Глава 11. Дом культуры

Он увидел Лизу.

Она была совершенно другой. Её волосы ниспадали чёрным, почти синим водопадом на плечи. Но был огромный минус, который стоял рядом с ней. Тот самый сопляк в пиджаке, что был с ней тогда. Лёша. Его рука лежала у неё на талии — робко, неуверенно, как у пай-мальчика, который боится испачкаться. А сама Лиза... она положила голову ему на плечо. Девушка была предательски расслаблена. Такой, какой никогда не была с Турбо. Эта сцена была настолько «милой», что у Туркина в горле встал ком из брезгливости и бешенства.

В полутьме, в этом мерцании гирлянд, это выглядело как картинка из какого-то дурацкого фильма про любовь. Идиллически. Спокойно. Нормально.

Всё возбуждение в Турбо погасло мгновенно, будто его окатили ледяной водой из пожарного гидранта. Вместо приятной неги по жилам разлилась новая, знакомая и от того ещё более ядовитая ярость. Но теперь она была не, как обычно, горячей, а холодной и противной, такой же, как и ночь в январе без отопления.

Его пальцы, ещё секунду назад впивавшиеся в тело незнакомки, онемели. Он не чувствовал ни её тепла, ни ткани её блузки. Весь мир сузился до той пары в середине танцпола.

«Вот как, блять, — прошипело в мозгу. — Со мной — она вся из себя ледышка, глаза колет, слова вытягиваешь клещами. А с этим щенком можно и глазки закрыть, и приткнуться. Значит, можно. Значит, она не каменная. Значит, она просто... меня боится? Или презирает?»

Эта мысль ударила больнее, чем любой кулак по ребрам. Его мир — это грязь и кровь. Её мир — этот щенок в пиджаке, тишина и безопасность.

Ярость, что накатила на Турбо, была неприятно леденящей. Такая, что заставляет сжиматься всё внутри.

Девушка у него на руках что-то спросила, беспокойно дернув его за рукав, привлекая внимание.

— Валер, что случилось? — её голос прозвучал как назойливый писк комара. — Куда ты пялишься? — возмущенно посмотрела она в ту сторону, куда парень полностью посвятил себя.

— Заткнись уже, — закатил Турбо глаза, резко, почти грубо, разворачивая её к себе лицом. Его пальцы вжались в её талию так, что та вскрикнула уже от боли. Но он не отпускал. Он продолжал двигаться в такт музыке, но это были уже не танцевальные движения, а механические толчки, будто он водил манекеном по плацу. Всё его внимание было приковано к двум фигурам в центре зала.

«Смотрится, как овца на убое. Он даже держать её не умеет. Боится прижать. Чего боится-то? Что сломает? Она что, фарфоровая, блять? Со мной зато не боится. Со мной она каменной становится. А с ним... мягкая?Значит, дело не в ней. Дело во мне? Я для неё — кто? Зверь? Чудовище? При виде которого надо застывать, чтобы выжить? А этот уебок что, лучше?! Весь чистенький. Не удивлюсь, если он ещё и мент. Чую я таких за версту. Они все одним дерьмом пахнут».

Рука Турбо на талии девушки сжалась сильнее. Она запротестовала, но он её не слышал. Её лицо, её голос, её существование стёрлось. Она была всего лишь ширмой, куклой в его руках, которой тот прикрывался.

«И что же она в нём нашла? Что он ей может дать? Защитить? От кого? От таких, как я? Так он сам от меня спасётся, если учует. А, может, она просто ушла назад? Ко всему чистому и правильному. А главное спокойному. До того момента, когда мы встретились, блять. А сейчас я останусь в этой грязи. Один».

Эта мысль была настолько чужеродной и ранящей, что Турбо аж передернуло. Одиночество. Он всегда был один, даже среди пацанов. Но сейчас это одиночество приобрело форму девушки, которая предпочла чужую чистую тишину его шумному опасному хаосу.

Внезапно Турбо заметил, что Лиза что-то прошептала своему никчемному кавалеру и ушла посреди танца.

В голове Туркина тут же созрел план. Появилось мгновенное решение, о котором он наверняка позже пожалеет. Но оно появилось в голове раньше, чем он успел его обдумать.

Турбо разжал руки и буквально отшвырнул от себя партнёршу, которая уже начала ему надоедать своими причитаниями.

— Отъебись, — бросил он ей через плечо, не глядя, и зашагал, расталкивая танцующие пары, к тому же выходу.

Коридор за дверью был полутемным, прохладным и почти пустым. Гул музыки приглушился, превратившись в далекий грохот. Турбо окинул взглядом пространство: туалеты, запасной выход, лестница на второй этаж. И там, у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу, стояла она.

Он шёл к ней тяжёлыми, неслышными шагами. Повторение. Словно плёнку перемотали. Снова он настигает её в уединённом месте. Снова она, не подозревая, стоит к нему спиной. Только теперь на ней не пальто, а чёрное платье, и в воздухе пахнет не морозом, а дешёвым табаком и хлоркой.

Лиза услышала медленные уверенные шаги. По спине пробежали мурашки — не от холода. Этот ритм... она его узнала. Девушка медленно обернулась.

Снова он. Турбо. Он остановился в двух шагах, заложив руки в карманы. Его лицо в полумраке было нечитаемо, но поза была той же — готовность, напряжение, превосходство над ней, над всей этой ситуацией

«Боже... это снова... Это та же самая стена, тот же тупик. Только теперь... теперь здесь Лёша. В зале. Если он выйдет... если увидит... О, Господи. Он полезет на него. Он захочет меня защитить. А Турбо... он убьёт его. Он просто убьёт его прямо здесь, на кафельном полу, и ему будет плевать. Потому что для него Лёша — никто. А для меня...»

Паническая мысль пронзила её насквозь. Она понимала, что Лёша — не просто сокурсник. Он здесь с миссией. Он уже подозревает Турбо. Лиза это поняла по тому, что рассказывал Лёша во время танца. Она осознала, что Алексей согласился пойти как кавалер на новогоднюю дискотеку с группой не просто так. Если он сейчас ворвётся сюда в роли мстителя за брата или «защитника», это будет не драка. Это будет приговор для Лёши. Или всё-таки Турбо? Этот группировщик точно не станет разбираться. Он увидит угрозу и уничтожит её, прикладывая все свои силы.

— Чего сбежала? — голос Турбо прозвучал низко, почти мирно, но в этой мирности таилась сталь. — Надоело с щенком валандаться? Или... он тебе не понравился? Может, ты поняла, что с безопасными парнями скучно?

У Лизы было такое ощущение, будто Турбо мерился с Лёшей. Характерами, достижениями... Всем!

Девушка даже не ответила. Она застыла, как олень в свете фар, разрываясь между двумя угрозами: этим — здесь и сейчас — и той, которая может ворваться в дверь в любую секунду.

— Он тебе что, стишки под музыку бубнил? — Турбо скривил губы в злобной усмешке. — Про «любовь-морковь»? А ты, значит, слушала и думала: «Вот он, правильный. Не то, что этот гопник с окровавленными костяшками»? — он мотнул головой в свою сторону, и в глазах заплясали колкие ядовитые искры.

Лиза медленно перевела взгляд с двери на него. Страх молниеносно отступил, вымываемый волной острого раздражения. Она давно уже жалела, что связалась с Турбо, но сейчас... была последняя капля её терпения.

— Ты закончил? — её голос прозвучал ровно без тени дрожи, словно она отмахивалась от назойливой мухи.

Это было горькое презрение, и оно обожгло Турбо сильнее любой ненависти. Кажется, он даже физически почувствовал пощёчину.

— Закончил? — усмехнулся парень, передразнивая ее. — Да я только начинаю, — он шагнул вперёд, заставляя её отступить к холодной кафельной стене. Руки всё еще в карманах, но плечи напряглись, шея втянулась, как у быка перед ударом. — Мне, блять, интересно! Объясни мне, как ты, — он кивнул головой в её сторону, — можешь рядом с таким чушпаном выдержать? Он тебя за жопу-то по-мужски взять сможет? Или ты ему разрешаешь только за талию? А? Он хотя бы знает, что у бабы не только спереди есть?

— Отстань от меня, — выдавила Лиза, спиной упираясь в стену. Бешенство начало кипеть где-то глубоко под грудью. — И от него. Твои уличные «понятия» мне до лампочки.

На этот раз Турбо не выдержал. Внезапный рывок, и его руки, выдернутые из карманов, с силой впились в её плечи, вдавив в стену всем весом. Он навис над ней, и теперь их разделяли сантиметры. Чертовы сантиметры! От него пахло перегаром, потом и дикой злобой.

— Мои «понятия» — это то, что твоего щенка в кашу превратит, если он сунется! — прошипел парень, и брызги слюны ударили ей в лицо. — Ты в моём мире, поняла?! Здесь я решаю! А этот ублюдок в пиджаке — он здесь ничто! Пыль! Меньше, чем пыль!

Турбо прижимал её так сильно, что девушка лопатками чувствовала все неровности стены. Его сильные и грубые пальцы, проминались сквозь ткань платья прямо в тело. Она не могла пошевелить руками, зажатыми между его грудью и стеной. Дергать ногой всё равно бесполезно — он пригвоздил её всей своей массой.

И тогда она подняла на него глаза. Не театрально испуганные, как обычно, а яростные. Для Лизы это был уже перебор. Почти постоянно сталкиваться с Турбо начинало надоедать, но что-то внутри ликовало: «Теперь экспонат был близко к тебе». В глазах же горел такой немой вызов, что Турбо на секунду окаменел.

Он ждал привычного страха. Испуганных глазах, как у беззащитного кролика, но получил отпор. Молчаливый и яростный отпор, который теперь не давал ему сдвинуться с места.

В этой взрывоопасной тишине его взгляд, сбивчиво блуждая по её лицу, соскользнул на её губы: сжатые в тонкую, побледневшую от злости полосу. Парень тут же замолк, словно язык прилип к нёбу. Кадык резко дёрнулся вверх-вниз — предательский, животный жест, который Турбо ненавидел. В горле мгновенно пересохло. А где-то глубже, под рёбрами и ниже, в животе, знакомо пошло ёкнуло, и по жилам поверх ярости пробежала грязная, липкая, горячая волна возбуждения. Дикое желание сломать эту ненависть, заткнуть её этим презрением, пригвоздить к стене так, чтобы от неё осталось только теплое и покорное тело, а вся эта дурь — ум, взгляд, эта «чистота» — вышиблись раз и навсегда. Приложить, блять, к стене. Или у этой же стены хорошенько оттрахать, чтобы забыла, как на того пиджачника смотрела.

Лиза это заметила. Она физически не могла этого не заметить. Заметила его внезапную немоту, дернувшийся кадык, взгляд, застрявший на её губах. И ощутила — потому что он прижат к ней настолько близко, что не было ни единого миллиметра — изменение в его теле, твёрдый недвусмысленный толчок в нижней части его живота, упирающийся в неё. Её собственная ярость сменилась на секунду леденящим, аналитическим отвращением и... шокирующим пониманием.

Турбо опомнился. Он с силой, будто отрывая кожу заживо, отвёл взгляд от её губ и снова впился в её глаза, но теперь в его взгляде бушевала уже не чистая злоба. Это была гремучая смесь ярости, стыда и того самого тёмного влечения, которое он презирал больше всего на свете.

— А что, он тебя уже успел? — выдохнул он, и голос его был низким, сиплым, полным гадкой двусмысленности. — Этот... чистенький? Уже трахнул в туалете, пока все танцевали? Или времени выкроить не смог? — уголок его рта дёрнулся в похабной усмешке. — Хотя... судя по нему, он кончает за десять секунд. Потом полчаса извиняется и книжки умные цитирует. Так, ведь?

Он тряхнул её за плечи, не сильно, но унизительно, будто встряхивая куклу. Турбо сам не знал зачем: то ли показать, с кем девушка связалась, то ли от пожирающей изнутри гремучей смеси чувств, которую он сам не мог определить. Или не хотел определять.

— А я вот смотрю на тебя сейчас... и думаю: «Вот же сука». Со мной — вся из себя ледяная королева. А с ним... распускаешься. Волосы распустила. Для него значит, можешь. Значит, дело не в тебе. Дело во мне. Так? — обрывисто, будто кто-то его гонит, говорил парень. Турбо наклонился ещё ближе, и его губы почти коснулись её уха. — Я для тебя что? Зверь конченый, от которого надо шугаться по переулкам? А он... он человек? Да?

В этом вопросе — «Да?» — слышался уже не допрос, а сбитый злой, почти детский крик человека, который впервые наткнулся на стену, которую нельзя проломить кулаком, яростью и ненавистью. Гребаными понятиями «ровных» пацанов. Пауза между ними подзатянулась, потому что ни он, ни она не знали, что говорить. Но больше «сказать что-то» Турбо боялся внезапной тишины. Она всегда у него ассоциировалась с надвигающимся кошмаром, ужасом и насилием.

— Он тебе цветочки, наверное, дарит? На «восьмое марта» поздравительную открыточку мастерит? А в постели, небось, спрашивает разрешения: «Можно я тебя, Лизанька, потрогаю? А тут можно? А больно?» — его голос стал слащаво-плаксивым, от которого Лизу передёрнуло. — А я вот не спрашиваю. Потому что, в отличие от некоторых, я нормальный пацан. И я не «трогаю» — я ломаю. И девкам от этого не больно, а по-другому. Но тебе этого не понять. Ты же с «правильными». С теми, у кого хуй встает только если темно, — было заметно по вздутым венам, насколько Турбо злой и заведенный. Но не в том состоянии, в котором он сам бы хотел оказаться, а в агрессивном, полном яда.

Лиза уже хотела хоть что-то ответить идиоту, который нависал над ней, но, к счастью или к сожалению, она не успела. Нагнетающую тишину коридора прервал женский пьяный голос:

— Турбо! Ну прости, если я сделала что-то не так, — та самая девушка, с которой Туркин танцевал.

Её накрашенное лицо было искажено обидой. Она была пьяной в хлам, но, видимо, и алкоголь помог ей забыть про свою гордость. Однако девушка явно не ожидала увидеть такую сцену: её Турбо, прижимающий к стене другую. В её глазах вспыхнула собственническая ярость, будто он уже поклялся ей в целомудрие.

— Ах ты, стерва! — она не думала. Пьяные ноги понесли её не к Турбо, а к Лизе. Завидев чёрные распущенные волосы, она взвизгнула и вцепилась в них обеими руками, дёргая со всей дури. — Отстань от моего парня, потаскуха!

Елизавета даже подумать не успела. Откровенная боль растеклась по всей голове. Она чувствовала, как ее куда-то ведут, но пока ее мозг был занят обрабатыванием другого: словами Турбо.

Когда она наконец-то поняла, что к чему было уже слишком поздно: они стояли посреди танцпола, ловя взгляды всех стоящих. Унижение закипало в груди, смешиваясь с адреналином. Но разум мгновенно прояснился, став холодным и точным, как лезвие. Преподаватель по самообороне на первом курсе вбивал в них одно: «когда нападают — не паникуй, ищи слабое место. Агрессия пьяного человека — это, конечно, агрессия, но слишком неуклюжая и предсказуемая».

Лиза позволила себе быть протащенной пару шагов, делая вид, что теряет равновесие. Её противница, почувствовав мнимое превосходство, ослабила хватку на волосах, пытаясь развернуть Лизу лицом к себе, чтобы, видимо, отвесить пощечину на потеху зрителям, которые уже начали оборачиваться на шум.

В этот миг Лиза поняла, что нужно действовать. Резким, отточенным не одной тренировкой движением она вывернулась, освобождая волосы. Левая рука — блок, отводящая замах девушки в сторону. Правая, собранная в жёсткий кулак отвесила короткий удар прямо солнечное сплетение.

Пьяный вопль обрывисто сменился на хриплый выдох. Вся агрессия и ярость вылетели из противницы вместе с воздухом. Её глаза округлились от шока и непонимающей боли. Пальцы разжались, она пошатнулась, судорожно хватая ртом воздух, который никак не хотел наполнять лёгкие. Ещё секунда и она согнулась пополам, рухнув на колени, давясь беззвучным кашлем.

Во всем зале стояла тишина. Не полная, конечно, музыка-то гремела, но в их небольшом кругу на танцполе воцарилась напряжённая, звенящая пауза. Все смотрели на Лизу, внимательным взглядом.

А девушка переминалась с ноги на ногу, тяжело дыша, думая: «влетит потом или нет?» Её плечи были расправлены, а взгляд скользил по толпе. Она не приняла победную позу. Она просто оценивала обстановку, как солдат после короткой стычки.

Турбо же замер в нескольких шагах, всё ещё на краю танцпола, куда его вытолкнула толпа. Его собственная ярость, ревность, грязное возбуждение — всё это разом улеглось, сменившись пронзительным озарением.

Он видел, как она двигалась: это не были хаотичные взмахи испуганной кошки. Это был приём. Чистый, эффективный, без единого лишнего движения, а такие не изучают в дворовых потасовках. Такие учатся в спортзалах под присмотром инструкторов.

«Солнечное сплетение. Болевая точка. Знает, куда бить, чтобы вывести из строя быстро и надолго», — пронеслось в его голове с убийственной ясностью. Но эти мысли так и не сложились в единую полную картину, так как его взгляд зацепился за приближающегося к ней пиджачника. Его лицо выражало шок и восхищение. Турбо видел, как тот взял её за локоть, что-то спрашивая, заслоняя её от любопытных взглядов своим телом. Видел, как Лиза быстро кивнула ему, будто хотела отвязаться от его общества.

Турбо медленно, не спуская с них взгляда, отступил в тень, растворяясь в толпе. Ему нужно было куда-то идти. Курить или въебать кому-то на улице. Да всё что угодно, лишь бы не видеть этого.