ГЛАВА 5. ЛЕМА

ДЕНИ САТАБАЕВ - Г1АЛА

1942 ГШАТОЙСКИЙ РАЙОН

16 ЛЕТ

Конец старого года принес с собой первые радостные для нашего аула событие.

Байсангур получил разрешение от старших и официально прислал сватов к Коке.

Сватовство прошло по всем строгим законам предков. Уважаемые старики из рода Байсангура пришли в дом Тайсума, дедушки Коки. Они долго вели иносказательные, мудрые разговоры о доброседстве, о чести родов, о том, что молодой орел ищет себе достойную пару. Тайсум, выслушав сватов, дал согласие.

После сватовства Коки наш девичий круг словно лишился одной из своих главных опор. Предстоящая свадьба - это отмеренный рубеж, за которым детство кончается бесповоротно. Мы понимали, что Кока теперь будет жить в доме Байсангура, на другом конце аула, что мы с Зайной по-прежнему будем ходить к роднику, но места рядом с нами будет казаться слишком много, а кувшинов станет на один меньше.

Зайна часто наведывалась ко мне в гости, да и я к ней время от времени заглядывала. Также, мы ходили к нашей реке, либо роднику. Как-то раз оказавшись у родника с кувшинами, мы столкнулись с Хамзатом, который поил своего коня.

- Ты сегодня опять пришла к роднику. - Заявил Хамзат.

Я посмотрела на него с легкой улыбкой.

- А разве родник только для тебя?

Он улыбнулся качая головой.

- Нет. Просто я стал чаще его замечать.

- Родник никуда не делся.

- Я не о роднике.

Я на мгновение замолчала и опустила взгляд.

- Уже набрали воду? - спросил он.

- Почти, - тихо ответила я.

Он посмотрел на наши с Зайной тяжелые кувшины.

- Позвольте помочь донести.

Я покачала головой.

- Мы сами справимся.

На губах Хамзата появилась едва заметная улыбка.

- Я знаю. Просто хотел помочь.

Зайна, стоявшая чуть поодаль, многозначительно смотрела на нас, но ничего не сказала.

Зима в Шатое в тот год выдалась ранней и свирепой. Уже в ноябре горы затянуло белыми саванами, а к декабрю снег навалил по самые подоконники. Улочки села превратились в узкие траншеи с высокими ледяными стенами, и только дым из дымоходов сказывал о том, что под этой белой толщей теплится человеческая жизнь.

В нашем доме вечера стали длиннее. Мама с бабушкой сидели у очага: мама пряла шерсть, ее веретено крутилось с ровным, успокаивающим жужжанием, а бабушка вязала длинные, толстые овечьи носки - байтанаш. Мой младший брат Джохар лежал на войлоке и с усердием вырезал из кизиловой ветки рукоять для деревянного кинжала.

- Лема, - тихо позвала мама, не останавливая веретена. - Сходи в кладовую, принеси еще сушеного чабреца. Зелим замерз на выгоне, надо заварить крепкого чаю.

Я накинула на плечи тяжелую шерстяную шаль и выбежала на галерею. Морозный воздух мгновенно обжег легкие. Небо над Шатоем было сине-черным, густо усыпанным крупными, как соль, холодными звездами.

Вдруг у ворот раздался скрип снега и тяжелые глухие шаги. Кто-то расчищал подход к нашему двору.

Я замерла в тени деревянного столба галереи.

У калитки с широкой лопатой в руках стоял Хамзат. На нем была поношенная, но чистая овчинная тулупная шуба, подпоясанная ремнем, и высокая папаха, на которой белели шапки свежевыпавшего снега. Пар от его дыхания густыми клубами поднимался в морозную ночь. Он работал молча, быстро и споро, раскидывая тяжелые сугробы, завалившие наш вход после дневного бурана.

Рядом с ним шустро орудовал небольшой деревянной лопаткой Муслим.

Отец выскочил на крыльцо, поправляя на ходу бешмет:- Хамзат! Муслим! Вы чего это в такую полночь с лопатами воюете? Заходите в дом, согрейтесь!

Хамзат приостановил работу, выпрямился и оперся на черенок лопаты. В сумерках его янтарно-медные глаза казались темными, но в них горел тот же знакомый, спокойный свет.

Он подошел, здороваясь с моим отцом:- Нанос с верхнего оврага сошел, вашу калитку совсем запечатало. Утром было бы не пробиться. Мы с Муслимом расчистили улицу от нашего дома и вот дошли до вас.

- Пусть Аллах будет доволен вами! - в голос произнес выродившийся на порог отец, в его глазах блеснуло глубокое уважение. - Зайдите хотя бы чаю выпить, чайник только закипел!

- Баркалла, - вежливо отказался Хамзат, сделав полушаг назад. - Нас ждут дома. В другой раз обязательно зайдем.

В этот момент Хамзат поднял голову и заметил меня, стоящую на галерее. Я не успела скрыться за дверью.

Он не стал разглядывать меня при моей семье или надолго задерживать взгляд - эздел строго запрещал это. Но Хамзат слегка приподнял руку у края папахи в знаке сдержанного приветствия и едва заметно наклонил голову лично мне. Это было сделано так тонко и с таким абсолютным почтением к дочери хозяина дома, что у меня сладко заныло в груди.

- Баркалла, Хамзат, - тихо, но отчетливо выдохнула я в морозную тишину.

Он не ответил, только слабо улыбнулся. Его улыбка проскочила сквозь мое сердце.

Они с Муслимом подхватили лопаты и пошли дальше по заснеженной улочке, оставляя за собой ровную, аккуратно расчищенную дорожку.

Я вернулась в кухню с чабрецом. Сердце колотилось как сумасшедшее. Мама взглянула на меня, на мои вспыхнувшие щеки, но ничего не сказала - лишь мягко, всепонимающе улыбнулась уголками губ и опустила глаза к веретену.

А через неделю к нам в гости пришла Кока.

Кока вошла во двор уже не той девчонкой, с которой мы кидались камушками в реку. На ней был строгий платок, повязанный по-женски, аккуратное платье, а движения стали более плавными, неторопливыми.

Мы с Зайной мгновенно увлекли ее в мою комнату, заперли дверь и усадили на мягкие подушки.

- Ну рассказывай! - накинулась на нее Зайна, едва не сбив с головы платок. - Какого это быть засватанной? Занятой Байсангуром? Не волнуйся, Байсангур тебя не будет обижать, слишком любит тебя, и семья у него хорошая.

Кока сдержанно улыбнулась, поправила складку на рукаве и посмотрела на нас с той особенной, чуть покровительственной теплотой, которая появляется у молодых засватанных девушек.

- Да, Байсангур - очень добрый человек, Зайна, - ответила Кока тихо. - И я уверена, что его семья примет меня как родную дочь. Но... думаю, я буду скучать по вам каждый день. Думаю, буду просыпаться утром, брать кувшин и по привычке захочу побежать к нашему роднику, а потом вспомю, что у меня теперь свой двор и свои обязанности.

- А Муслим... - начала было Зайна, но тут же осеклась и густо покраснела.

- Что Муслим? - с легкой искоркой в глазах переспросила Кока.

- Да ничего! - буркнула Зайна, отворачиваясь к окну. - Просто вчера видела его у сельсовета. Он стоял там со старшими, такой взрослый стал, даже черкеску отцовскую надел... Но все равно такой же суровый!

Кока качнула головой и повернулась ко мне:- Лема, Байсангур сказывал, что Хамзат каждую неделю спрашивает у твоего отца, не нужна ли помощь по хозяйству. Байсангур говорит, что Хамзат смотрит на твой дом с таким трепетом, с каким смотрят только на самое дорогое в жизни.

Я опустила глаза, сжимая в пальцах край платка:- Мы еще молоды, Кока. И время сейчас... неспокойное.

При этих словах в комнате установилась тишина.

Неспокойное время ощущалось всеми. До Шатоя все чаще долетали тревожные вести. В сельсовете появился радиоприемник, и у деревянного здания каждый вечер собирались мужчины. Из города приезжали военные в серых шинелях. Газеты, которые привозил почтальон на чахлой лошаденке, писали о тяжелых боях где-то далеко на западе, под Москвой и Ростовом.

Женщины в ауле стали чаще плакать у родника. Бабушка все дольше простаивала на молитвенном коврике, а отец по вечерам долго сидел молча, глядя на огонь в очаге и сжимая свои сухие, мозолистые пальцы.

Мы, молодые, пытаясь ухватиться за привычную жизнь, продолжали смеяться, ходить в гости и строить планы. Но глубоко внутри каждой из нас уже жило предчувствие: тот светлый, нерушимый мир, в котором мы выросли, начинает медленно давать трещину, и неясно было сможет ли кто-то его вернуть прежним.