2 глава. Что такое справедливость?

По коридорам мюнхенской школы, что располагалась неподалеку от района Максфорштадт, разносился вибрирующий гул. Всех учеников интересовало только одно: к какому выводу придет полиция, которая в данный момент опрашивала свидетелей, имеющих хоть какое-то отношение к вечеринке в особняке Себастьяна Краузе.

Тем временем кабинет директора превратился в некое подобие тюрьмы для растерянных подростков. София Фишер (низкорослая блондинка одетая в застиранную светло-голубую рубашку, поверх которой была накинута куртка с надписью «полиция», на ногах темно-синие брюки прямого кроя и черные кожаные ботинки, на голове волосы завязаны в конский хвост) на данный момент опрашивала ученика за учеником в попытках выведать хоть какую-то значимую или не очень информацию.

1

Показания Йорга Адлера [16 января, 10:00, допрос свидетеля провела комиссар полиции София Фишер]

София: Ты хорошо знал Уве? Насколько мне известно, вы дружили.

Йорг: Не скажу, что прям дружили, но да, я знал его.

София: И что же случилось? Вы все были одной огромной компанией, но потом между вами что-то произошло и вы начали отдаляться друг от друга, или точнее раздор среди вас посеял мальчик с рыжими волосами.

Йорг: Это имеет какое-то отношение к делу? Мне кажется, или вы позволяете себе лишнее, вторгаясь в моё личное пространство.

София: Да, это важная деталь, и мне интересно, Йорг Адлер, что ты делал в роковую ночь, когда произошло убийство Уве Даммера?

Йорг: Послушайте, не знаю кто вам и что говорил, но врагов у Уве хватало, это уж точно я знаю, и его убийство произошло намного позже назначенной даты.

София: Так ты, всё же, что-то знаешь, но не хочешь мне рассказывать.

Брови Йорга сдвинулись к переносице, он о чём-то раздумывал несколько минут, за которые София Фишер успела исписать как минимум две страницы своего небольшого блокнота.

Йорг: София, вас ведь так зовут? Так вот, не нужно пытаться проникнуть ко мне в голову, мне не особо нравится, когда ко мне лезут таким наглым образом.

София: Справедливо, но это моя работа.

Йорг: Ваша работа искать убийцу, а не копаться в моей голове, фрау...

София: Фишер.

Йорг: Фрау Фишер.

В кабинете температура воздуха опустилась на несколько градусов. Директор — Финн Крюгер нервно постукивал указательным пальцем по рукоятке из слоновой кости своей трости и поглядывал на часы. София недовольно сжала губы в тонкую полоску, разгладила невидимые полоски на своей светло-голубой рубашке и снова принялась что-то писать в своем потрепанном временем блокноте.

2

Показания Себастьяна Краузе [16 января, 11:45, допрос свидетеля провела комиссар полиции София Фишер]

София: Ты был хозяином вечеринки в ту ночь, а ещё вы очень хорошие друзья с подозреваемым.

Себастьян: Вы так говорите, словно уже определились с убийцей.

София: Нет, я не говорю, что герр Шульц убийца...

София не успела договорить. Себастьян действовал на опережение, рассекая словами как катанами. Он был собран так, как никогда раньше и серьезен настолько насколько вообще мог быть.

Себастьян: Но именно это вы и делаете, вам ведь так проще — быстрее найти убийцу, посадив невиновного человека и закрыть дело.

София: Я попрошу воздержаться от дерзости, которая сейчас ни к чему.

Себастьян: Разве я не прав?

София: Нет, но между твоим другом и Уве происходил конфликт, вследствии чего на теле умершего были довольно ощутимые следы от побоев, а это, знаешь ли, может многое говорить.

Себастьян: В таком случае, могу сказать вам, что тоже соучастник, потому что я был одним из тех людей, кого чертовски раздражал Уве Даммер.

София пробубнила себе под нос: Кого не спрошу, все, я вижу, прям обожали Уве Даммера.

Клаус: Себастьян! Воздержись от ядовитых комментариев, а вас попрошу, — сказал он и перевел взгляд на Софию, — не нужно давить на моего сына. Следуйте протоколу.

3

Показания Генри Майера [16 января, 12:57, допрос свидетеля провела комиссар полиции София Фишер]

Терпение Софии заканчивалось. Она не шибко сильно продвинулась в расследовании, что ее, конечно же, ничуть не радовало.

София: Генри, ты пострадавшее лицо, и будь Уве жив, то предстал бы перед законом. Понимаю, что тебе неприятно будет об этом говорить, но что ты помнишь?

Генри передернуло. Он дышал глубоко, чувствовал эхом отдающее в уши биение сердца. Он проглотил вязкую слюну, сжал пальцы в кулаки, и выдохнул сквозь зубы.

Генри: Помню как вошел в дом Краузе. Он казался мне таким большим и дискомфортным , я не хотел быть в этом месте, но мне пришлось.

София: Пришлось? Что ты имеешь ввиду?

Генри: Уве, он... Он творил разные вещи, ужасные вещи. Я помню только как ходил по особняку, искал кое-кого, но не мог..., — Генри почувствовал как ему сдавливает грудь от нехватки кислорода.

София: Тебе плохо? Может воды?

Генри: Не нужно, всё нормально. Я в норме. Так вот, я помню как оказался на втором этаже и открывал комнату за комнатой, пока не оказался в той, где меня поджидал Уве с его дружками.

София: Генри, он делал что-то ужасное, да? Что он сделал?

Генри: Он... Они затянули меня в комнату и захлопнули дверь, а затем мне в руку что-то укололи, и потом я отключился. Больше я ничего не помню.

София: Мне жаль, Генри.

София звучала не искренне, так подумал он. Генри считал, что ей важна была только информация, любая информация до которой только можно добраться.

Он сжал губы в тонкую полоску, снова возвращаясь к тем воспоминаниям, которые не давали ему спать, которые уничтожали его личность и его жизнь, которые изводили его вот уже какой день подряд.

4

Показания Томаса Ньюмана [16 января, 13:39, допрос свидетеля провела комиссар полиции София Фишер]

София чувствовала усталость и раздражение. Она понимала, что ученики, которых она допросила, знали больше, чем говорили. Не все, но некоторые из них, и их молчание выводило ее из себя. Она протянула руку к директору столу, взяла кувшин и налила себе воды, чтобы смочить горло.

Томас: Меня там не было, поэтому не понимаю почему я здесь.

София: Но ты всё равно можешь нам помочь определить убийцу.

Томас: Я только знаю, что Уве и Ханс были очень близки, а ещё я хочу сказать, — произнес Томас и на минуту замолчал, — Нет, ничего. Не уверен, что могу как-то помочь следствию.

София: Подожди, Томас, что ты хотел мне сказать?

Томас: Поговорите с Ирмой.

София: с фрау Келлерман?

Томас: Да. Она может рассказать вам много интересного.

5

Показания Ханса Залемана [16 января, 14:05, допрос свидетеля провела комиссар полиции София Фишер]

София: Ханс, я знаю, что вы с Уве были очень близки, возможно даже ближе, чем так могло казаться на первый взгляд. Что ты видел в ночь с двадцать второго на двадцать третье декабря?

Ханс бросил мимолетный взгляд на директора, затем на комиссара полиции, отрицательно помотал головой и весь как-то сгорбился, словно хотел слиться с мебелью в кабинете.

Ханс: Я могу отказаться отвечать?

София: Да, ты можешь, но... Ханс в чем причина?

Ханс: Я не хочу заново проживать весь этот ужас.

София: Ханс, мне очень жаль. Ты недавно потерял брата, а теперь ещё и друга. Даже не представляю, что ты чувствуешь в этот момент.

София перекинулась через весь стол, опустила руку на руку Ханса и слегка сжала ее в утешительном жесте. Ханс отстранился. Она поджала губы, не удовлетворившись произведенным эффектом.

Ханс: Вот именно, что не понимаете. Чего вы добиваетесь?

София: Справедливости. Ханс, я добиваюсь именно справедливости, чтобы ученики этой школы были в безопасности и им ничего не угрожало. Чтобы убийца получил по заслугам.

Ее яростный напор напряг Залемана. Он отвернулся, вперившись глазами в старинный книжный шкаф, что воздвигался до самого потолка, игнорируя настойчивый взгляд напротив.

Ханс: Справедливости не существует. Я помню взгляд брата перед смертью. Он смотрел отстраненно, словно уже знал, что не жилец. Я ведь даже... Я с ним не попрощался.

София: Мне...

Она хотела сказать "мне жаль", но не смогла. На этом допрос временно был приостановлен. Ученики знали, что их ещё и не раз вызовут в директорский кабинет и это лишь пауза.

6

Поле школьного стадиона уже давно утратило свой былой величавый вид, скрывшись под толстым слоем нетронутого, серого снега. Там, где когда-то зеленела трава, теперь высились безжизненные сугробы, а обледеневшие сетки на воротах застыли тяжелыми, колючими каскадами.Старые деревянные трибуны, краска на которых облупилась и пошла пузырями под коркой наста, скрывали под собой узкий лаз. В этом месте подростки чувствовали себя безнаказанными, когда могли спрятаться от грозных глаз фрау Шмидт. Земля здесь была скована льдом и припорошена колким снегом, сквозь который проглядывали вмерзшие окурки и обрывки оберток, а стены украшали инеистые признания в любви и нецензурные лозунги. Здесь всегда пахло застоявшимся холодом, ржавчиной и едким табачным дымом.

Йорг сидел на корточках, прислонившись спиной к холодной бетонной опоре. В этом полумраке его лицо освещалось лишь короткими, алыми вспышками тлеющей сигареты. Он держал ее двумя пальцами и каждый раз, когда он затягивался, свет выхватывал острые скулы и прищуренные глаза, в которых отражалась полоска света, пробивающаяся сквозь щели трибун. Рядом, почти касаясь его плеча, устроился Себастьян.

— Погода сегодня мерзопакостная, — Себастьян сжал зубами никотиновую палочку, глубоко затянулся, нахмурившись. Его раздражали крики, доносившиеся с поля. — И мы, похоже, единственные для кого это преграда. Вон, девятиклассникам очень даже весело. И как только их выпустили на промерзшее поле в такое время?

— Может они закаленные, либо же полнейшие психи, хотя, как я думаю, их особо никто и не спрашивал. Сам знаешь какой нрав у фрау Шмидт.

— Твоя правда, — Себастьян замолчал на какое-то время, а затем снова заговорил, — воздух города насквозь пропитан дерьмом, ароматными брецелями и человеческим потом. Жуть как воняет, невозможно дышать. А ещё знаешь что? Это дерьмо, оно въедается в кожу и не исчезает бесследно, не дает тебе нормально расправить грудь, и ты словно рыба, выброшенная на берег: барахтаешься, как в жопу ужаленный, ищешь помощи, пока тебя кто-нибудь не кинет обратно в воду, но помощь не приходит и ты захлёбываешься воздухом..

— Ого, да ты философ, — прокомментировал Йорг.

— Нет, это всего лишь жизнь, превращающая нас в поганых ублюдков с отсутствием моральных ценностей и нормами поведения, без малейшего шанса на спасение.

— Знаешь, я раньше никогда не задумывался о том, как мы ничтожны перед лицом смерти. Она не спрашивает хороший ли ты человек, не смотрит на то насколько ты успешен, сколько денег заработал, какие поступки совершал... Ей плевать. Мы все равны, когда умираем, — Йорг затушил сигарету об свой ботинок.

— И это я ещё философ? Скажи-ка мне, ты пьян?

— К сожалению нет, хотя, знаешь, ощущение такое, что уж лучше бы выпил.

— А наркота уже не вариант? — Себастьян явно насмехался.

— Ты же знаешь, я никогда не притрагивался к этой дряни и не собираюсь.

— Ладно, остынь, это всего лишь шутка, пусть и понятная только мне одному.

— Тебя ведь тоже волнует вопрос, которым сейчас задаются во всех этих районах: Максфорштадт, Альтштадт-Леель, Швабинг-Вест, Людвигсфорштадт-Изарфорштадт и Нойхаузен-Нимпенбург? — тихо спросил Йорг, сменив тему.

— Убивал ли Феликс Даммера?

— В точку.

Себастьян мельком бросил взгляд на поле, виднеющееся через щель трибуны. Девятиклассники перекрикивались между собой, гоняя мяч от одних ворот к другим.

— А ты сам как думаешь? Смог бы Феликс убить кого-то?

— Чисто в теории... Он не особенно ладил с людьми, — пробормотал Йорг.

— И он ненавидел Уве, это правда, — усмехнулся Себастьян, продолжив разглядывать учеников Мюнхенской школы.

— Всё же не веришь, что это он.

— Он мой друг, Адлер, и я лучше знаю на что он способен. Да, он не подарок, но уж точно не убийца, — процедил Себастьян, смяв окурок в руке и выбросив его себе под ноги.

— Ты какой-то нервный, тебе нужно немного остыть. Не все, кто попадается в твоё поле зрения, оказывается врагом. Да, я понимаю, ты злишься и ярость твоя холодная, жаждущая мести, но не нужно поддаваться негативным эмоциям. Они пожирают тебя и это видно невооруженным глазом. Где твоё спокойствие, Краузе?

Себастьян прокрутил в голове знакомый образ: оленьи карие глаза, непослушные кудрявые волосы и маленькое тельце. Помотав головой, он прогнал наваждение.

— Осталось в стенах школы.

— Хорошо, если это сделал не Феликс, то кто? — спросил Йорг, выуживая новую сигарету из пачки.

— А вот это предстоит нам узнать, — Себастьян поднялся на ноги, уже собираясь уходить, как вдруг услышал вопрос.

— О чём вы говорили с Софией?

— А вы?

— Не думаю, что тебе это будет интересно, — усмехнувшись ответил Йорг, бросив взгляд поверх плеча Себастьяна. Девятиклассники заканчивали с тренировкой, уходя в сторону раздевалок.

— А я думаю как раз таки наоборот.

— Она пыталась залезть в мою голову, а еще ее очень интересовала наша бывшая компашка и Генри Майер. Думаю, ты и без меня прекрасно догадываешься, что не просто так. Теперь София Фишер будет следить за нами, за каждым нашим шагом. Это напрягает.

— Знаю. Только вот комиссара полиции нам не хватало, — Себастьян тяжело вздохнул, а затем спросил, — а Ханс?

— А что он? — Йорг так и не поднес никотиновую палочку ко рту.

— Ну, ты виделся с ним?

— Сегодня? Нет. Он и раньше передо мной не отчитывался, а сейчас и вовсе не станет.

— Интересный ты человек, Йорг Адлер, — с улыбкой произнес Себастьян. — Ладно, мне пора, а то мать достала трезвонить. Наверняка у нее будет куча вопросов и одним из них: почему я всё ещё считаю Феликса своим лучшим другом.

— Знаешь, я тоже как-то задавался этим вопросом. Вы пиздецки разные.

— Сочту за комплимент. Ещё пересечемся.

— Конечно, топай уже.

7

Шины Порше завизжали у огромных ворот, а его владелец устало откинулся на спинку водительского сидения. Он понимал, что сейчас его ожидают долгие нравоучения матери, которая сегодня как назло дома. Какое-то время Себастьян сидел в машине, бросив мимолетный взгляд на свой телефон. Он так ждал смски от Феликса, но понимал, что темный экран не засветится, оповещая его о новом входящем сообщении. Эта мысль удручала его блондинистую голову.

Переступив порог родного дома, его встретили гробовой тишиной. Себастьян удивился, ожидая услышать неприятный тон не сулящий ничего хорошего, но ничего из этого не произошло. И только дойдя до собственной спальни, до него дошло, мать уже находилась в ней. Скрип двери заставил вздрогнуть одинокое тело, сидящее на постели юного Краузе.

— Мама, ты плачешь?

Мария быстро смахнула скользящую по щеке предательскую слезу, а затем повернулась лицом к сыну.

— Ничего от тебя не скроешь.

Себастьян посмотрел на правую руку матери, которой та сжимала их семейную фотографию. Он вздрогнул.

— Мам, всё хорошо? Я думал ты устроишь сцену, обвинишь меня в дружбе с убийцей.

— Дорогой, посмотри на меня, — прошептала она. — Разве я могу причинить боль своему сыну?

— Ну, хах, сложный вопрос, — задумчиво ответил он. — И не запретишь мне с ним видеться?

— Себастьян, к сожалению, этого хочу не я, а вершина закона, но если хочешь знать моё мнение, то сколько вас знаю, вы всегда были друзьями. Такое ощущение, что уже ими родились, и никто, тем более я, не в праве вас разлучить.

— Ого, — удивленно сказал Себастьян. — Вау.

Он молча принялся осматривать свою комнату. Всё те же серые стены, всё та же кровать, те же книги на полках, тот же компьютерный стол и кресло, в котором он часто проводил время за домашним заданием по вечерам, если только не пропадал где-то вне стен дома.

— Я не считаю, что этот бедный мальчик способен на убийство.

— Он бы никогда этого не сделал, — Себастьяну было важно это услышать.

— Но ты ведь точно от меня ничего скрываешь?

Мария крепче сжала в руке семейную фотографию, чтобы та сильнее подействовала на него, как подумал Себастьян. Будто этот снимок служил напоминанием о тех ценностях, которые чтились в их особняке.

— А что я могу скрывать? Я уже не маленький и отчитываться тоже не намерен. Конечно у меня будут секреты, но не такие, которые могли бы грозить мне тюрьмой.

— Ох, Себастьян, ну и язык у тебя.

"Без костей" хотела сказать она, но не стала. Она всматривалась в лицо сына и видела кардинальное сходство со своим мужем. Особенно, когда он так сильно хмурился и о чем-то усиленно размышлял. Мария улыбнулась своим мыслям, Себастьян, заметив это, вопросительно выгнул бровь, теперь она напоминала английскую букву V, только в перевернутом виде.

— Так, почему ты сидишь здесь, в моей комнате, с нашим семейным снимком?

Он затолкал руки в карманы брюк, прошел вглубь комнаты и остановился напротив матери, чтобы лучше ее видеть. Мария подняла уголки губ вверх, в подобии улыбки, но вот глаза ее были грустными.

— Твой отец сегодня не в духе, поэтому аккуратнее с ним. Не дерзи ему, хорошо?

— Тяжело же мне придется. Он сегодня дико выводил меня из себя своей надменностью и манией величия. Теперь ощущение такое, что заставит целовать ему ноги за его услугу.

Мария похлопала ладонью по кровати Себастьяна. Он понял намек, расположившись рядом. Какое-то время они молчали, не желая прерывать момент единения.

— Дорогой, твой отец знает, что он делает. Просто доверься ему и не перечь. Он делает всё для того, чтобы освободить Феликса от полицейских оков.

— Или же пытается насадить меня на крючок, чтобы я не смог отказать ему, когда он снова заведет свою шарманку, начнет всучивать мне семейные ценности и важность их соблюдения.

Мария коснулась его руки, а затем крепко сжала пальцы. Себастьян терпеть не мог, когда мать защищала не его, когда она заставляла его подчиниться воле отца. Бунтарская натура юного Краузе требовала освобождения и признания. Он хотел, чтобы в этом доме чтили его мнение и его интересы, но, увы, этому не суждено сбыться.

— Ты должен уважать своих родителей. Мы желаем только лучшего для тебя.

Себастьян криво усмехнулся, выдернув руку из руки матери, а затем скрипнула кровать, он поднялся на ноги и зашагал к выходу из собственного места обитания, напоследок обернувшись лицом к Марие. Помотав головой, он вышел из комнаты.