ГЛАВА 3. ЛЕМА

САМВЕЛ МХИТАРЯН - Г1АРГ1УЛЕШ

1941 ГШАТОЙСКИЙ РАЙОН

15 ЛЕТ

Вечер опускался на Шатой густым, прохладным покрывалом. Когда солнце пряталось за синие зубцы дальних хребтов, горный воздух мгновенно наливался свежестью, и от реки Чанти-Аргун по ущелью поднимался легкий, пахнущий ледяной водой и мокрыми камнями ветерок.

В нашем доме наступал самый теплый час дня. Отец, Зелимхан, вернулся с дальних покосов поздно, когда над банями уже зажглась первая звездная россыпь. Ему было около сорока пяти лет - высокий, сухощавый, с широкими ладонями, огрубевшими от ежедневного тяжелого труда, и добрыми, немного усталыми глазами. Когда отец входил во двор, весь наш дом словно приобретал дополнительную точку опоры.

Моя мама, Аза, встретила его у порога. Она была мягкой, молчаливой женщиной с невероятно лучистым взглядом. Я никогда не слышала, чтобы мама поднимала голос - ни на нас с Джохаром, ни тем более в присутствии отца или бабушки Баянат. По чеченскому обычаю, жена никогда не называет мужа по имени в присутствии других, но по тому, как мама подавала отцу чистый бешмет, как заботливо подвигала к нему чашу для омовения, о ее любви и уважении можно было судить без единого слова.

- Как сено на верхних полянах, Зелимхан? - тихо спросила бабушка Баянат, сидя на деревянном диване - тахте, застланном пестрым войлочным ковром.

- Хорошее сено, Нана (мать) - ответил отец, вытирая лицо белоснежным полотенцем, которое я ему подала. - Если дожди не зарядят на той неделе, заготовим столько, что скоту хватит на две зимы.

Отец повернулся ко мне, и его строгие черты лица мгновенно смягчились:- Лема, дочка. Ты сегодня помогала бабушке?

- Да, Дада, - смущенно ответила я, опуская глаза. - И огород полили, и воды принесли.

- А стену у нижнего сада видели? - вставил свои пять копеек Джохар, который сидел на полу у ног отца и пытался починить деревянную пращу. - Хамзат и Муслим пришли после обеда! Они такие огромные камни подставляли, Дада! Хамзат один поднял валун, который я бы и с места не сдвинул, если бы даже позвал всех ребят с нашей улицы!

Отец улыбнулся и положил тяжелую ладонь на голову Джохара:- Идрис выстилает правильную дорогу для своих сыновей. Хамзат - уже готовый мужчина, на него можно положиться в любом деле. Да и Муслим подрастает разумным парнем. Хорошая семья. В Шатое мало кто умеет так класть сухую стену, как Идрис и его парни.

Слушать, как отец хвалит Хамзата, было необыкновенно приятно. Внутри меня расцветало тихое, ничем не измеряемое чувство гордости за человека, о котором старшие говорили с таким глубоким уважением.

В этот момент за воротами послышался легкий, быстрый топот, и во двор без шумного предупреждения влетела Зайна. В руках у нее была небольшая глиняная миска, накрытая расшитым салфеточным полотенцем.

Запыхавшись, она поздоровалась и выпалила прямо с порога, отвешивая глубокий поклон бабушке и моему отцу: - Нана приготовила свежие, горячие хинглаш (чеченские лепешки с тыквой) и прислала вам попробовать!

- Баркалла, Зайна, - с теплой улыбкой ответила моя мама, принимая у нее миску. - Заходи, дочка, садись к очагу. Мы как раз собираемся ужинать.

- Ой, нет-нет, я только на минутку! - Зайна присела на самый край лавки возле меня и принялась энергично поправлять съехавший набок голубой платок. Но я-то слишком хорошо знала свою подругу: если Зайна пришла «на минутку», это означало, что у нее скопился целый короб новостей, которые буквально разрывали ее изнутри.

Отец и бабушка вернулись к своему степенному разговору о хозяйстве, а мы с Зайной отошли в глубь балкона, где стоял кувшин с водой и сушились пучки мяты.

- Лема! - шепотом, но с величайшей экспрессией заговорила Зайна, ухватив меня за рукав платья. - Ты не представляешь, что сегодня было!

- Что случилось? - насторожилась я.

- Днем, когда Хамзат и Муслим заканчивали у вас стену, моя мама отправила меня к вашей калитке - передать вам овечью шерсть. Я иду, значит, никого не трогаю, а навстречу из-за угла выходит Муслим! В руках у него огромный ломище, весь в глине, рубаха на плече порвана... И знаешь, что он сделал, когда меня увидел?

- Что? - спросила я, сдерживая улыбку, потому что лицо Зайны выражало крайнюю степень человеческой обиды.

- Он остановился, встал у самой стены, опустил глаза в землю и стоял так, пока я не прошла мимо! Ни словечка! Ни взглядика! Будто я - не Зайна, с которой он в детстве саранчу на лугу ловил, а каменный столб! Я ему говорю «как ты Муслим?», а он только буркнул под нос: «О, Аллах, упаси» - и уставился на свои сапоги, будто там золотой червонец лежит!

Я не выдержала и тихо засмеялась, прикрыв рот куском платка:- Зайна, но ведь Муслим уже не ребенок! Он взрослеет. А по эзделу парень не должен разглядывать девушку или вести с ней долгие разговоры на улице. Он поступил так, как его научили отец и Хамзат.

- Ой, да какой эздел! - махнула рукой Зайна, хотя по ее розовым щекам было видно, что поступок Муслима на самом деле задел ее за живое. - Он просто специально из себя важного строит! Вот Байсангур - тот хоть улыбается, когда Коку видит, хоть шутит! А этот... смотрит, как старый кадий перед сложным судом! Я ему еще припомню этот его лом и сапоги!

- Смотри, Зайна, не припомни так, что потом сама краснеть будешь, - качнула я головой. - Муслим - очень добрый парень. Помнишь, как зимой, когда ты потеряла в снегу санки, именно Муслим искал их до самой темноты в овраге и принес к вашим воротам?

Зайна на секунду сбавила тон, задумалась, опустив ресницы, а потом снова озорно блеснула глазами:- Ну... искал, да. Но мог бы хотя бы улыбнуться, когда отдавал! Ладно, Лема, я побежала, а то мама будет ругаться. Завтра у родника встретимся!

Она накинула платок и, словно весенний ветерок, порхнула через калитку, оставив после себя ощущение шумного веселья.

Я вернулась в дом. В очаге тихо потрескивали дубовые дрова, бросая теплые золотистые блики на бревенчатые стены и вышитые подушки. Отец сидел за низком круглым столиком - унча, мама накладывала в глубокие глиняные чаши горячий, пахнущий чесноком и вареным мясом бульон. Бабушка Баянат сидела напротив отца, и ее ласковые, покрытые сеткой морщин руки лежали на коленях.

Мы сели за ужин всей семьей. У нас не принято было вести за едой шумные разговоры - старшие ели молча и степенно, Джохар лишь изредка поглядывал на отца, подражая каждому его движению: так же ровно держал ложку, так же ломал хлеб.

Я смотрела на своих родителей, на бабушку, на брата, и сердце мое наливалось тихим, бездонным покоем. Мой отец был здесь, он защищал наш дом. Моя мама пела тихие песни за прялкой. Бабушка хранила мудрость нашей семьи. Наш аул жил по законам, установленным сотни лет назад, и эти законы казались крепче, чем те самые башни, что возвышались над Шатоем.

Когда ужин закончился, я помогла маме убрать посуду и вышла на верхнюю галерею.

Ночь полностью вступила в свои права. Над горами стояла глубокая, звенящая тишина, нарушаемая лишь далеким неустанным ропотом Аргуна. Внизу, в трех домах от нас, горел один-единственный огонек. Это был дом Хамзата.

Я прижала ладони к деревянному поручню галереи. Где-то там, за этой масляной лампой, Хамзат, наверное, чистил инструмент или слушал наставления отца. Я вспомнила его янтарно-медные глаза, его сдержанные движения, то, как осторожно он принял из моих рук чашу с айраном. В пятнадцать лет я еще не знала, что такое взрослая любовь. Но я точно знала другое: в этом мире, где пахнет сушеной мятой и теплым хлебом, есть человек, рядом с которым никому и никогда не будет страшно.

- Лема, иди в дом, дочка, - тихо позвала из темноты комнаты мама. - Ночи в горах стали холодными. Не застудись.

- Иду, - ответила я.

Я укрылась простыней, слушая, как за окном поет ночной ветер в ветвях яблонь, и впервые в жизни подумала о том, как бы мне хотелось, чтобы это лето 1941 года никогда не кончалось.