6. Лагерь

Dove doll - antihoney Станешь большой - ЩенкиAnything - Adrianne Lenker

POV: SOPHIA

Меня вели долго. Я не знала сколько. Может, час. Может, больше. Я смотрела под ноги — на землю, на траву, на свои грязные пальцы. Солдат, который держал меня за руку, молчал. Только иногда дёргал меня вверх, когда я спотыкалась.

Потом мы пришли.

Я увидела забор. Высокий, из колючей проволоки. Вышки с людьми, у которых винтовки. Ворота с железной буквой. И много-много машин — серых, больших, таких же, какие приехали в нашу деревню.

Внутри было шумно. Громко. Мужики в серой форме ходили туда-сюда. Кто-то кричал по-немецки. Где-то рычали моторы. Пахло бензином, железом и дымом не таким, как от костра, а другим, острым.

Я испугалась. Огляделась. Здесь почти не было женщин. Только солдаты. И ни одного ребёнка. Я была одна такая.

Солдаты смотрели на меня. Кто удивлённо, кто хмуро. Один что-то сказал, и другие засмеялись. Я не поняла  над чем. Мне было страшно. Я крепче сжала руку солдата.

S — Идём, — рявкнул он на ломаном русском и потянул меня дальше.

Мы прошли мимо длинных серых зданий  не домов, а сараев. Мимо машин с пушками. Мимо солдат, которые провожали нас взглядами.

Солдат привёл меня к маленькому домику, не такому, как все. Деревянному, аккуратному. С крыльцом и чистыми ступеньками. На двери была табличка, но я не умела читать.

Он постучал. Кто-то сказал изнутри:? — Herinkommen(Войдите) — Солдат открыл дверь и осторожно подтолкнул меня внутрь.

Я оказалась в комнате. Стол, кровать, карта на стене, железная печка. Пахло табаком и кожей. И за столом сидел он.

Тот офицер. Который смотрел на меня у колодца. Который приказал забрать меня. Он сидел в кителе¹ , расстегнутом на верхнюю пуговицу, и что-то писал. Увидел меня — отложил перо.

Солдат что-то доложил по-немецки, коротко, по-военному. Офицер кивнул и сказал:O — Danke, Friedrich, du bist vrei(Спасибо, Фредрик, ты свободен) — Солдат вышел. Мы остались вдвоём.

Офицер встал из-за стола. Подошёл ко мне. Осторожно, медленно — как к раненой птице. Присел на корточки, чтобы быть на моём уровне.

О — Не бойся, — сказал он на русском. С акцентом, но тихо, почти ласково. — Я не сделаю тебе плохо.

Я молчала. Я смотрела на его лицо. Уставшее. С морщинками у глаз. Но глаза, карие. Как у меня. И почему-то мне стало чуть спокойнее. Только чуть-чуть.

О — Ты голодная? — спросил он.

Я кивнула.

О — И грязная, — сказал он. — Сейчас тебя помоют. Потом накормим. Хорошо?

Я опять кивнула. Говорить не хотелось. Горло сжималось, как только я открывала рот.

Он позвал Фридриха. Тот заглянул в дверь. Офицер сказал ему что-то быстро я не поняла ни слова. Фридрих кивнул и вышел. Через минуту вернулся с большим ведром горячей воды, тазиком и свёртком.

О — Идём, — сказал он мне по-русски. Плохо, но понятно.

Он взял меня за руку и провёл в соседнюю комнату — маленькую, без окон, но чистую. Там стоял железный таз, на полу — брезент. Фридрих поставил ведро, налил воды в таз, попробовал рукой — не горячо ли.

F — Раздевайся, — сказал он более нежно, и вышел, закрыв за собой дверь. Я осталась одна.

Я постояла немного. Потом медленно стянула через голову порванное платье. Оно было чёрное от копоти, в дырках, в засохшей грязи. Я положила его на пол, как кусочек того дома, которого уже нет.Вода в тазу была тёплая. Я опустила сначала одну ногу, потом другую. Хорошо. Я села на край табуретки и начала мыться. Без мыла — просто ладонями водила по рукам, по ногам, по животу. Грязь отмокала, вода темнела. Я терла себя, пока кожа не стала розовой.

Я смотрела на грязные разводы и думала о маме. О том, как она мыла меня в корыте на заднем дворе, приговаривая: «Сиди смирно, Соня, не брызгайся». Пахло от неё хлебом и молоком.

Я заплакала. Тихо. Слёзы смешивались с водой на моём лице. Я не вытирала их. Пусть текут.Потом в дверь постучали.

F — Закончила? — спросил Фридрих. Интересно у всех тут такой странно понятный русский? Или только у некоторых

S — Да, — прошептала я.

Он приоткрыл дверь, не заходя, и протянул мне свёрток — чистое полотенце и одежду. Я вытерлась. Одежда была чужая, серая рубашка, слишком большая, и штаны, тоже большие, подвёрнутые на поясе. И шерстяные носки. Всё пахло чем-то незнакомым, стиральным порошком и деревом. Но было чистое, сухое и тёплое.

Я оделась. Штаны держались на резинке, но всё равно спадали. Я подтянула их. Платья не было, только рубашка. Я заправила её внутрь, как могла.

S — Можно — сказала я.

Фридрих открыл дверь. Посмотрел на меня. Кивнул.

F — Хорошо — сказал он. — Идём.

Он привёл меня обратно к офицеру. Тот сидел за столом и что-то писал. Увидел меня, он отложил перо. Посмотрел внимательно. На мои спутанные мокрые волосы, на огромную рубашку, на босые ноги ведь туфли мне ещё не дали.

О — Садись — сказал он и показал на стул.

Я села. Стол был высокий, мне было видно только край. Но я молчала.

Офицер встал, подошёл к печке, открыл заслонку. Оттуда пахнуло теплом и дымком. Он достал из угла миску, глиняную, тёплую. Поставил передо мной. Каша. Густая, с маслом.

О — Ешь — сказал он.

Я взяла ложку. Остановилась. Посмотрела на него.

S — А вы? — спросила я тонким голосом. — Вы будете?

Он покачал головой.

O — Я уже ел. Ешь.

Я ела. Каша была вкусная — сладковатая, с маслом. Тёплая. Я глотала и чувствовала, как тепло расходится по животу. Впервые за этот длинный-длинный день.

Когда я доела, он поставил передо мной кружку. С молоком. Настоящим. Тёплым. Я такого давно не пила, даже дома, до того дня.Я выпила всё. До капли. И облизала губы.

S — Спасибо — прошептала я. Мама всегда учила говорить «спасибо».

Офицер на секунду замер. Потом кивнул. У него что-то дрогнуло на лице, но я не поняла, что.

O — Подойди — сказал он.

Я встала и подошла. Он взял мою руку, повернул ладонью вверх — там была ссадина, большая, красная. Я упала, когда бежала от той страшной машины.

O —Friedrich, bring den Erste-Hilfe-Kasten.(Фридрих, аптечку) — сказал он грубо. Словно выкрикивал приказ. Я тут же насторожилась, но быстро успокоилась.

Фридрих принёс коричневую коробку с красным крестом. Офицер открыл её. Достал ватку, пузырёк с чем-то прозрачным.

О — Будет щипать — предупредил он. — Потерпи.

Он смочил ватку и провёл по моей ладони. Я зашипела, отдёрнула руку, но сразу же протянула обратно. Он посмотрел на меня, внимательно, чуть прищурившись.

О — Ты смелая — сказал он тихо.

Я промолчала. Не знала, что ответить.

Он обработал все мои ссадины. На коленках, обе разбиты. На локтях, ободрана кожа. На пятках, красные полосы от того, что я бежала босиком по щебёнке. Потом заклеил пластырем самую глубокую царапину, на левой руке, чуть выше запястья.

О — Всё — сказал он. — Теперь заживёт. Не сдирай корки.

Я кивнула.

Потом он показал мне угол комнаты. Там стояла раскладушка, железная, солдатская. Но на ней лежал матрас, чистая простыня и одеяло. Тёплое, шерстяное.

О — Это твоё место — сказал он. — Спать будешь здесь. Днём тоже можешь здесь сидеть. Но из комнаты не выходи. Никуда. Там опасно. Поняла?

S — Поняла — сказала я. — А... можно я буду здесь, пока вы работаете?

Он посмотрел на меня. Немного помолчал.

O — Можно. — сказал он. — Только тихо. Я не могу отвлекаться.

Я кивнула. Мне было всё равно на тишину. Мне просто хотелось быть рядом с кем-то, кто не ударит и не прогонит.Он вернулся за стол. Отодвинул бумаги. Достал из ящика что-то,  я не видела, что. Потом поднял на меня глаза.

O — Как тебя зовут? — спросил он, хотя уже знал. Я же говорила ему у колодца.

S — Софья, — сказала я. — А вас?

Он ответил не сразу. Посмотрел куда-то в сторону. Потом сказал:

T — Том.

S — Том, — повторила я. Чужое имя. Не наше. — А вы немец?

T — Немец, — сказал он. Ровно, уверенно. Будто не пытался вселить страх который полностью не покинул меня — Я тут давно, русские..

Я не поняла. Да и была уже в пользу сонном состоянии. И не особо слушала. Но спрашивать больше не стала. Мне было уже всё равно, кто он. Он дал мне кашу. Он обработал мои царапины. Он не кричал. Он не стрелял.

Я забралась на раскладушку. Свернулась калачиком. Одеяло кололось, но было тёплым. Голова кружилась столько всего за один день.Я лежала и смотрела на него. Он писал. Перо скрипело. Снаружи слышались шаги, голоса, лай собак. Где-то хлопнула дверь. Кто-то закричал по-немецки  резко, зло. Мне было страшно.

Но я была не одна.

Я смотрела на Тома. На его спину, склонённую над бумагами. На его косички — знакомые. Черные, аккуратно уложены под фуражку. Он иногда поглядывал на меня краем глаза. Быстро, как будто проверял, не убежала ли я. И снова писал.

Я закрыла глаза.

И сейчас, когда этот чужой человек сидел за столом и иногда смотрел на меня, мне казалось я снова чувствую то же самое. Как когда вместе со старшим братом. Жаль что я не знаю и не помню его

Может, я просто придумала. Может, от усталости.

А может, нет.

Я уснула под скрип пера и далёкие голоса.Первый день в лагере прошёл.Я была жива. Я была сыта. Я была чистая.

И я была не одна.Это было главное._________________________________________

1. Китель - верхняя часть повседневной, парадной и полевой формы одежды, выполняемой особым покроем, и носимой военными, правоохранителями и прочими государственными служащими в большинстве государств.