Глава 12. Киносеанс

Присутствует сцена эротического характера! _____________________________________

Утро очередного дня. Лёша быстро орудует ложкой, съедая всю кашу, что положила мать. Женщина уже давно ушла на завод, давая наказ старшему сыну проводить Костю до школы.

Однако сейчас голова Алексея была забита вчерашними событиями: чёртова дискотека, совершенно странная в последнее время Лиза, а главное этот конченый урод Турбо. Смолину наконец-то удалось узнать его «кличку». Парень был уверен, что именно он и избил Костю. Нет, не потому что у Лёши были доказательства. А просто интуиция. Ничего более.

— А чё там с твоей однокурсницей? — тихо подал голос Константин.

— Ты про кого? Про Лизу? — с полным ртом переспросил он.

— Ага, — буркнул брат.

— А чё так вдруг? — нахмурился Алексей. В последнее время Костя тоже странно себя ведет: вечно задумчивый, гуляет по пол дня, будто у него нет школы, даже не смотрит в глаза.

— Просто... Интересно, — отмахнулся Костя, медленно водя ложкой по плотной каше. Он знал, что именно эта дура забрала его диктофон. Больше некому было.

Он чувствовал, как внутри всё сжимается от ярости. Диктофон был его последним шансом. Его маленькая, хрупкая власть над тем, кто расхерачил ему лицо. А она просто взяла и забрала. Без спроса. Без предупреждения. Как будто он ничего не значил.

«Она думает, что я ребёнок. Как и все они. Что я не пойму. Но я всё понял. Я знаю, что она рылась в моих вещах. Видел, как сунула эту чёрную коробку в рукав. Даже не попыталась скрыть — настолько уверена, что умнее всех. Что может играть со мной, как с куклой.»

А ведь Костя хотел… Он хотел, чтобы Лёша гордился им. Чтобы перестал говорить: «Ты ещё маленький», «Не лезь не в своё дело», «Сиди дома». Он хотел стать таким же — сильным, уважаемым. Но вместо этого — шантаж, страх, синяки под одеждой и постоянное чувство, что ты — лишний. Даже в «Доме Быта» его терпят, а не уважают. А теперь ещё и она — его идиотская одногруппница — решила, что имеет право решать за Костю.

«А если она расскажет Лёше… если он узнает, что я в группировке… он меня... убьет? Или, хуже того — пожалеет. А я не хочу его жалости. Я хочу, чтобы он боялся меня. Хоть раз.»

Лёша незаметно покосился на брата. Его мозг лихорадочно пытался понять, что происходит. Костя не смотрел в глаза. Всегда опускал взгляд, когда лжёт. Это он ещё с детства запомнил. И сейчас — то же самое. Пальцы в каше, будто боится поднять голову.

Он вспомнил, как Лиза в больнице назвала себя «сестрой». Как потом на дискотеке она вела себя, будто знала, где будет Турбо. Как она встала между ними, будто защищала не его, а… его. Того, кто избил его брата.

«Нет. Не может быть. Она — курсантка МВД. Она не могла… Но тогда почему Костя так странно на неё смотрел, когда она здесь появилась? Почему он не радуется, что его отпустили из больницы?»

*

Лиза внимательно рассматривала на свое отражение в запотевшем зеркале. Дышать в этой потертой ванной комнате уже было нечем из-за пара от горячей воды, но Лизе было плевать. Она оперлась руками об хлипкую раковину, пытаясь убрать из головы лишние мысли.

В какой момент вся ее жизнь покатилась в Ад? Девушка опустила голову, вдыхая полной грудью тяжёлый воздух, сдерживая из-за него кашель.

Сейчас семь утра, а она все еще в грязно-белом полотенце стоит посреди ванной и думает о прошлом. Это звучало даже смешно.

Слегка скосив взгляд в сторону девушка заметила тёмный синяк на плече. Отпечатки мужских пальцев хорошо были заметны на бледной коже Лизы. Ее тело слегка вздрогнуло, когда она вспомнила весь вчерашний вечер.

Она привыкла к синякам, к боли. В училище учили: «Будешь милиционером — будешь синяки считать, как медали». Только никто не сказал, что они будут оставаться не от задержаний, а от встреч с тем, кого нельзя арестовать.

Она снова поднимает глаза и смотрит на свое лицо: тёмные круги под глазами, заостренные черты из-за стресса и почти прозрачная кожа. Она выглядела как призрак.

Очередные мысли забрались в голову:

«Он хотел меня. Там, у стены. Не просто запугать — хотел. По-настоящему. И я… А я ничего не сделала, блять! Не закричала, не оттолкнула, не ударила. Вообще ничего! Идиотка. Ты просто идиотка!».

Ответа она никогда не получит. Однако сейчас у нее есть только дрожь в пальцах, — то ли от усталости, то ли от страха — синяки на плечах и одна мысль, которую она гонит прочь, но она возвращается снова и снова:

«Если бы он не отпустил меня тогда… что бы было? Испугалась бы я? Или…»

Она резко открывает глаза. Смотрит на себя — чужую, мокрую, волосы мерзко прилипли прядями к лицу.

«Ты сошла с ума», — обреченно подумала девушка. — «Просто, блять, сошла с ума...»

*

В качалке было как всегда холодно и сыро. Турбо развалился на своём «законном» месте, практически не слушая спор Кащея и Адидаса.

Его тело неистово ломило. Казалось, что вчера отец всё-таки что-то ему сломал. Ощушение, как будто ребро на правой стороне немного треснуло. А может быть это было что-то более значимое, что надломилось. Где-то глубоко внутри.

— Опять опоздал, сука, — хрипло бросил отец, когда Турбо вполз в квартиру после полуночи. Всё это время Валера ходил по улице, не желая возвращаться в этот притон. За столом сидели трое —  «друзья» с завода, с красными глазами и полупустыми бутылками в руках.

Один из них, дядя Серёжа, ухмыльнулся:

— А, «смотрящий» пришёл! Ну-ка, покажи, как ты там пацанов гоняешь! Твой батя всё про тебя рассказал, — после этих слов послышался пьяный хохот.

Турбо молча пошёл к своей комнате. Он был уставший и морально, и физически. Он не хотел разговоров и уж тем более не хотел быть «развлечением» для пьяных животных.

— Стоять! — рявкнул отец. — Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на меня? Думаешь, что лучше? У пацанов своих нахватался? Ты должен уважать старших, блять!

Спина Турбо неестественно напряглась. Руки сами собой сжались в кулаки. От этих слов его будто окатило ледяной водой. Будто Турбо снова стоял в этом коридоре несколько лет назад, в легкой пижаме  и смотрел, как отец вытаскивает мать из ванны. Валера помнил, как случайно увидел этот момент: отец с концентрированной ненавистью держал мать под водой, не давая ей всплыть, перед этим усыпив её.

Мокрое тело женщины отец медленно волок по деревянному полу. На нем оставались мокрые следы, перемешанные с кровью: её запястья были порезаны. После этого он, сидя на земле, пытался все оттереть, чувствуя, как задыхается тишиной. Глаза плотно закрыты. Валера помнил, как его парализовало. Помнил, как даже не пытался сдерживать слёз, но сдерживал своё тело, чтобы не броситься к любимой матери. Он знал, что будет, если попытается сейчас хоть как-то помешать отцу.

А после отец с наигранным сожалением говорил соседям: «Сама себе вскрыла вены. Депрессия. Несчастный случай». Ни слез. Ни криков. И все поверили. Даже у патологоанатомов, кажется, не возникло вопросов. И сам Турбо тогда промолчал. Потому что отец посмотрел на него и сказал: «Если ты кому-то скажешь — закончишь так же, как твоя никчёмная мамаша».

— И чё ты молчишь, а?! — крикнул отец на всю квартиру, ударив своей тяжелой ладонью по столу.

Даже сейчас язык будто прирос к нёбу. Туркин не мог вымолвить ни слова.

— Ответь мне, сука! — отец встал перед ним, шатаясь. В руке был большой кухонный нож, которым ещё секунду назад он резал колбасу. — Ты думаешь, я не знаю, где ты шатаешься? С кем? Ты меня позоришь!

Турбо медленно поднял взгляд с пола. Он был выше отца, сильнее, мощнее, блять. Он мог легко выбить нож одним движением. Но… дело было не в силе. Потому что в глазах отца Турбо всё ещё видел того самого мальчика, который стоял у ванны и ничего не сделал. Потому что если он ударит — он признает, что тот «несчастный случай» был убийством. А значит — он тоже виноват. Всю жизнь был и будет.

— Я иду спать, — тихо произнёс Валера, пытаясь обойти отца. Он не хотел разборок, он хотел спокойствия.

— А ещё чё?! — отец взмахнул ножом в пространстве. — Ты мне должен! За всё, что я для тебя…

Турбо попытался всё-таки пройти мимо. Просто шагнуть в сторону своей двери. Но отец, резко выставил нож вперёд — не целясь, просто как барьер. Турбо инстинктивно схватил его за запястье, чтобы отвести лезвие. Они боролись — не по-настоящему, а как два уставших зверя. И в этот момент  резкий рывок: лезвие скользнуло по предплечью. Не так уж и глубоко, но чувствительно. Кровь сразу проступила сквозь рукав некачественного свитера.

Отец замер, затем посмотрел на нож. А после перевёл взгляд на руку Турбо.  И вдруг рассмеялся:

— Вот, блять, герой! Сам себя порезал, а теперь будет ныть! — он отшвырнул нож в раковину и плюхнулся обратно за стол. — Убирайся, пока я не передумал.

Турбо стоял неподвижно. Кровь капала на пол, не так быстро, как если бы вскрылась артерия. Но самое удивительное, что Валера не чувствовал боли. Он чувствовал стыд. Стыд за то, что не смог защититься. Стыд за то, что до сих пор боится этого пьяного труса. Стыд за то, что мать умерла, а он живёт с её убийцей под одной крышей почти девять гребных лет.

Он зашёл в ванную. Запер дверь на замок. После снял свитер, слегка морщась от жжения в руке. На предплечье проявилась длинная царапина, уже темнеющая по краям. Он намочил полотенце под ледяной водой и прижал к ране. Парень бросил взгляд на своё отражение в зеркале. В глазах не было даже злость или ярость. Была пугающая всепоглощающая пустота.

— Эй, Турбо, не спать, — прошипел ему на ухо Зима, усмехнувшись. — Я понимаю, что это намного интереснее, чем слушать их спор. Но всё же авторитета надо уважать.

— Отъебись, блять, — беззлобно парировал Турбо, открывая на секунду прикрывшие глаза.

— ...и хадишевские сами всё уладили! — хрипло настаивал Кащей, потягивая из бутылки. — Не ваше дело. Сидите тихо, пока вас не трогают. 

— Ты серьёзно? — Вова медленно поднялся с дивана. Его голос был спокойным, но в нём звенела сталь. — Ералаша забили до смерти. А ты говоришь — «не наше дело»? — Адидас притворялся, будто не знает правды, будто не понимает, что сейчас Кашей нагло им всем ссыт в уши.

— Он сам полез! — махнул рукой Кащей. — Послал их человека, пнул… Что, теперь за каждую «скорлупу» воевать будем? 

Вова молчал. Он мельком взглянул на замолчавших «смотрящих». Переглянувшись взглядами с Турбо, он еле заметно, усмехнулся.

— Мы тебя поняли, Кащей, — спокойно сказал Адидас, кивая авторитету.

Он резко развернулся и пошел на выход из качалки. Сегодня они избавятся от обузы «Универсама», даже если он является её «головой».

***

Каток был незалитый, как всегда. Снег давно вытоптан в грязную кашу, перемешанную с угольной пылью и окурками. Воздух резал горло морозом, но никто не думал об этом. Все смотрели на одного — на Кащея.

Он стоял посреди круга, расставив ноги, будто король на троне. Его лицо было красным от холода и портвейна, глаза — мутные, как у старого пса, который уже не лает, а только скалится. Он всё ещё пытался казаться авторитетом. Но «Универсам» давно перестал верить словам — он верил только в действия.

— Ты закончил? А вот щас я тебе подробно на твою предъяву и отвечу, — с противной ухмылкой говорил Кащей Адидасу. — Ты меня сейчас при всех крысой назвал? По сути, так получается?

— По сути, так, — Вова смотрел прямо ему в глаза.

— Говоришь, что я «скорлупу» какого-то предал, — в его голосе было явно слышно презрение. — А скажи, пожалуйста, ты это сам увидел или тебе кто-то напел? Вопрос простой, — выдержал он небольшую паузу, а после вновь начал «тираду». — Ты понимаешь, что ты сейчас своему «старшему» какую-то хуйню ментовскую предъявляешь. Хана тебе, Вова! Здесь такие вещи на хуй не спускаются! — почти кричал мужчина. — Я здесь, блять, людей воспитывал. Я тебя в люди выводил! — тыкал он пальцем в Адидаса. — Ты чё, не понимаешь, что они сейчас по-одиночке будут нас вылавливать, чтобы сломить.

— Ребята, — послышался спокойный мужской голос с другого конца катка. — Вы видак не хотите посмотреть?

— Дядя, ты чё, не видишь, что сейчас люди разговаривают? — повернулся к нему Кащей, возмущённый перебиванием.

— У меня тут видеосалон не далеко. Рубль с человека, — продолжат гнуть свою палку мужчина, будто не замечая слов другого.

— Дядь, съеби отсюда, блять!

— Если что, улица Маленькая, дом 7. Я жду.

Турбо на секунду отвлекся от настоящей цели: отшивания Кащея. Его действительно заинтересовал видак. Всё-таки он имеет право, хотя бы на секунду расслабиться и насладиться видео. Как и весь «Универсам».

— Именно здесь начнется очищение воровского мира! — продолжал кричать Кащей. — Потому что сила, Вова, она в людях!

После чего Адидас тут же вдарил в лицо мужчине. Его собратья тут же попытались отбить «друга», но большая часть толпы пошла именно на них. Как и сказал Кащей: «сила в людях».

Турбо не раздумывая набросился на Кащея, повалив на заснеженный каток. Не потому что приказали, а потому что не мог иначе. Потому что он — пацан. Пацан «Универсама», а значит не мог оставаться в стороне.

Турбо навалился сверху, впиваясь коленями в рёбра, одной рукой хватая за грудки кожанки, другой — врезая удар в челюсть. Первый. Второй. Третий. Каждый — с таким расчётом, будто он годами ждал этого момента.

Но Кащей был не новичком. Он рванулся, вывернулся — и вдруг оказался сверху. Его кулак обрушился на лицо Турбо с такой силой, что мир на миг погас. Второй удар — в нос. Третий — в губу. Кровь хлынула сразу, тёплая, солёная, смешиваясь со снегом.

Турбо попытался вырваться, но Кащей сжал его горло, прижимая к земле. В глазах заплясали чёрные пятна. В ушах — гул. Он чувствовал, как его унижают.  Но вдруг заветный толчок: руки отпустили. Турбо резко вдохнул, кашляя.

Кого Кащей называл «скорлупой», — бросились на него все разом. Все кричали, но никто не давал определённых команд. Просто удары. Кулачные, локтевые, коленные. В живот, в спину, в лицо. Повсюду. Лишь бы доказать бывшему авторитету, что теперь он никто. Всё, что могло причинить боль — использовалось.

Кащей пытался защищаться, но его тело уже не слушалось. Он упал на колени, потом лицом в снег. Кто-то пнул его в бок. Кто-то в голову. Кто-то просто стоял и смотрел, как их бывший лидер превращается в месиво.

— Хватит! — крикнул Адидас, заставляя «Универсам» отступить от избитого бывшего авторитета. — Мы — улица. Ваши арестантские дела нас не касаются.

Турбо встал рядом, тяжело дыша. Его лицо горело: нос распух, губа разорвана, под глазом уже набухал синяк. Кровь текла по подбородку, капала на белый снег — яркие, алые точки на чистом фоне. Он сплюнул смесь крови, слизи и снега.

Его тело всё ныло: рёбра, рука, челюсть, затылок. Но боль была вторична. Сейчас главное это облегчение. Кащей больше не их лидер. «Универсам» снова стал собой. Скоро снова станет почетным и уважаемым.

***

После очередной кассеты в квартире наступила оглушающая тишина, кроме работающего телевизора, естественно. Но для Турбо было очень непривычно, когда все парни вмиг замолчали и впились в экран глазами, на котором мелькали женские голые тела.

Парень сам уставился туда, как последний перевозбужденный подросток. Совсем рядом с собой он услышал похабный смешок Зимы. Турбо лишь хмыкнул, закатывая глаза от раздражения. Теперь пойти к этому мужику уже не казалось такой хорошей идеей, особенно, когда перед глазами стояло лицо Лизы, а не искажённое в фальшивом стоне актрисы. Чёрные волосы, что обычно были собранными в строгом пучке были распущенны по плечам. Голова запрокинута назад — не в боли, не в страхе, а в приятном экстазе. Губы приоткрыты, дыхание прерывистое, а на лице — не привычная холодная маска, а живая, дрожащая эмоция. Что-то не фальшивое.

Она сидела верхом на ком-то — неважно на ком, потому что в его фантазии это был сам Турбо. Она двигалась медленно, почти лениво, но каждое её движение было вызовом вызовом его силе, его контролю, его миру. Девушка медленно двигалась то вверх, то вниз, прерываясь только на гортанные стоны в порыве наслаждения.

«Блять...», — мученически подумал Турбо, стараясь никак не выдать своего настоящего состояния при пацанах.

Внизу живота тяжело пульсировало какой-то неприятной, назойливой судорогой, словно истомой. Каждый приглушённый стон из телевизора, каждый сдавленный смешок пацанов в комнате не возбуждал, а раздражал, будто дразнил его несостоятельностью.

Парень хотел не этого. Он хотел чего-то острого, сложного, опасного, в общем-то хотел ту, которая бы его боялась и не боялась одновременно.

Быстро встав со своего места, Турбо вышел из комнаты, бросив пару раз взгляд на монитор, и прошёл по коридору туда, где ещё никого не было.

— Твою ж мать... — стиснул Турбо зубы от раздражения. Он вошёл в туалет, закрываясь на щеколду.

Рука потянулась вниз сама, движимая не просмотренным порно, а навязчивым живым образом, который выжег всё остальное. 

Мир свёлся к нарастающему напряжению внизу живота, к вспышкам её образа за веками: сверкнувшая улыбка, запрокинутая голова, прядь волос, прилипшая к влажному виску. Всё так же, как и в порно. Только настоящее. В его сознании.

Его пальцы скользнули под резинку трусов, обхватили себя — твёрдо, почти грубо, не церемонясь, как будто наказывая. Кожа была горячей, а плоть напряжённой, набухшей от крови, которую сердце качало с каждым ударом всё быстрее. 

Турбо начал медленно двигать рукой. будто выдавливая не удовольствие, а признание. Ладонь плотно сжимала член, наращивая темп. Его сознание утопало в океане собственных чувств и фантазий.

Каждое движение отзывалось в бедре, в нижней части живота, где мышцы напряглись, как тросы. Его дыхание стало хриплым. Турбо не стонал — он сдерживал, прикусывая и так раненную губу до крови, чтобы не выдать себя. 

Другой рукой — поврежденную, обмотанную в застиранный бинт —  парень с силой сжал водопроводную трубу, покрашенную в ядовито-жёлтый цвет, находящуюся рядом с туалетом. Металл был холодным, шершавым от облупившейся краски.

Когда приблизился финал, его тело выгнулось дугой. Ноги подкосились, колени чуть подались вперёд, чтобы удержать равновесие. Пальцы сжали плоть так, что костяшки побелели. Движения стали резкими, почти яростными — не от желания, а от отчаяния

Когда всё закончилось, Турбо открыл глаза и увидел в потрескавшемся зеркале над раковиной не разрядённого парня, а озлобленного зверя в загоне. Вся его ярость, всё унижение от этой слабости обрушились внутрь.

«Дура... — прошипел он, швыряя скомканную бумагу в угол. — Конченая дура. Из-за которой я...» — он даже не мог договорить это предложение у себя в голове. Вся эта ситуация была слишком унизительной.