Глава 9. На пределе

В качалке стояла привычная вонь — потных тел, сырости и легкий, скользящий аромат кожи. Это все вошло в привычку. Сколько себя помнит, он тут провел всю свою подросковость. Пришел хлипким совсем, не понимающим, как устроена улица. Но опыт пришел со временем. Всему научился — как защишаться, массу набрал, и, вроде как, авторитет поднял в глазах младших и, возможно, старших.

Он поворачивает голову в сторону и видит, как Кащей, стоя у дверного проема, глядит на Адидаса и недоверительно стряхивает пепел. Они о чем-то говорят последний час. Точнее, Кащей предъявляет, а Адидас, валяжно раскинувшись на диване, помалкивает. Его отчитывают будто маленькое дитя, а ему плевать. В прочем, как и самому Турбо.

Последние несколько дней — ад. Ничего толком ни разобрать, ни переварить. Еще и голос Кащея начинает слегка раздражать. Они потеряли пацана. Их пацана. Который на общак скидывался и никогда проблем не доставлял, стеной за своих стоял. А старший стоит так, будто не при делах. Будто до Ералаша дела нет. Лишь Адидас выражает хоть какую-то скорбь взглядом. Видно, что жаль ему. Не уберег. Не смог помочь.

Турбо проводит рукой по волосам и смотрит перед собой — на стене висит на половину оборванный плакат полуголой девушки из какого-то журнала. И в голову тут же ударяет её образ — дерзкий, даже в смятении. Было в ней что-то такое. Манящее. И это бесило больше всего. Что именно на нее он напоролся, что это ее братец, оказывается, так крепко связан уличными узами и перетёрками с ним же.

Ладонью проходится по скуле и он морщится — синяк все еще не зажил. Будь он проклят. Костя этот. И отец. Нога непроизвольно начинает стучать по бетонному полу. Нервяк, что ли?

Несколько недель назад парень был уверен, что еще немного — и стационарный телефон полетит в окно, либо, на крайняк, в стенку. Костя звонил уйму раз. Сперва это казалось детской шалостью — подумаешь, чему эти хадишовские их там учат. Хрен разберешь. А после стало не до смеха. Начался шантаж. Продуманный. Дельный. За это стоит отдать должное.

Турбо на мгновение думает, что сестренка могла ему в этом подсобить. Ведь такая детальность характерна хорошей смекалке. Кто же мог знать, что этот проклятый, из неоткуда взявщийся диктофон так подпортить всю игру.

— Алло? — Утро. Рань непросветная, а в домашний уже трезвонят. Что за люди.

— Я пойду в милицию, — и голос кажется совсем детским. Будто и не подросток вовсе.

— Кто это?

Кажется, что это шутка. Забава. Номером ошиблись, небось.

— Турбо, так ведь, да? — и взгляд застывает в зеркале на своем отражении в зеркале. Помятом, растрепанном. — У меня улики на ваш замес. Детальные. В лучшем случае повяжут без оглядки. Такое с рук не спускается.

И ситуация кажется до белого коления абсурдной. Будто в трубку шепчет какой-то школьник, который решил побаловаться. С кем не бывает. Но в трубке вновь слышиться:

— Турбо.

— Что ты хочешь? — и желваками туда-сюда двигает. Скорее от привычки. Вот вот, и треснет челюсть.

— Деньги. Двести рублей. У тебя пять дней.

И тут же отключается. Не дав вставить ни слова. Вот тебе и доброе утро.

Он знать бы не хотел в лицо всех этих людей. И Лизу эту. Неоднократно в голову закрадывалась мысль, что не встреть он ее — ничего бы не случилось.

После той ночи в ДК всё резко стихло. Будто и не было вовсе этих сумасшедших ночей. Это ж как он приложиться к чужому лицу должен был, чтобы мальчугана так сильно переклинуло. Туда, и обратно. И все бы ничего, живи он один. Стерпел бы и звонки, и угрозы, и этот щипящий голос в трубке в самые неподходящие моменты. За столь короткое время это перестало нагнетать. Сгущать тучи. Спустя два дня, шугаться Турбо перестал. Его это уже утомило. Но и делать с этим он ничего не собирался.

Стоя на кухне у окна и выкуривая сигарету в открытую форточку, он ждал, пока телефон перестанет звонить. Уже третий раз за это утро. Хоть план этого Кости и был продуман, он забыл самое главное — уверенность. Ею можно подкупить всё. А без неё тяжко. Голосом показался серьезный, мог бы претендовать на что-то большее. Правда, неясность рушила весь его образ. Разве такой человек может донести? Пойти в милицию? Будучи сам связан с группировками?

— Да, — берет трубку Турбо, прекрасно зная, кто звонит.

— Деньги... Завтра, мне надо... — почти что сквозным голосом слышится лепет по ту сторону.

— Будут.

И Турбо бросает трубку, не дождавшись, пока парень соберёт свои мысли в кучу. Голос звучал так, будто ему в ручную ребра переломали и дышать давалось с трудом. Возможно, вновь куда-то ввязался. Его это мало интересовало. Он хочет игры? Будет ему игра. Таким обычно хватает нетвердого голоса и обещания все отдать. У Турбо, безусловно, таких денег не было, но был опыт. Лет пять назад, когда он еще «скорлупой» обычной был, один чушпан со школы думал настучать, что он с пацанами позаимствовал игрушку заморскую. Тоже денег требовал. Очнулся этот Саша уже в больнице.

В один из дней обстановка наколяется и стекло лопается. Отец дома ночевал не часто, но в тот день с пьянок вернулся в особенно паршивом настроении. Форточка была открыта настежь, а через нее залетали снежные хлопья, приземляясь на стол и растворяясь. Самообладание резко пропадает, стоит отцу появится в его периферии. Только вечером он решает вылезти из комнаты и покурить. Из соседней комнаты — спальни — не слышно ничего. Спит, небось.

Уже почти докуривая, он собирается выкинуть в окно окурок, как слышит шум, который прорезает тишину. Ебучий Костя. Из рук падает сигарета, ударясь об пол, а Турбо спешит к себе в комнату, закрывая дверь на ключ. Обычно срабатывает. Обычно — не значит всегда.

— Кто это тебя так? — спрашивает Зима на следующий день, одалживая зажигалку.

— Никто, — вдыхая дым, отвечает Турбо.

В тот вечер он встречает Лизу. И Леху этого. Оба на «л», какая нежнятина. Блевать охота. Теперь у облика дерзости в его голове есть имя.

Проснувшись утром ему хочется сдохнуть. Теперь ноют не только лицо, но еще и ребра, и затылок. Дома еды нет, поэтому приходится идти в магазин. И весь день будто в тумане — на свет смотреть больно, к пацанам идти не варик, ведь лучше посидеть тихо после такого.

Тихо...

Ну конечно, сегодня тихо! Ни одного звонка. Никаких детских угроз и требований. Турбо кажется, что это дело рук Лизы. Это единственное, за что он ей, возможно, благодарен. Что брата смогла усмирить.

Плакат будто плывет перед глазами, поэтому взгляд приходится отвести в сторону. Адидас все так же сидит, только уже в другой позе — рукав закатан, а рядом сгорбившись, оперевшись на колено, стоит Зима. Наверное, обезболивающее пускает. Он что-то рассказывал, что за больным дедушкой ухаживал почти два года. Наловчился. Уши режет кащеевская хрипота.

— Ты понимаешь, в какое дерьмо ты нас всех втягиваешь, нет?! — нервозность выдают резкие движения и то, как он топчется на месте. — Не трогайте, блять, никого. Ни хадишевских, ни, тем более, разъезд.

И скрывается в комнатке, агрессивно захлопывая дверь. До слуха доносится громкое:

— Трепло!

Турбо думает, что всем сейчас тяжело. А еще зачем-то думает про Лизу. Перед глазами встают ее глаза, которые, как оказывается, бледно зеленые. Он это заметил рядом с моргом. Стоя прямо над зеленой табличкой. Как иронично. Ее волосы, руки, строгость сущности. А взгляд воображения падает ниже, начинает пририсовывать то, чего на самом деле и нет вовсе. Вместо загорелой блондинки на плакате он почему-то видит темные пряди и бледно-молочную кожу. Он закрывает глаза, выдыхая и жмурясь.

«Успокойся. У тебя просто бабы давно не было. Да, именно так. Ни черта она не красивая. Вот девушка с плаката — да. Чарующая. Наверное. Да-да. А Лиза... Убогая. Приставучая. Везде сующая свой нос. Непонятная во всем. От неё ничего хорошего. Лишь тот факт, что разобралась с братом. Бесит.»

Турбо жмурится еще сильнее, и, открывши очи, еще несколько секунд видит белые пятна, что постепенно изчезают. Кажется, будто время длится вечность. Проходит, по ощушениям, часов пять, а на деле — минут десять. Он успокаивается и в голове становится подозрительно пусто.

Вдруг двери комнаты резко открываются и из проема вылазит Кащей с новыми претензиями:

— А вообще, знаешь, че...

И всё по кругу.

***

Лиза сидела за партой в училище, методично сгрызая кончик карандаша. Она уставилась в какой-то угол аудитории, витая в облаках рефлексии.

С тех пор, как она встретила Турбо на том чёртовом катке, вся её жизнь покатилась в Тартарары. Теперь она стояла на перепутье «правды и лжи». Моральные принципы подсказывали ей, что нужно Лёше всё объяснить с самого начала. Девушка больше не могла молчать. Но более соблазнительный голос — тот, который постоянно заставлял её попадать в неприятности — убеждал Лизу молчать. Просто продолжать хранить молчание до самой смерти.

Пока девушка продолжала внутреннюю дилемму, сильнее вгрызаясь в карандаш. Лёша подошёл к её парте. На его лице впервые за недели сияла не натянутая, а настоящая улыбка.

— Лиза, — громко позвал он её, бесцеремонно садясь на стул рядом с ней. — Представляешь, врач сказал, что Косте уже намного лучше. Удручает, конечно, что он мало говорит, но... он дома. В больницу ему точно не нужно. И это главное, — воодушевлённо рассказывал Алексей. Блаженная улыбка растянулась на его лице, заставляя Лизу чувствовать себя ещё хуже.

Девушка почувствовала, как в горле встал ком.

«Сейчас. Нужно ему сказать сейчас. Но что? «Лёш, мне нужно тебе кое-что рассказать. Вот ты знал, что я была там, когда твоего брата избивали. Сидела в сугробе, закрывая свой рот, продолжая записывать все на диктофон. Ну и еще твой братик — группировщик». Не думаю, что это хорошая идея».

— Орлова, приём! — Лёша махал своей рукой перед лицом девушки, пытаясь привести ее в чувство. — Что у тебя опять случилось?

— А? Да ничего страшного, — натянуто улыбнулась она. — Я рада, что Косте лучше. Правда, — улыбка не сходила с ее лица, но глаз она не тронула. Лиза все ещё была в своем мире. Видя счастливое лицо Лёши, его милые рассказы с живой улыбкой, Елизавета не могла разрушить его сердце сейчас. Поэтому она позорно молчала. Продолжала делать вид, что ничего не замечает и не знает.

«Потом. Когда-нибудь потом. Не сейчас, когда ему хоть чуть-чуть легче», — обеждала она себя, в пол уха слушая рассказы парня.

Но внутренний голос язвительно добавлял: «Ты просто трусиха. Ты боишься его реакции. Боишься, что он возненавидит тебя. И будет прав».

***

Лиза шла домой по вечерней Казани, укутанная в холод и собственные мысли. Фонари отбрасывали жёлтые, дрожащие круги на снег. Город затихал, но в её голове был шумно.

Она думала о Турбо. Это стало привычкой — опасной, навязчивой, а главное противной. Её «исследование» давно превратилось во что-то личное. Она ловила себя на том, что выискивала в архиве любые упоминания об «Универсаме», не для теории, а в тайной надежде найти его имя, его дело. Его образ преследовал её: ярость в больнице, усталый взгляд у морга, стальная хватка на её руке. Она ненавидела его жестокость, презирала его мир, но её тянуло к этой силе и искренности зла. В её упорядоченном мире лжи и полуправд он был единственным, кто не лгал. Он был ужасным, но подлинным.

Она свернула в знакомый переулок — самый короткий путь к общежитию. Её незатыкающиеся мысли прервал звук, от которого кровь стынет в жилах даже у самого чёрствого казанского жителя. Глухие, мокрые, безжалостные удары. А параллельно с этим —хриплое, злое сопение. Что же может быть ужаснее? Сдавленный стон, переливающийся глухими ударами.

Лиза замерла. Из-за угла глухого двора, заваленного снегом и тенями, доносилась драка. Не подростковая возня, а взрослая, жестокая, уличная разборка. Инстинкт кричал бежать, но ноги будто приросли к месту. А потом она услышала голос. Хриплый, сдавленный яростью, переходящий в рык.

«Сука! Скажи ещё раз! Скажи, блять!».

Турбо.

Сердце ёкнуло, потом забилось, как бешеное. Она сделала шаг вперёд и заглянула за угол.

Картина была как из её кошмаров, но в тысячу раз реальнее. Двое: Турбо и какой-то здоровяк в потрёпанной куртке. Второй уже почти не сопротивлялся, сползая по стене кирпичного дома, но Турбо не останавливался. Он бил короткими, жёсткими, точными ударами, будто пытаясь превратить этого мужчину в грушу для битья. Его перебинтованная рука была алым пятном в темноте — кровь проступила сквозь марлю и замерзала на морозе. Но ему явно было плевать. Каждый удар отзывался глухим стуком, каждое движение было наполнено такой слепой, саморазрушительной яростью, что у Лизы перехватило дыхание.

Он не просто дрался. Он изливал всё: злость на Кащея, горечь за Ералаша, стыд за свою слабость к Лизе, ненависть к себе самому и к этому миру.

Турбо бил не как на ринге — красиво и технично. Он бил по-уличному, по-пацански, смертельно эффективно, как его и учили. Здесь не было места для лишних движений. Парень вбивал свои костяшки в грузное и пьяное тело мужика лет сорока, вымещая на нем все накопленные эмоции.

Удары шли не в голову — так можно убить, — а в корпус, в мягкие места под ребрами, где боль растекается горячей волной, парализуя дыхание. Турбо знает это по себе. С каждым новым попаданием тело жертвы выдавало короткий, хриплый выдох, будто из пробитого бурдюка.

Руки Турбо уже затекли, мышцы забились в горячий комок под кожей, а дыхание давным-давно было сбито, но парень продолжал экзекуцию. Остановиться — значило признать слабость. А Турбо не слабак. Он заглушал голос собственного изможденного организма тем же, чем и заглушал стон жертвы — следующим ударом, и следующим, выстраивая их в неумолимую, монотонную линию насилия.

В этот момент, будто почувствовав её взгляд на своей спине, Турбо замер на полпути к следующему удару. Его кулак, окровавленный и обмотанный медицинским бинтом, завис в воздухе. Медленно, с трудом, будто преодолевая инерцию ярости, он повернул голову.

Они встретились взглядами. Турбо тут же отпустил почти полностью бессознательное тело своей жертвы, которая без опоры свалилась в белый сугроб, окрашивая его в красный.

Он не отвёл глаз. Парень выпрямился во весь рост, тяжело дыша. Пар шёл от него клубами в морозный воздух, смешиваясь с паром от её перехваченного дыхания.

Лиза обескураженно смотрела то на Турбо, то на лежащего мужчину. Её ноги будто приклеились к земле, иначе она не могла объяснить, почему не пыталась даже уйти отсюда.

Турбо тем временем медленно ступал по снегу, оставляя за собой следы ботинок. Каждый шаг отдавался в тишине переулка глухим хрустом. Его внимательный взгляд, который впился в тело Лизы, не предвещал ей ничего хорошего. Она почти физически ощущала животную ярость и непонимание — «что она здесь делает?».

Её взгляд скользнул с его лица на его руку. Бинт был уже грязным, с торчащими во все стороны нитками марли, а из-под него в области костяшках сочилась алая кровь, медленно застывающая на морозе. Его руки свисали, как плети вниз. Они были слишком расслабленными, по сравнению со всем остальным его телом.

Турбо остановился в полуметре от неё. Настолько близко, что она чувствовала исходящее от него тепло, запах пота, крови и дешёвого табака. Видела каждую деталь его лица: свежий синяк на скуле, капли чужой крови у виска, тени под глазами.

Парень молчал и просто смотрел. Его грудь тяжело вздымалась от недавней драки. В его взгляде не было угрозы сейчас. Было нечто более сложное: изумление, усталость, раздражение и та самая одержимость, которую он так ненавидел в себе.

Уголок его рта дёрнулся. Это была не улыбка, а скорее, горькая, искривлённая усмешка, полная самоиронии и какого-то дикого недоумения.

Они так и не сказали ни слова. Но тишина между ними гудела, как натянутая струна, готовая лопнуть от первого же звука.