5. Увели

A faint signal - Infinty Frequencies In aisles - Nero's day at Disneyland It fit when I was a kid - void angel

POV:SOPHIA

Я сидела на крылечке и ела яблоко. Мама сказала: «Не огрызай, ешь аккуратно». Я ела аккуратно. Никита сидел рядом и что-то строгал ножиком. Я любила смотреть, как он строгает. Беленькие стружки падали на траву, пахло деревом.

- Никита, а почему у тебя руки большие? - спросила я.

- Чтобы тебе сдачи давать, - сказал он и улыбнулся.

Я показала ему язык.

Всё было хорошо. Солнце грело мои голые коленки. Коза Манька блеяла за плетнём. Мама пела в доме что-то тихое. Обычный день. Я не знала, что этот день оборвётся, как нитка у маминых бус.

Я ничего не знала.

Сначала я услышала гул. Не как гром - гром бывает сверху, а этот шёл из земли. Мои пятки задрожали.

S - Никита, что это? - спросила я.

Он поднял голову. Посмотрел туда, где дорога уходит в лес. И вдруг лицо у него стало другое. Белое. Страшное.

N - Соня, бегом в дом! - крикнул он. - Быстро!

Я побежала. Но не успела.

Из-за леса вылезли серые машины. Большие, страшные. Они рычали, как звери. И чем ближе они подъезжали, тем громче становилось.

А потом выстрелы.

Я не знала тогда, что это выстрелы. Я подумала - гром. Но небо было чистое. И солнце светило. И вдруг - бах-бах-бах!

S - Мама! - закричала я.

Мама выбежала из дома. Схватила меня за руку. Начала куда-то тянуть. А вокруг уже всё бежало.

Люди бежали. С узлами, без узлов, босиком, в чём кто был. Дед Егор выскочил в одних подштанниках, упал, встал, побежал дальше. Тётя Рая тащила за собой двоих маленьких - те плакали и спотыкались.

Дети кричали. Такого крика я никогда не слышала. Даже когда у нас прошлой зимой заболела корова - мы боялись, она умрёт, но никто так не кричал. Дети кричали тонко, противно, почти без остановки. Я захотела закрыть уши, но мама не дала - она тянула меня за руку, и я не могла вырваться.

Sl. - Стой! Стрелять буду! - заорали по-нашему, но с чужим акцентом.

Мама остановилась. Прижала меня к себе. Я уткнулась лицом в её живот и зажмурилась.

Солдаты в серо-зелёном бегали по улице, хватали людей, толкали, кричали. Я не понимала, что они говорят. Я слышала только одно слово - «Halt!» - и от него мне становилось холодно.

Потом кто-то закричал. Громко, по-русски:

F - Что вы делате, ироды? Не трогайте детей!

Это был папа. Я узнала его голос. Я высунулась из-за маминого бока и увидела, как папа стоит посреди улицы с вилами. Он был красный, злой.

M - Папа, не надо! - закричала мама. - Папа, они убьют!

Бах-бах.

Я не поняла, что случилось. Папа упал. Мама закричала. Она отпустила мою руку и побежала к папе. А я осталась стоять, как столбик.

M - Ваня! Ваня! - кричала мама. Она трясла папу, а он не вставал.

Подошёл солдат. Чужой, высокий, в очках. Сказал что-то. Мама повернулась к нему и плюнула. Я видела. Она плюнула ему в лицо.

Бах.

Мама упала рядом с папой.

Я смотрела на них. На то, как они лежат. Как мамина рука вытянута, будто она до сих пор хочет обнять меня. Как папа не дышит.

Я не плакала. У меня внутри всё замерло. Мне стало очень холодно. Посреди лета - очень холодно.

Кто-то схватил меня за ворот платья. Я дёрнулась - платье порвалось.

N - Отпустите её! - услышала я голос Никиты.

Он был рядом. Он рванулся ко мне, но трое солдат скрутили его. Он бился, как тот петух, которого мы резали осенью. Они ударили его прикладом по голове. Потекла кровь.

S - Не трогайте его! - закричала я тонким голосом. - Не трогайте!

Меня никто не слушал.

Никиту закинули в машину. Он успел крикнуть: «Соня, держись!» - и дверца захлопнулась. Машина уехала. Я больше никогда его не видела.

Потом начался пожар.

Я не знаю, кто поджёг. Солдаты забегали в дома и выносили вещи. Кто - сало, кто - хлеб, кто - мамино пальто. Один нёс мамино зеркало - то, в красивой деревянной рамке. Я хотела крикнуть: «Это мамино, отдай!», но не смогла.

Засохтала солома на крыше нашего дома. Потом загорелись стены. Я смотрела, как огонь поднимается выше и выше. Как чёрный дым закрывает солнце.

Люди бежали. Солдаты стреляли в тех, кто убегал. Я видела, как тётя Клава упала у калитки. Как кровь потекла по дорожке.

Я стояла у колодца. Одна. В порванном платье, босиком, вся в саже, которая сыпалась сверху. Я плакала. Тихо, потому что голоса уже не было.

А потом ко мне подошёл офицер.

Высокий. Худой. Под фуражкой были едва заметны брейды. Странно. У других солдат из нету. На груди - железные побрякушки, как у всех. Уставшее лицо. Я посмотрела на него и испугалась. Думала, он меня тоже убьёт.

Но он не убил.

Он остановился в двух шагах и посмотрел на меня. Долго. Странно. Так смотрят на что-то, что давно потеряли и вдруг нашли.

O - Как тебя зовут? - спросил он на русском. Смешно выговаривая слова.

S - Софья, - прошептала я. И шмыгнула носом.

Он вздрогнул. Но я не поняла - почему.

О - Где твои родители?

Я повернула голову и показала рукой. Туда, где лежали мама и папа. Он посмотрел. Его лицо не изменилось - почти нет. Только что-то дрогнуло в уголках губ.

O - А брат у тебя есть? - спросил он вдруг.

Я удивилась. Почему он спрашивает про брата? Я его не знаю.

S - Никита, - сказала я. - Его в машину посадили. Увезли.

Я не сказала, что Никита мне не родной. Я не знала этого слова - «сводный». Я просто знала, что он есть. И что его увезли.

Офицер посмотрел на меня ещё раз. Потом повернулся к своему адъютанту - тот стоял с автоматом - и сказал что-то по-немецки. Быстро, резко. Адъютант удивился, что-то возразил, но офицер оборвал его.

Меня взяли за руку. Я не сопротивлялась.

Но я оглянулась.

Офицер стоял посреди пепла и смотрел на меня. В его глазах было что-то... Я не поняла что. Я была маленькая. Я не умела читать чужие лица.

Только одно я заметила. У него были карие глаза. Такие же, как у меня.

И почему-то мне стало чуть теплее.

A - Дяденька, - сказала я, когда меня уже уводили. - А почему вы на меня так смотрите?

Он не ответил. Или я не расслышала.

Меня вели к большой палатке. Горела деревня. Пахло гарью и чем-то сладким. Где-то плакал ребёнок, и никто не мог его успокоить.

А я шла и не знала - куда. И зачем.

У меня был когда-то старший брат. Я помнила, что он был. Тёплый. Большой. Называл меня «Мышка». А потом его не стало.

Но это было так давно. Мне было всего два года, когда он пропал. Или три. Я не помнила. Я не помнила ни его лица, ни голоса, ни имени. Только то, что он был. И что я его любила.

Но сейчас, когда тот офицер смотрел на меня, у меня внутри что-то шевельнулось. Как будто очень-очень далеко, в самом конце памяти, кто-то сказал: «Maus».

Я не поняла. Я была маленькой.

Я просто шла, куда вели. И боялась.

Но почему-то мне казалось, что этот чужой дядька с моими глазами не сделает мне больно.

Я не знала, откуда взялось это чувство.

Может, я просто хотела верить.

Потому что больше верить было не во что.