ГЛАВА 2. ХАМЗАТ

CHECHNYA - TRAP REMIX

1941 ГШАТОЙСКИЙ РАЙОН

19 ЛЕТ

Камень не терпит суеты. Если ты ударишь по нему со злостью, он расколется не там, где пролегла естественная жила, а рассыплется бесполезной мелкой крошкой. Отец повторял это каждый раз, когда мы брались за кладку подпорной стены у нижнего сада.

Мне было девятнадцать. В Шатое этот возраст не считался детством - в девятнадцать лет парень уже вставал в один ряд со взрослыми мужчинами на годекане, с него спрашивали по всей строгости обычая, и он нес полную ответственность за каждое сказанное слово.

Утро началось еще до восхода. Мы с отцом, Идрисом, и младшим братом Муслимом расчищали завал после ночного оползня, подмывшего края настила у старого моста. Отец работал молча, тяжелые потемневшие от въевшейся сажи и земли ладони уверенно сжимали лом. Ему шел шестой десяток, но в плечах все еще чувствовалась нерушимая сила человека, который всю жизнь пробыл на горном воздухе и не знал праздности.

Муслим старался не отставать от нас.

Если я внешне пошел в мать, то Муслим был точной копией отца: черные, как смола волосы, темно-синие глаза. Он налегал на совковую лопату с таким рвением, что на его лбу выступали крупные капли пота, а бледные щеки затапливал густой румянец.

- Не спеши, Муслим, - остудил его пыл отец, не поднимая головы от тяжелого булыжника. - Дыши ровно. Настоящая работа - это не короткий забег, а долгая дорога в гору. Сбережешь дыхание вначале - дойдешь до вершины. Выдохнешься за первыми кустами - придется лечь и смотреть, как другие несут твою ношу.

Муслим приостановился, вытер лоб рукавом домотканой рубахи и смущенно взглянул на меня. Я слегка кивнул ему, показывая, что отец прав.

- Хамзат, - обратился ко мне отец, выпрямляясь и упираясь руками в поясницу. - Отойди к опоре. Посмотри, как лежит несущий брус. Если его повело от сырости, придется менять всю балку до дождей.

Я спустился к самому урезу воды. Аргун шумел внизу сытым, тяжелым гулом. Вода была мутно-зеленой, ледяной, обжигающей пальцы даже через промасленные кожаные чувяки. Я присел на корточки, тщательно ощупал дубовый венец и обернулся к отцу:- Брус сухой, Дада (отец). Но клинья под ним расшатались. Завтра возьму из кузницы тесаный дуб и забью новые.

Отец утвердительно качнул головой. В его глазах мелькнуло то скупое мужское одобрение, которое в наших горах ценилось дороже любых пышных похвал. Отец не любил лишних слов. Он учил нас с Муслимом не тем, что произносил длинные наставления, а тем, как сам входил в дом, как смотрел на мать, как здоровался со стариками.

Около полудня мы вернулись во двор. Запах нашего дома был особым, родным до последней черточки. Там пахло подсушенным чабрецом, который мать вешала пучками под навесом, свежевыбеленной известью, овечьей шерстью и дымом от очага, на котором кипел большой медный чайник.

Мать, Седа, встретила нас у порога. На ней был простой платок, концы которого аккуратно скрещивались под подбородком. Лицо ее, изрезанное тонкими морщинками у глаз, всегда излучало удивительный, тихий свет. Что бы ни происходило во внешнем мире, в ее присутствии уходила любая тревога.

- Вода согрета, Идрис, - тихо сказала она отцу, подавая вышитое полотенце. - Идите умойтесь. Чай уже настоялся.

Отец принял полотенце с тем же безмолвным уважением, с каким относился к ней все эти годы. В чеченском доме мужчина - глава и защитник, но женщина - его душа и основа. Мужчина может построить самую высокую башню из самого крепкого камня, но если в ней не горит очаг, поддерживаемый женской рукой, эта башня останется лишь холодной грудой булыжников.

После умывания мы сели на чистый войлочный ковер на летней террасе. Муслим, как младший, подавал пиалы с густым, темно-янтарным чаем, заваренным на горных травах.

- Хамзат, - тихо произнесла мать, поправляя край скатерти. - Сегодня утром Баянат Деца (тетя) присылала Джохара. У них в саду просела ограда с восточной стороны. Камни от старой стены осыпались в овраг. Старикам тяжело поднимать такие тяжести, а Зелимхана нет дома.

- Я пойду после полудня, - ответил я, сдерживая голос. - Возьму инструменты и Муслима. За пару часов выложим новую стену.

- Возьми с собой свежий сыр, который мы вчера отжали, - добавила мать. - И передай старикам мое глубокое уважение.

При упоминании дома тети Баянат я непреднамеренно вспомнил утренний эпизод у родника. Перед глазами на миг вспыхнули тихие зеленые глаза Лемы, ее сдержанная, скромная осанка, то, как аккуратно она держала тяжелые медные кувшины. Ей было пятнадцать - но в ней уже угадывалась та редкая, глубокая благородность, которая дается человеком от рождения и укрепляется в правильной семье.

Отец взглянул на меня поверх пиалы с чаем. Его взгляд был внимательным, но в нем не было упрека.

- Когда помогаешь соседям, Хамзат, - произнес он медленно, веско отчеканивая каждое слово, - помогай так, чтобы они не чувствовали себя обязанными. Чеченец не ждет благодарности за доброе дело. Помочь тому, кто живет рядом с тобой, - это не услуга, это твой прямой долг перед Богом и предками.

- Я понял, Дада, - ответил я, опустив глаза.

Около трех часов дня мы с Муслимом поднялись по узкой улочке к дому Баянат. Солнце стояло высоко, разогревая камни мостовой и наполняя воздух густым ароматом спеющих диких яблок и разогретой хвои.

У ворот нас встретил семилетний Джохар. Увидев инструменты у меня за плечами, он просиял и гордо выпрямился, пытаясь казаться старше.

- Хамзат! Муслим! Йокх Нана сказала, что вы придете! - застрекотал он, забегая вперед. - Я уже нашел самые большие камни в овраге! Я пытался сам их притащить, но они слишком тяжелые!

Я улыбнулся и положил ладонь на его затылок:- Ты молодец, Джохар. Мужчина должен сначала оценить работу глазами, а потом уже браться руками. Показывай, где просела стена.

Стена действительно нуждалась в руке. Старая кладка, выложенная еще отцом тети Баянат, от времени и весенних вод подмылась у самого основания. Несколько крупных валунов съехали в балку, угрожая увлечь за собой край яблоневого сада.

Мы с Муслимом скинули верхние бешметы, оставшись в чистых исподних рубахах, засучили рукава и взялись за дело. Работа была привычной, но требующей расчета. Нужно было очистить основание от сырой глины, заложить глубокий «замок» из самых тяжелых, плоских камней, а затем постепенно, ярус за ярусом, выводить стену вверх, просыпая щели сухим гравием и плотной землей.

Джохар крутился рядом, подавая мелкие камни и с гордостью выполнял мои поручения.

Спустя час из дома вышла тетя Баянат. Она опиралась на резную палку из кизилового дерева. За ней, на небольшом расстоянии, шла Лема. В руках у нее был деревянный поднос, на котором стоял глиняный кувшин с холодным айраном и две глубокие чаши.

Я сразу же прекратил работу, выпрямился, вытер испачканные в глине руки о ветошь и сделал шаг назад, давая знак Муслиму остановить лом.

Тихо и уважительно тетя Баянат поприветствовала нас, останавливаясь в нескольких шагах.

- Дай вам Аллах здоровья. Вы пришли, как настоящие мужчины, не откладывая чужую нужду на завтра.

- Дай Аллах вам долгих лет, - ответил я, прижимая правую руку к груди в знаке почтения. - Ваша беда - это наша беда. Разве мог я спокойно спать, зная, что ваш сад осыпается?

Лема стояла чуть позади бабушки, опустив взгляд. На ней было простое домашнее платье строгого кроя, темный платок полностью покрывал волосы. Она не поднимала глаз, соблюдая правильную дистанцию, но я видел, с каким благоговением и заботой она поддерживает старуху за локоть. В каждом ее движении чувствовалась неисчерпаемая кротость и природная чистота.

- Выпейте айрана, дети, - сказала тетя Баянат. - Лема, подай чаши.

Лема шагнула вперед, аккуратно поставила поднос на чистый, плоский валун, налила густой, холодный айран в чашу и протянула ее сначала Муслиму, а затем мне. Когда она подавала мне чашу, наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Я почувствовал тихий, едва уловимый запах сушеной мяты и чистоты, исходивший от ее платка.

- Баркалла (спасибо), Лема, - тихо сказал я, принимая чашу и глядя не на нее, а чуть в сторону.

- На здоровье, Хамзат, - произнесла она едва слышно. Ее голос был ровным, мягким, словно журчание ручья в тенистом ущелье.

Она быстро отступила назад к бабушке. Мы выпили айран, вернули чаши на поднос, и тетя Баянат, еще раз призвав на наш дом благословение, увела Лемочку и Джохара обратно во двор, чтобы не мешать нашей работе.

Мы закончили кладку перед самым закатом. Стена стояла ровно, крепко, врастав в край обрыва так, будто простояла здесь сотню лет и простоит еще столько же.

Возвращаясь домой по вечернему аулу, мы встретили нашего друга Байсангура. Он стоял у ворот кузницы, опираясь на деревянный столб, и задумчиво крутил в руках уздечку. На нем была сшитая по фигуре черкеска, хотя праздника не было, а шапка была сдвинута чуть набок, придавая его виду молодецкую дерзость.

- Хамзат! - окликнул он меня, озаряясь белозубой улыбкой. - Идешь с работы? Смотрю, вы с Муслимом сегодня пол-аула перестроили!

- Стена у соседей просела, - ответил я, останавливаясь и пожав ему руку. - А ты что тут стоишь? Лошадь расковать решил?

Байсангур вздохнул, его улыбка стала чуть более смущенной, но в глазах зажегся знакомый озорной огонек.

- Эх, Хамзат... Какая лошадь! Я сегодня опять видел Коку у верхнего родника. Прошел мимо, поклонился, как кадий на празднике, а она... даже ухом не повела! Посмотрит своими черными глазами так, будто перед ней не Байсангур, а пустой кувшин!

Муслим тихо хмыкнул в кулак, но под моим строгим взглядом тут же сделал серьезное лицо.

- Кока - внучка Тайсум Ваша, Байсангур, - спокойно сказал я другу. - В этой семье воспитание строгое. Если ты думаешь завоевать ее сердце пустым бахвальством или частыми прогулками у родника, то ты плохо знаешь шатойских девушек. Сначала покажи старшим, что ты способен содержать дом и отвечать за семью, а потом уже присылай сватов.

Байсангур сразу подтянулся, его лицо стало серьезным. Он провел рукой по голове и кивнул:- Ты прав, Хамзат. Мои уже говорили с ее дедом на годекане. Похоже, осенью, когда уберем урожай, мы пришлем настоящих сватов. Хватит мне ходить вокруг да около.

- Вот это слова мужчины, - одобрил я, хлопая его по плечу. - Если понадобится помощь с постройкой нового придела к твоему дому - только скажи. Мы с Муслимом придем.

Смеркалось. Над Шатоем сгущались синие горные сумерки. В окнах домов загорались тихие, теплые огоньки керосиновых ламп. Из труб потянулся густой дым - женщины готовили ужин.

Я стоял на галерее нашего дома и смотрел на утихающее село. Где-то внизу тихо журчал Аргун, на выгоне перекликались пастухи, а над древними родовыми башнями загорались первые, крупные и холодные звезды.

В этот вечер все казалось незыблемым. Отец сидел во главе стола, мать разливала суп, Муслим аккуратно делил хлеб, а в трех домах от нас, за свежевыложенной каменной стеной, засыпала юная Лема.

Я верил, что эта земля, впитавшая пот и кровь десятков поколений наших предков, всегда останется нашим домом. Я верил, что впереди нас ждут только усердный труд, честные свадьбы, детский смех и спокойная старость под сенью этих гор.