ГЛАВА 6. ХАМЗАТ

I

ТИМУР МУЦУРАЕВ - ЖИЗНИ СУЕТА

1942 ГШАТОЙСКИЙ РАЙОН

20 ЛЕТ

Весна 1942 года пришла в горы острой, тревожной оттепелью. Снег сходил со склонов шумно, с грохотом, заполняя ущелье Чанти-Аргуна ревом бешеных, мутных потоков. Но в воздухе вместе с запахом талой земли и молодой травы висел стойкий, ничем не истребимый запах войны.

Мне исполнилось двадцать лет. По горским меркам - самый расцвет мужской силы. Я чувствовал, как плечи стали еще шире, а руки привыкли к любой, самой тяжелой работе. Но радоваться этой силе не получалось.

На годекане - сельском сходе - старшие говорили все глуше и суше. Ушел в прошлое былой неспешный порядок, когда мужчины часами обсуждали породу коней или удой коров. Теперь все разговоры сводились к одному: фронт.

В мае из нашего района ушла первая крупная группа добровольцев и призывников. На фронт уезжали парни, с которыми мы еще вчера соревновались в борьбе на зеленых полянах.

Я стоял во дворе кузницы. Отец правкой правил лемех плуга. Удары его молота звучали глухо и ритмично: тук-тук, тук-тук.

- Дада, - позвал я отца, вытирая ветошью замасленные пальцы.

Отец не сразу опустил молот. Он доковал разогретый край металла, ткнул его в ведро с водой - зашипел белый густой пар - и только потом повернулся ко мне. В его глазах отражалась усталость, которую я раньше у него никогда не замечал.

- Говори, Хамзат.

- В райцентре формируют новые списки, - сказал я, глядя ему прямо в глаза. - Председатель сказал, что скоро придет повестка на молодых ребят. То есть и на меня.

Отец промолчал. Он медленно положил молот на наковальню, подошел к низкому окошку кузницы и долго смотрел на зеленый склон, где паслись наши овцы.

- Я знал, что этот день придет, - тихо произнес отец. Его голос прозвучал суховато, но без дрожи. - Эти изверги не дают жить нашему народу спокойно. Да покарает их Всевышний. Но пока повестки нет, твой долг - держать наш дом.

Он повернулся ко мне, и его взгляд стал тяжелым, суровым:- Муслиму пятнадцать. Он еще мальчишка, хотя и рвется казаться взрослым. Если меня не станет или тебя заберут - вся семья останется на нем. Учи его всему, Хамзат. Учи так, чтобы он мог встать на наше место в любой момент.

В тот же вечер мы с Муслимом сидели на крыше нашего дома. Оттуда был виден почти весь Шатой - темные силуэты древних башен, извилистая нить реки и маленькие огоньки в окнах.

- Хамзат, - тихо спросил Муслим, обнимая колени. - Тебе страшно?Я посмотрел на брата. Он пытался выглядеть мужественным, но в его глазах читалось подростковое, затаенное беспокойство перед неизвестностью.

- Страх - это естественное чувство, Муслим, - ответил я ему, поправляя край своего бешмета. - Не боится только глупец или мертвец. Но мужество чеченца заключается не в том, чтобы не чувствовать страха. А в том, чтобы не позволить этому страху руководить твоими поступками. Понял?

- Понял, - кивнул Муслим. - А если тебя заберут... что делать мне?

- Беречь отца. Беречь мать. Встречать гостей так, как учил Дада. И... - я на секунду запнулся, глядя в сторону дома дяди Зелимхана. - Присматривать за домом Лемы.

Муслим посмотрел на меня с неожиданной, совершенно взрослой серьезностью и твердо произнес:- Я сделаю все, Хамзат. Клянусь тебе. Никто не скажет, что сын Идриса не сберег свой дом.

II

ВАЙНАХ АНСАМБЛЬ - ХЕЛХАРА БАЛ

Июнь принес с собой первые жаркие дни и радостное для нашего аула событие, которое на время заставило людей забыть о войне.

Настал день свадьбы Байсангура и Коки.

Байсангур ходить спокойно уже не мог. Он то и дело прибегал к нам в кузницу, где мы с Муслимом помогали отцу ковать новые подковы и обивать железом колеса для свадебных арб.

- Хамзат, посмотри! - Байсангур с гордостью демонстрировал мне новый бешмет из темного, глубокого синего сукна с серебряным газырным набором. - Отец достал в городе! Как думаешь, Кока хотя бы на секунду взглянет на меня, когда я пройду мимо?

Я опустил тяжелый молот на наковальню, вытер рукавом лба копоть и с улыбкой посмотрел на друга:- Байсангур, свадьба - это праздник для гостей, а не для жениха. По чеченскому обычаю, тебя на вашей свадьбе вообще никто видеть не должен. Ты будешь сидеть в доме своего друга, а точнее у меня, и молча ждать, пока старшие не закончат все обряды. Так что свой красивый бешмет ты будешь показывать стенам, а не Коке.

Байсангур тяжело вздохнул, но тут же усмехнулся:- Знаю, знаю! Но главное - она станет моей женой. Своим домом, своим очагом отвечу перед ее дедом Тайсумом за каждый ее день!

Это были единственные близкие люди, оставшиеся у Коки. Родители умерли еще в детстве, братьев и сестер не было, поэтому бабушка с дедушкой вырастили ее сами. Он понимал, какую ответственность несет перед ними.

Муслим, который раздувал мехи у горна, тихо заметил:- Главное - чтобы ты не забыл свои слова, когда Кока начнет требовать порядок в доме так же строго, как она требует его у родника.

Мы все трое дружно рассмеялись. В эти дни аул жил предвкушением праздника, и любые подшучивания принимались легко и светло.

Днем перед свадьбой отец позвал меня в кладовую. В углах стояли тугие мешки с пшеницей, висели туши подвяленной баранины. Отец подошел к старому кованому сундуку, который достался ему еще от его отца, отпер тяжелый замок и вынул из него сверток из мягкой замши.

- Хамзат, - сказал отец, разворачивая ткань. - Завтра на свадьбе Байсангура будет ловзар. Молодежь будет танцевать. Ты - старший сын в нашем доме. Ты должен держаться так, чтобы ни у кого не возникло сомнений в твоем воспитании.

В свертке лежала серебряная газырница с филигранной резьбой - старинная работа шатойских мастеров.

- Возьми, - отец протянул ее мне. - Это носил мой отец. Теперь твое время надевать праздничный наряд. Но помни: украшение на груди мужчины - это не для гордости перед другими. Это напоминание о том, чью честь ты несешь на своих плечах.

- Баркалла, Дада, - с глубоким почтением ответил я, принимая семейную реликвию.

Утро свадьбы выдалось ослепительно солнечным. Шатой преобразился. По улочкам проезжали всадники на ухоженных конях, чьи сбруи блестели на солнце серебряными бляхами. Из дома Тайсума - дедушки Коки - доносились звуки гармони и звонких ударов по бубну.

Когда свадебный кортеж - целая вереница нарядных арб, украшенных коврами и яркими лентами, - поехал за невестой, весь аул высыпал на улицы.

Я стоял у ворот дома, где собирались мужчины. На мне была строгая черкеска темного, почти черного цвета, серебряные газыри горели на солнце, а на поясе висел старинный кинжал в черных кожаных ножнах с серебряной оправой.

И тут я увидел их.

Среди девушек, сопровождавших Коку, шла Лема.

Лема шла тихо, опустив взгляд длинных ресниц, поддерживая Коку за локоть. В ее облике не было ни капли нарочитости - только удивительная, скромная, расцветающая грация.

Наши взгляды встретились на какое-то короткое мгновение, когда они проходили мимо мужского круга. В ее зеленых глазах вспыхнул и тут же угас огонек смущения, и она быстро опустила голову.

В тот день на ней было праздничное платье - гIабали - из глубокого, темно-зеленого шелка, с длинными, разрезными рукавами, спадавшими почти до самого подола. Грудь украшали серебряные нагрудники - семаш, а талию стягивал тонкий серебряный пояс. Ее темные волосы были наполовину скрыты под шелковым платком, который спадал на плечи мягкими волнами.

За этот год она еще сильнее изменилась. Ей исполнилось шестнадцать. Из робкого подростка она превращалась в настоящую горскую красавицу. Ее зеленые глаза стали глубже, осанка - еще более прямой и гордой.

Позже мы оказались во дворе Байсангура.

Начался ловзар - чеченский танец, который является не просто весельем, а строгим языком уважения, грации и рыцарского ухаживания.

Ловзар гремел во всю. Народу собралось множество. Звучала гармонь, отбивал быстрый ритм доул.

Круг был огромным. Старшие мужчины сидели на скамьях вдоль стены, внимательно наблюдая за порядком. Тамада свадьбы - уважаемый старик с белой бородой - регулировал выходы танцоров, щелкая пальцами и давая знаки гармонисту.

Сначала танцевали старшие, демонстрируя неторопливое достоинство. Затем наступил черед молодежи.

Байсангур, как и полагалось по закону, находился в другом доме, но Кока уже стояла в кругу - строгая, как лебедь, слегка наклонив голову в белоснежном убранстве невесты.

Тамада взглянул на меня и качнул головой:- Хамзат, сын Идриса! Выходи! Покажи уважение дому Байсангура!

Я выпрямился, поправил пояс и ровным, уверенным шагом вышел в центр круга. Гармонь взвилась высоким, сочным наигрышем, бубен зачастил дробным ритмом.

Я жестом пригласил Лесу. Она смущенно вышла.

Мы начали танец. Я двигался вокруг нее на носках, легко и бесшумно, удерживая корпус в безупречной прямой линии, словно парящий орел. Лема плыла напротив - плавно, не поднимая глаз, ее рукава расправлялись, как крылья птицы.

И вот наступил тот самый древний, красивый момент чеченского ловзара, который требует от мужчины абсолютного мастерства и высочайшего почтения к женщине.

Я снял с головы свою папаху из пышной, дорогой каракульчи. В чеченском танце папаха - это символ мужской чести. Сделать движение головным убором вокруг талии танцующей девушки, не касаясь ее и не нарушая дистанции, - значит выразить ей высшую степень защиты, уважения и признания ее нерушимой чистоты.

Я плавно взмахнул папахой, описывая широкую, благородную дугу вокруг Лемы. Мое движение было точным, мягким и быстрым. Папаха проплыла в сантиметрах от ее шелкового пояса, словно оберегающий купол, и снова вернулась в мою руку.

Старики на лавках удовлетворенно закивали головами. Это был настоящий лезгинский танец горцев - без суеты, без лишних касаний, полный скрытой силы и глубокого благородства.

Я надел папаху на голову, завершил круг, еще раз низко поклонился Леме и отступил назад.

Лема смотрела на меня. Ее руки были аккуратно сложены на талии, а в зеленых глазах горел такой светлый, восхищенный огонек, что у меня на секунду перехватило дыхание. Она видела этот жест. Она поняла его значение.

Поздно вечером последние гости разошлись и над Шатоем воцарилась глухая ночная тишина.

Проходило время.

Как-то вечером к нашему дому подъехал всадник из райцентра.

Он не стал заходить во двор. Слез с коня, вызвал отца и передал ему сухой папиросный конверт.

Я вышел на галерею. Отец стоял у калитки с конвертом в руках. При свете луны его лицо казалось высеченным из серого гранита.

- Повестка, Хамзат, - тихо сказал отец, не поворачивая головы. - Завтра к восьми утра на сборный пункт в Шатой. Тебе и Байсангуру.

Мать, стоявшая за моей спиной в дверях, не закричала и не заплакала. Она лишь медленно опустилась на лавку и прижала обе руки к губам, глотая подступающие слезы.

Я подошел к отцу, принял из его рук сероватый листок бумаги и посмотрел на темные горы.

Час настал. Спокойные годы кончились. Впереди была неизвестность, кровь, огненные дороги войны и разлука с теми, кто был дороже всего на свете.