ГЛАВА 1. ЛЕМА

399 ОРКЕСТР - ПОППУРИ

1941 ГШАТОЙСКИЙ РАЙОН

15 ЛЕТ

Утро в Шатое никогда не приходило внезапно. Оно сползало с высоких, поросших густым лесом хребтов сначала прозрачной синеватой тенью, потом тонким слоем тумана, застревавшим в верхушках старых родовых башен, и только потом опускалось на плоские крыши каменных домов.

Я проснулась от знакомого похрустывания хвороста в очаге и сухого, теплого запаха топленого масла и пекущейся пшеницы. Бабушка Баянат поднималась раньше всех. Ее волосы покрылись бесконечной сединой, лицо было съедено морщинами, но в ее зеленых глазах был красивый блеск. В свои семьдесять с лишним лет она передвигалась по дому тихо, словно бесплотный дух, но в каждом ее движении чувствовалась та нерушимая уверенность, которую дают лишь долгие годы, прожитые на родной земле.

Я потянула на себя тяжелое стеганое одеяло, набитое овечьей шерстью, и с минуту просто смотрела на потолочные балки. Они были темными, почти черными от дыма десятков зим, но от них все еще веяло старой смолой и крепостью. Наш дом стоял на самом склоне: нижний этаж был выложен из дикого горного камня, а верхняя галерея, с которой открывался вид на всю долину Чанти-Аргуна, выходила прямо в яблоневый сад.

- Лема, вставай, дочка, - послышался снизу мягкий, но не терпящий возражений голос бабушки. - Солнце уже за башней Аслана. Воду к утреннему чаю нужно принести до того, как скот погонят на верхние пастбища.

Я мгновенно поднялась. В пятнадцать лет утро не приносит усталости. Я быстро заплела две длинные, темные, почти черные косы, аккуратно завязала на голове легкий ситцевый платок, и надела привычное темно-зеленое платье из плотной ткани.

Внизу мой младший брат, семилетний Джохар, с растрепанными темно-каштановыми волосами ото сна и поблескивающими теплыми карими глазами уже пытался незаметно стянуть с подноса горячий, только что снятый с чугунной сковороды чепалгаш (чеченские лепешки с творогом и зеленью).

- Руки! - шутливо щелкнула его по пальцам бабушка Баянат деревянной ложкой. - Старшие еще не садились за стол. Ты мужчина или кто? Мужчина умеет терпеть голод, даже когда перед ним лежит самое сладкое.Джохар отскочил, смущенно потирая руку, но в его глазах плясали озорные чертики.

- Йокх Нана (бабушка) , я просто проверял, не горячий ли он! Вдруг ты обожжешься!

- Сказочник, - улыбнулась бабушка, и морщинки у ее глаз собрались в теплые лучики. - Беги лучше во двор, проверь, заперта ли калитка, а то у соседа теленок опять сбежал.

Я взяла два тяжелых медных кувшина - кумган - с узкими горлышками и выполированными до блеска боками. Вода из родника на краю аула считалась самой чистой и холодной. Пока я шла по узкой, вымощенной крупным булыжником улочке, с обеих сторон доносились звуки просыпающегося села. Где-то хлопала дверь, мычала корова, ожидающая выгона, с раздолья доносился мужской говор.

У родника меня уже ждали.

Зайна, как всегда, не могла устоять на месте. Ей едва исполнилось четырнадцать, но энергии в ней было столько, что казалось, она может привести в движение мельничное колесо. У нее была по-детски озорная внешность: светло-русые волосы обрамляли маленькое личико, а округлые небесно-голубые глаза и чуть вздернутый нос придавали ей кукольное, милое очарование.Она сидела на плоском валуне, болтая ногами в постолах, и с увлечением плела что-то из сочных стеблей мяты.

Кока стояла чуть отдалившись, прислонившись спиной к каменной кладке родникового навеса. Ей было семнадцать. В отличие от нас, она уже держалась как взрослая девушка: плечи развернуты, осанка прямая, платок повязан с той безупречной строгостью, которая не допускает ни единой небрежности. Она была похожа на ночь - темная, тихая и завораживающая. Черные, как смола волосы спадали на плечи, подчеркивая глубокие черные глаза и резкие, выразительные черты лица. Ее взгляд был спокойным, даже немного суровым, а черные брови делали выражение лица гордым.

Я же всегда была между ними - той, кто мирит их и просто слушает шум реки.

- Ну сколько можно тебя ждать, Лема? - крикнула Зайна, завидев меня еще издали. - Мы с Кокой уже успели обсудить все новости! Даже то, что у мельника кошка родила четверых котят, и один из них абсолютно белый!

- Ты обсуждала, Зайна, - не громко, но отчетливо поправила ее Кока, не меняя позы. - А я просто стояла и слушала, как ты трещишь без перерыва.

Я засмеялась, ставя кувшин под прозрачную, ледяную струю воды, выбивавшуюся прямо из толщи горы.- Зайна не может молчать, Кока. Если она замолчит хоть на десять минут, в Шатое выпадет снег посреди июля.

- Вот и ты туда же! - наигранно обиделась Зайна, но тут же вскочила и подбежала ко мне. - А я, между прочим, хотела рассказать вам самое главное! Вчера вечером к нам заходил Идрис Ваша (дядя) - отец Хамзата и Муслима. Они со старшими обсуждали починку моста через реку. И Муслим тоже пришел!

При упоминании Муслима Зайна слегка поджала губы и смешно насупилась.

- И что Муслим? - с легкой улыбкой спросила я, наблюдая, как струя воды заполняет медное брюшко кувшина.

- Да ничего! Прошел мимо нашей ограды, посмотрел на меня так, будто я не человек, а какой-то мешок с мукой, который мешает ему пройти! Даже не поздоровался! Чего он всегда такой серьезный? Он всего-то мой ровесник, а смотрит, как старый кадий!

- Муслим - сын Идрис Ваша, - подала голос Кока, подходя ближе и помогая мне сменить наполненный кувшин на пустой. - В этой семье мальчиков с детства учат смотреть под ноги и сдерживать язык. Тебе бы, Зайна, тоже не помешало научиться у него этой сдержанности.

- Ой-ой-ой, какие мы правильные! - Зайна закружилась вокруг нас, срывая на ходу листок орешника. - Скоро Байсангур снова придет к вашему дому с просьбой даровать ему глоток воды, посмотрим, как ты будешь сохранять свою строгость!Кока мгновенно подтянулась, ее щеки слегка вспыхнули розоватым отсветом, но взгляд остался твердым.

- Байсангур может ходить у родника сколько ему угодно. Но пока он не пришлет уважаемых людей в дом моего дедушки, для меня его здесь нет.

Мы с Зайной переглянулись. Все в ауле знали, что двадцатилетний Байсангур - крепкий, статный парень с веселым и дерзким характером, с темно-русыми коротко остриженными волосами, аккуратной бородой и спокойными серыми глазами - уже второй год не сводил глаз с Коки. Но Кока была из тех девушек, чье расположение нельзя было завоевать простыми шутками или назойливыми взглядами. Чем больше он проявлял настойчивость, тем строже и неприступнее становилась она.

Набрав воды, мы медленно пошли назад. Век чеченской девушки расписан по строгим правилам: у родника можно пробыть лишь столько времени, сколько нужно, чтобы наполнить сосуды и переброситься несколькими словами с подругами. Задерживаться дольше - значит дать повод для лишних слух, а честь семьи береглась пуще собственного глаза.

Когда мы подходили к нашему двору, я увидела, что у ворот стоят несколько мужчин. Сердце мое почему-то тихо екнуло.

Среди старших - моего дяди и соседских стариков - стоял Хамзат.

Ему было девятнадцать лет. Среди ровесников он выделялся сразу - плечистый, высокий, с той особой, укорененной в земле станично-горской выправкой. Но главным в нем было не это. У Хамзата были медно-каштановые волосы и короткая, аккуратно подстриженная медная бородка, а глаза... его глаза имели редкий, густой янтарно-медный оттенок, который на солнце казался почти золотым. Нос с небольшой, правильной горбинкой придавал его лицу упрямое и одновременно очень благородное выражение.

Он держал за узду большого вороного коня и о чем-то спокойно слушал моего дядю, слегка наклонив голову в знаке глубокого уважения к старшему.

Мы втроем замерли на мгновение, снизив шаг. По законам чеченского этикета - эздел - девушки не должны переходить дорогу мужчинам или привлекать к себе внимание. Мы приостановились, опустив взгляды.

Хамзат, заметив нас, сразу прекратил разговор, сделал полушаг назад и слегка опустил руки вдоль тела, выражая полное почтение перед проходящими женщинами. В его движении не было ни тени развязности или юношеского кокетства. Он был человеком, которого с малолетства воспитывали в мысли: ты мужчина, и твоя главная обязанность - быть опорой, защитой и примером сдержанности.

Когда я проходила мимо, неслышно ступая по камням с кувшинами в руках, я на мгновение подняла глаза.

Наши взгляды пересеклись. Всего на одну секунду. Но в этом коротком, осторожном взгляде медных глаз Хамзата не было ни взрослой страсти, ни дерзости. Там было нечто совершенно иное - глубокое, тихое уважение и какая-то светлая, затаенная забота. Как будто он видел во мне не просто юную соседскую девчонку, а хранительницу того самого мира, который он был готов защищать ценой собственной жизни.

Я быстро опустила глаза, ощущая, как к щекам приливает тепло, и ускорила шаг, скрывшись за тяжелыми деревянными воротами нашего двора.

- Видала, как смотрел? - шепнула мне на ухо Зайна, пока мы несли кувшины в летнюю кухню.

- Перестань, Зайна, - тихо ответила я, хотя руки мои слегка дрожали, когда я ставила медь на деревянную лавку. - Он просто проявил уважение.

- Уважение, конечно! - Зайна хитро хихикнула. - Но только почему-то к Муслиму он требователен, а когда ты проходишь, у него даже голос меняется.

Бабушка Баянат, сидевшая у очага, строго посмотрела на Зайну:- Зайна, дочка, язык - это либо мост в рай, либо веревка на шее. Не плети лишнего. Хамзат - достойный сын Идриса. В нем течет кровь людей, которые никогда не нарушали своего слова и всегда защищали Шатой. Учись у него сдержанности.

Зайна притихла, смущенно опустив голову, но я видела, как она с трудом сдерживает улыбку.

День вступал в свои права. В ауле начиналась обычная, неспешная, полная трудов жизнь. Женщины стирали белье на реке, сушили траву, готовили еду; мужчины уходили в горы на сенокос или работали в кузнице. Это был наш мир. Прочный, как древние каменные башни, пропитанный запахом чабреца, дыма и свежего хлеба.

Мы думали, что этот мир будет стоять вечно. Мы верили, что горы всегда защитят нас от любой беды, а традиции старших уберегут от любых невзгод. Мы еще не знали, что где-то далеко уже решается судьба миллионов людей, и что спустя годы от этого солнечного, доброго аула у нас останутся только воспоминания и память, которую нам придется хранить сквозь холод, голод и долгие версты чужой земли.

Но в тот летний день 1941 года солнце светило ярко, из кухни пахло чепалгаш, а впереди была вся жизнь.