через месяц она научилась считать до двадцати. Цифры давались легче букв. Она считала солдат на плацу, пуговицы на кителе Тома, яблоки в миске. «Eins, zwei, drei...» — шептала она, и ей нравилось, как звучат эти слова.

Ещё через месяц она смогла сказать: «Ich heisse Sofie. Mein Bruder ist Offizier». Меня зовут Софи. Мой брат — офицер.

Когда она впервые сказала это вслух при Фридрихе, тот улыбнулся и ответил что-то по-немецки. Она не поняла, но почувствовала — он одобряет.Она всё равно не любила учиться. Но ради Тома терпела.______________

Самым лучшим временем дня были часы после учёбы.

Том отпускал её на поле — пустое пространство за коморками офицеров, у самого забора с колючей проволокой. Трава здесь была серая, пожухлая, но Софья бегала по ней босиком и чувствовала себя свободной.Она кружилась на месте, раскинув руки. Ветер трепал её волосы, задирал подол длинной рубашки всё той же, Томовой. Она смотрела в серое небо и кричала что-то по-русски. Просто так, от радости.

Солдаты, которые проходили мимо, сначала удивлялись. Останавливались, смотрели. Потом шли дальше. Со временем привыкли. Иногда кто-то улыбался. Один молодой ефрейтор однажды попытался дать ей яблоко — она спряталась за Тома и не взяла. Том взял яблоко, положил в карман, потом отдал ей, когда ефрейтор ушёл.

T — Почему ты не взяла? — спросил он.

S — Он чужой, — сказала Софья. — Я беру только от тебя. И от Фридриха. И от толстого дядьки с пирогом.

Том не спорил. Он понимал.Софья бегала вокруг него, хватала за руку, тянула. Он стоял, курил, смотрел на неё. Она знала — он устал. Что он работает целыми днями в том душном блиндаже с картами. Что война не даёт ему отдыха.

Но когда она звала его бегать вместе, он иногда сдавался. Бросал сигарету, делал несколько шагов за ней — неуклюже, по-солдатски, смешно. Софья хохотала.

S — Ты не умеешь бегать, Тома!

T — Я умею стрелять, Maus. Бегать не обязательно.

S — А я учусь и тому, и другому!

Она кружилась, падала в траву, смотрела на облака. Том садился рядом. Молчал. Иногда гладил её по голове.Она любила эти минуты. Когда война отступала. Когда они были просто братом и сестрой на пустом поле, под серым небом.____________

Она почти никогда не отходила от Тома.

Когда он уходил в командирский блиндаж, она оставалась в коморке. Сидела на раскладушке, обхватив колени, и ждала. Считала минуты. Смотрела на дверь.Иногда заходил Фридрих. Приносил хлеб или яблоки. Садился на стул, пытался говорить с ней на ломаном русском. Она отвечала на ломаном немецком. Они понимали друг друга — не словами, а жестами, улыбками, взглядами.

Но она всё равно ждала Тома.Когда он возвращался, она бросалась к нему. Обнимала, прижималась. Чувствовала запах табака и земли. Говорила:

S — Ты пришёл.

T — Пришёл, Maus.

S — Я соскучилась.

T — Я тоже.

Она не верила, что он тоже скучал. Ей казалось, что он всегда думает о войне, о картах, о приказах. Но он говорил «тоже» — и она хотела верить.

Она следовала за ним по комнате, когда он ходил. Садилась рядом, когда он садился. Смотрела на его руки, когда он писал. На его лицо, когда он читал.Она боялась потерять его. Даже здесь, в этой тесной коморке, где он был в двух шагах.____________

Когда Том работал за маленьким столиком, Софья лежала на раскладушке и смотрела на него. Или задавала вопросы.

S — Тома, а что это за бумаги?

T — Документы, Maus.

S — Какие документы?

T — Военные.

S — А что там написано?

T — Ты не поймёшь.

S — А ты прочитай?

T — Нельзя. Секретно.

Она вздыхала. Секретно — значит, нельзя. Она уже знала это слово.

S — Тома, а что за линии на карте? — спрашивала она в другой раз.

T — Фронт, Maus.

S — А где мы?

Том показывал пальцем на карте. Маленькая точка, которую она едва различала среди всех этих линий и стрелок.

S — А где дом? Где наша деревня? Где мы родились?

Том молчал. Она ждала.

T — Её больше нет, Maus. Дома нет.

S — А ты помнишь, как она выглядела?

T — Помню.

S — Расскажи.

И он рассказывал. Про белую стену, красную крышу, старую черешню в саду. Про колодец с журавлём. Про дорогу, которая вела в лес. Про маму, которая пекла пироги по воскресеньям.Софья слушала. Закрывала глаза и пыталась представить. Белая стена. Красная крыша. Черешня. Она не помнила этого дома. Но когда Том рассказывал, ей казалось — она почти видит.

S — Хорошо, — говорила она. — Я хочу там жить.

T — Нельзя, Maus. Там война.

S — А когда кончится?

T — Не знаю.

S — Ты будешь там со мной?

T — Буду.

S — Обещаешь?

T — Обещаю.

Она улыбалась. И засыпала под его рассказы._________________

Иногда она спрашивала про Никиту.

Она помнила Никиту. Не лицо — лица она уже забывала. Но помнила его руки — большие, тёплые, которые несли её через лес. Помнила его голос: «Не бойся, маленькая, я тебя не брошу». Помнила, как он привёл её в дом, где пахло хлебом и молоком, где её встретила тётя Катя и дядя Серёжа.

S — Тома, а где сейчас Никита?

T — В лагере, Maus. В том самом, за лесом.

S — Он вернётся?

T — Не знаю. Я посылал запрос. Мне ответили, что он жив.

S — А когда его выпустят?

T — Не знаю. Война. Трудно.

Она замолкала. Думала о Никите. О том, как он улыбался. О том, как он катал её на спине. О том, как он сказал, когда его увозили: «Соня, только выживи».

S — Ты его найдёшь? После войны? — спрашивала она.

T — Постараюсь.

S — Обещаешь?

T — Обещаю.

Она кивала. Ей было достаточно._____________

Дни тянулись. Серые, однообразные, военные. Но Софья не замечала серости.Она замечала, как Том улыбается, когда она правильно выговаривает немецкое слово. Как Фридрих оставляет ей яблоко на столике. Как подполковник кивает ей издалека. Как солдаты перестали смотреть косо.

Она росла. Округлялись щёки — от сытой лагерной еды. Перестали болеть ссадины — Том мазал их зелёнкой каждую неделю. Перестала вздрагивать от громких звуков — привыкла к выстрелам, к командам, к хлопкам дверей.Она привязывалась к Тому. Каждый день — сильнее. Она ждала его у двери. Бежала навстречу. Обнимала. Чувствовала, как он кладёт руку ей на голову. Как вздыхает — устало, но тепло.

Она знала, что он не бросит её. Что он будет с ней. Что она больше не одна.

Однажды вечером, перед сном, она сказала ему:

S — Я люблю тебя, Тома.

Он замер. Она видела, как его глаза стали влажными.

T — Я тебя тоже, Maus, — сказал он.

S — Ты мой брат. Настоящий. Ты меня не бросишь.

T — Не брошу.

S — Вместе навсегда?

T — Вместе навсегда.

Она улыбнулась. И закрыла глаза.

Под колючее солдатское одеяло, под скрип пера и далёкие голоса, под запах табака и пороха — она засыпала спокойно.

Потому что Том был рядом.

И всё остальное не имело значения.