7. Она моя

Скованные одной цепью - Nautilus Pompilius Innocence - Hildir Svensson, Six DiorMoments - leadwave

POV: THOMAS

Я сидел за столом и смотрел на дверь, в которую только что вышли.Фридрих увёл её мыть. Девочку. Ту самую, из сгоревшей деревни.

Зачем я это сделал?

Я задавал себе этот вопрос уже в десятый раз за последний час. Зачем я приказал привести её сюда? Зачем я вообще подошёл к ней у того проклятого колодца? Зачем смотрел в её лицо так долго, что Фридрих начал беспокоиться?

Потому что у неё мамины глаза.

Я зажмурился. Нет. Не может быть. Софья умерла. Мне прислали документы. Наша деревня — Грюнфельд, маленькая немецкая деревушка у самой границы с Россией. Русские пришли через два месяца после того, как меня призвали. Танки, солдаты, пепел.

Все мертвы. Отец, мать, моя маленькая сестра. Официальное уведомление. Подпись. Печать.

Я пил горькую водку в офицерском клубе в ту ночь. Рвал на себе китель. Кричал что-то непотребное. А наутро я заставил себя забыть. Я стал машиной. Полковник вермахта. Никакой семьи. Никакого прошлого. Только война.

Но тела я не видел.

Это воспоминание ударило меня под дых, как приклад. Я тогда успокаивал себя: ребёнок не мог выжить в том аду. Артобстрел ¹, лес горит, кругом немцы и русские месят землю. Трёхлетняя девочка — одна, в лесу, ночью. Конечно, она погибла. Конечно.

А если нет?

Я встал из-за стола, подошёл к карте на стене. Всё та же. Линии фронта, стрелы наступлений, пометки карандашом. Всё то же, что и вчера. И позавчера. И год назад.

Я назвал её Maus. Мышка. Потому что она была тихая, пугливая и всегда пряталась за мамину юбку, когда приходили чужие. Ей было, три года, когда меня призвали.

А через две недели русские сожгли Франкфурт.

Я слышал сквозь стену плеск воды. Фридрих гремел вёдрами. Девочка молчала. Ни звука. Ни плача. Ни капризов. Это было неправильно. Дети всегда издают звуки, плачут, смеются, задают вопросы. А эта — молчала. Как будто голос отняли.Как будто она уже знала, что кричать бесполезно.

Я вернулся за стол. Достал папку с документами. Попытался читать. Сводка с южного фланга, запрос на боеприпасы, рапорт о потерях. Слова расплывались. Я смотрел на буквы, но видел её лицо.

Грязное. Заплаканное. С огромными карими глазами.

Нашими глазами.

А потом в голову пришло второе лицо. Мальчишка, который защищал ее, когда мы напали. Никита вроде.

Я не знал этого имени до сегодняшнего дня. Никита — не брат, не родственник. Простой русский парень, который нашёл немецкую девочку в лесу и пожалел её. Привёл к себе домой. Отдал своей матери. Они вырастили её. Они сделали её русской.

А я пришёл и убил их.

Я вернулся за стол. Достал папку с документами. Попытался читать. Слова расплывались.

Моя сестра — в русской деревне. Моя сестра говорит по-русски. Моя сестра считает себя русской. Она не помнит Грюнфельд. Не помнит маму. Не помнит папу. Не помнит меня.

F — Господин полковник, — Фридрих заглянул в дверь. — Девочка готова.

Я кивнул. Фридрих впустил её.

Она вошла, переступая босыми ногами по деревянному полу. В моей рубашке — слишком большой, она в ней тонула. Волосы мокрыми прядями свисали на лицо. Худющая. Бледная. Синяки на ногах.

"Maus"

Я хотел позвать её так. Старое, забытое, родное слово застряло в горле. Я не мог его произнести. Она не поймёт. Она даже не вспомнит.

T — Садись, — сказал я вместо этого.

Она села. Молча. Смотрела на меня снизу вверх, не мигая. В её взгляде не было страха. Не было надежды. Было что-то другое — тупое, тяжёлое, как у старых солдат, которые видели слишком много смертей.

Но ей пять лет. Откуда у пятилетнего ребёнка такой взгляд?

Я достал миску с кашей. Поставил перед ней. Она взяла ложку и остановилась.

S — А вы? — спросила тонко. — Вы будете?

Я чуть не поперхнулся. Ребёнок, который только что потерял всё — родителей, дом, брата, — спрашивает, буду ли я есть. Не хватает ли мне. Делится последним.

Это мамины манеры. Мама всегда делилась. Всегда спрашивала — а ты будешь?

T — Я уже ел — сказал я. — Ешь.

Она ела. Медленно, аккуратно. Когда доела, облизала ложку и тихо сказала:

S — Спасибо.

Я достал аптечку. Позвал её к себе. Она подошла, протянула ладони. Ссадины, царапины. Я обрабатывал раны, стараясь быть осторожным. Она не плакала. Только закусывала губу, когда йод щипал.

T — Ты смелая — сказал я.

Мама называла бы её «meine kleine Kämpferin». Моя маленькая воительница. Выжила в аду. Одна. В лесу. В три года.

Я закончил. Показал на раскладушку в углу. Она кивнула. Забралась на раскладушку. Свернулась калачиком — совсем маленькая, потерянная. Уставилась на меня.

Я сел за стол. Достал бумаги. Надо было работать. Но я не мог сосредоточиться. Я чувствовал её взгляд. Маленький, тяжёлый, карьи.

Карие. Как у отца. Как у меня. Как у Софьи.

Я машинально начал писать — отчёт о зачистке деревни. «Обнаружено стрелковое оружие... партизанское гнездо... гражданское население эвакуировано...» Ложь. Чистая ложь. Гражданское население расстреляно. Дети разбежались. Деревня сгорела.

Я делал это сотни раз. Почему сегодня мне стыдно?

Я покосился на раскладушку. Девочка не спала. Она смотрела на меня — поверх одеяла, натянутого до подбородка. Только глаза. Большие, блестящие — то ли от слёз, то ли от света лампы.Я отложил перо. Снял китель. Повесил на спинку стула. Подошёл к печке, подбросил угля.

T — Не спится? — спросил я.

S — Боюсь — прошептала она.

T — Чего боишься?

S — Что вы уйдёте. И я останусь одна.

Это слово — «одна» — прозвучало так, как будто она его уже тысячу раз повторяла про себя. Одна в горевшей деревне. Одна у колодца. Одна среди солдат, которые не говорили на её языке.

T — Я никуда не уйду, — сказал я. — У меня здесь работа. Мне нужно писать.

S — А можно я буду смотреть? — спросила она. — Я тихо.

Я кивнул. Она села на раскладушке, поджав ноги, и уставилась на меня. Я вернулся за стол. Взял перо. Сделал вид, что пишу.

Но я не мог. Перед глазами стояла не деревня, не карта, не сводка. Перед глазами стояла она.

Маленькая, грязная, молчаливая. С зелёными глазами. С мамиными манерами. С папиным упрямством — она не плакала, когда я мазал раны йодом.

Софья.

Нет. Не может быть. Софья погибла.Это воспоминание вылезло снова. Я тогда убедил себя: тело сгорело. Или звери утащили. Или русские похоронили где-то в общей могиле. Всё что угодно, только не надеяться.Надежда — это яд. Надежда убивает. Я выжег её из себя вместе с последней сигаретой у того проклятого леса.

Я смотрел на Софью и думал об этом русском парне, которого мои солдаты сегодня увезли в лагерь. Никита. Спаситель моей сестры. Человек, который заменил ей семью.

А я заплатил ему смертью.

T — Ты помнишь что-нибудь? — спросил я тихо. — Из самого раннего детства. До того, как ты попала в эту деревню?

Она нахмурилась.

S — Нет, — сказала она. — Только лес. И холод. И кто-то меня нёс. А больше ничего.Лес и холод. Она помнит лес. Помнит, как её несли. Но не помнит, кто. Не помнит, откуда.

T— А маму? Папу? — спросил я.

S — Мама — это тётя Инна, — сказала она. — Папа — дядя Ваня. Я их помню. Они... их убили сегодня.Она заплакала. Впервые за весь вечер. Тихо, беззвучно, только слёзы текли по щекам.

Я не знал, что делать. Я не умел утешать. Я умел только убивать.

Я подошёл. Сел на край раскладушки. Осторожно положил руку на её плечо.

T — Они были хорошие люди, — сказал я. — Твои... приёмные родители. Она кивнула, всхлипывая.

S — И Никита... — прошептала она. — Никита меня спас. Он нашёл меня в лесу, когда я была маленькая. Мама рассказывала.Я закрыл глаза.

Никита спас мою сестру. А я отправил его в лагерь, откуда не возвращаются.

S — Он... он вернётся? — спросила она, поднимая на меня заплаканные глаза. Я не мог сказать ей правду.

T — Не знаю, — сказал я. — Но я постараюсь.

Она снова заплакала. Я сидел рядом, гладил её по голове, и думал о том, что завтра утром, когда она проснётся, я скажу ей... или не скажу. Не знаю.

T — Ложись спать, — сказал я наконец. — Завтра будет новый день.Она легла. Через минуту её дыхание стало ровным. Дети засыпают быстро — даже после такого дня.

Я посидел ещё немного. Потом встал, подошёл к столу, сел. Достал чистый лист.Письмо коменданту лагеря. Запрос на одного заключённого. Никита. Причина — необходим для допроса. Временно оставить в живых.

Я написал. Подписал. Отложил в сторону.Не знаю, поможет ли это. Лагерь есть лагерь. Но я попробую. Ради неё.Я посмотрел на спящую Софью. На её маленькое лицо, спокойное во сне.Я повернулся. Подошёл к раскладушке. Опустился на корточки. Посмотрел на её лицо — спокойное во сне, почти беззаботное.

T — Maus, Ich bin zurück. Ich habe dich gefunden.(Мышка. Я вернулся. Я нашёл тебя.)

Она не проснулась. Не услышала. А если бы услышала — не поняла бы.

Я сидел рядом долго. Смотрел, как она дышит. Как её маленькая грудь поднимается и опускается под моей солдатской рубашкой. Как волосы разметались по подушке.

Моя сестра. Она жива

Мою сестру не убили. Она выжила в том аду. Её взяли чужие люди — те, кого я сегодня расстрелял. Они вырастили её. Любили её. И я... я пришёл с войной в её дом. Я убил её приёмных родителей. Я сжёг её деревню.

Я встал. Подошёл к окну. За стеклом — лагерь, вышки, проволока, патрули. Моя жизнь. Война. Кровь. Приказы.

И за моей спиной — девочка, которая, возможно, моя сестра.

Что мне делать?

Если это не она — я взял на себя ответственность за чужого ребёнка. Нарушил все приказы. Рискнул карьерой, возможно, жизнью. Ради кого? Ради случайной сироты?

Если это она — я бросил её три года назад. Я не докопался до правды. Я похоронил её заживо. Я заставил себя поверить, что она мертва, потому что так было легче.

Я стал тем, от кого бежала вся её семья.

Я закрыл лицо руками. Впервые за три года — с того самого дня в лесу, когда я звал её до хрипоты — я заплакал. Тихо. Чтобы она не услышала.

Слезы текли между пальцами, капали на карту, на сводку ², на приказы о смерти.

Что я наделал?

Она пошевелилась на раскладушке. Я убрал руки. Она спала — по-детски, разметавшись, раскинув руки в стороны. Одна рука свесилась с кровати, почти касаясь пола.Я встал. Осторожно подошёл. Поправил одеяло. Убрал волосы с её лица.Она что-то пробормотала во сне. Неразборчиво. Тепло.

Я постоял секунду. Потом наклонился и поцеловал её в лоб. Так, как делал, когда ей было два года. Когда она спала в своей кроватке, а я возвращался из училища и шептал: "Gute Nacht, Maus" Она не проснулась.

Я вернулся за стол. Открыл папку. Достал чистый лист. Написал: «Приказ по части...» — и замер.

Как я могу отдавать приказы, когда моя сестра спит в трёх метрах от меня? Когда я убил её семью?

Я смял лист. Бросил в печку. Бумага вспыхнула, скрутилась, превратилась в пепел.

Как та деревня. Как мама и папа. Как вся моя прошлая жизнь.

Я посмотрел на Софью. Она спала.Я больше не сомневался.Она была моей сестрой.И я не знал, что с этим делать.

Впервые за три года — не только солдат, не только палач, не только машина для выполнения приказов. Я был старшим братом.

Плохим. Опоздавшим. Виновным.Но живым.И она была жива.

Этой ночью я не спал. Сидел за столом, смотрел на неё и думал о том, как буду смотреть ей в глаза завтра.

Когда она узнает, кто я.

Когда я скажу ей: "Я твой брат. Тот самый. Который ушел на фронт, бросив тебя"Или не скажу.Я ещё не решил.

Я сидел и слушал её дыхание. Ровное, детское, живое.И впервые за долгое время мне показалось, что, может быть, завтрашний день не будет таким же, как вчера.Может быть, что-то изменилось.Может быть, я изменился.Я не знал.

Я просто сидел и смотрел, как спит моя маленькая сестра.Которую я потерял.И которую нашёл.

Ценой всего, что у меня было._________________________________________

1. Артобстрел — это массированное поражение целей из артиллерийских орудий (пушек, гаубиц, минометов или РСЗО)

2. Сводка — это документ, отчет или сообщение, которое объединяет, суммирует и приводит в краткую форму разрозненные данные, события или показатели.